Тени правды
Это казалось странным, насколько тут было красиво.
После вони болота и напряжения в хижине ведьмы, поляна впереди выглядела как дар от богов. Усыпанная росой трава мерцала нефритом и золотом, а цветущие полевые цветы нежно склонялись под ветром, который, казалось, гудел в гармонии. Птицы щебетали. Пчёлы жужжали. Даже солнце согревало их спины.
Группа остановилась сразу за кромкой деревьев, щурясь на безмятежную поляну. Никто долго не говорил.
— Она… безопасна? — тихо сказал Юрко.
— Нет, — ответила Лыбидь.
Несмотря на это, она пошла первой.
Остальные последовали за ней, привлечённые странной тишиной, притягательным спокойствием.
В центре поляны стоял мирный пруд, его воды были настолько неподвижны, что идеально отражали небо и солнце.
И там — на его поверхности — отразилось зеркало.
Оно было таким же, как в хижине Бабы Яги.
Высокое. Окаймлённое отбеленным как пепел деревом и костью.
Они могли видеть хижину и самих себя, сидящих в ней, как будто у них была возможность смотреть на свои тела, спящие в реальном мире, с третьей точки зрения.
— Это... это внутри зеркала, — сказал Мефодий, подходя ближе.
В тот момент, когда слова слетели с его губ, иллюзия рухнула.
Небо исчезло.
Поляна растворилась в чернильной тьме.
Каждый из них остался один.
Мефодий оказался в соборе, высокие потолки которого были усыпаны свечами, но воздух вонял тленом. Иконы смотрели на него. Искажённые. Насмешливые.
С алтаря раздался голос:
— Знаешь ли ты «Его», или ты носишь «Его» имя, как доспехи?
Из темноты выступил священник. Его лицо было как у Мефодия.
— Ты молишься. Ты проповедуешь. Но ты не слушаешь. Ты распеваешь слова, которые не чувствуешь. Ты боишься того, чего не можешь объяснить. Язычник, ведьма, лес — они твои враги, потому что тебя научили, что они должны быть таковыми.
— Я служу свету! — крикнул Мефодий.
— Чьему свету? — усмехнулось его отражение. — Ты путаешь Бога со стенами. С приказами. Со страхом. Если бы Господь ходил по этим лесам, ты бы «Его» тоже сжёг?
Он рухнул на колени, необъяснимая сила, то ли его воля рухнула, то ли он сам того захотел.
— Тогда живи в любви. Живи ради неё и людей. Или умри в лицемерии.
Собор растворился в пепле.
— Или умри в лицемерии.
Лыбидь стояла среди деревьев, которые пульсировали древностью.
Женщины в одеждах из коры и костей кружили вокруг неё, молча.
Её бабушка шагнула вперёд, её руки были тёплыми.
— Ты когда-то воспевала имя Рода под звёздами, — сказала она. — Ты называла духов по именам. Теперь ты ни перед чем не склоняешься. Молишься небу. Ты боишься Мару. Ты не доверяешь Роду. Ты идёшь по срединному пути, который не принадлежит ни корню, ни небу.
— Я не отказалась от старых обычаев, — сказала Лыбидь, сжав кулаки. — Я изменила их. Мне пришлось выживать.
Предки окружили её.
— Ты помнишь, почему мы молились старым богам?
— Чтобы жить в равновесии.
— Тогда вернись к равновесию. Не лги себе и своей Вере!
Она поклонилась.
Лес обнял её, ветки как мамины объятья мягко укутали её.
Юрко стоял один в бесконечном тумане. Двигались фигуры. Тени наблюдали.
— Не подходите ко мне! — закричал он, сжимая кинжал.
— Ты маленький, — сказал голос. — Слабый. Всегда позади. Всегда испуганный.
Тень бросилась вперёд. Он закричал.
Затем другой голос — его собственный — прорезал туман.
«Хватит бежать».
Он посмотрел. Увидел самого себя.
Не испуганного. Не съёжившегося.
«Если ты здесь умрёшь, то умри стоя».
Он выпрямился. Поднял свой дрожащий лук. И пошёл вперёд.
Туман расступился.
Путь за Изумрудной поляной был не чем иным, как тенью, темнотой.
Кый слегка споткнулся, идя, как будто что-то всё ещё тянуло его за грудь. Его исцелённая рука дрожала не от боли, а от чего-то более глубокого — от тоски.
Лес снова открылся перед ним, и его окружил свет.
Он был один.
Он стоял на поле высоких подсолнухов, их головки были обращены к солнцу. Тёплый ветерок ласкал его светлые волосы. Ни тумана. Ни крови. Только покой.
— Кый.
Он обернулся.
Она стояла на краю поля.
Не как дух или Мавка, а целая — её волосы были заплетены в мягкие косы, руки сложены перед ней, глаза тёплые, как летние сумерки.
— Мама...
Он побежал к ней. Она раскрыла руки.
Пусть он и не знал её, но внутренне что-то подсказывало ему, что-то вызывало в нём тёплые чувства. Особенно после последних событий, где она не только смогла увидеть собственного сына спустя столько лет, но и защитить его.
Когда он добежал до неё, Соломия прижала его к себе. Он уткнулся лицом ей в плечо.
— Я так и не узнал тебя, — прошептал он. — По-настоящему.
Она погладила его по волосам.
— Ты знал достаточно. В библиотеке были мои книги. Отец, уверена, много рассказывал обо мне.
Он посмотрел на неё.
— Теперь расскажи мне больше. О себе, об отце, как там деревня?
Иногда на их лицах появлялись смех и улыбка.
Через некоторое время она снова заговорила.
— Время вышло.
Она ждала, что сын что-то скажет, но он оставался безмолвным в её объятиях.
Слёзы катились по его лицу.
Она улыбнулась.
— Мой сын, Кый, помни. Тебе не нужно всё понимать, — прошептала она. — Только верить в нечто… большее, чем твой страх.
— Я скучаю по тебе.
Она положила руку ему на грудь.
И когда он снова открыл глаза, он лежал на земле, вернувшись в лес.
Максим ничего не сказал, когда они вошли в прекрасную поляну. Затем его шаги пошатнулись.
Его зрение затуманилось.
Туман расступился вокруг него — и он оказался в снегу.
Та же самая поляна, где исчезла его жена.
Она снова была там.
Стояла к нему спиной, босиком, в струящемся белом платье.
— Стой, — позвал он, почти инстинктивно.
Она слегка повернула голову.
— Ты не последовал за мной в тот день.
— Я следовал. Я искал часами. Я никогда не прекращал.
— Но ты не нашёл меня.
Снег мягко падал вокруг них.
Он сделал шаг вперёд. Она исчезла.
И теперь Мартын стоял там — с вытащенным ножом, широко раскрытыми глазами, кровь лилась из его шеи.
— Ты был слишком медленным.
Руки Максима дрожали.
— Нет… я пытался. Я сражался…
— Ты боялся. Ты был слишком медленным.
Он рухнул на колени.
— Я должен был спасти вас обоих.
Снег превратился в речную воду. Мавка снова нависла, подняв руку. Вода превратилась в лезвия.
Максим не двигался.
Затем он прошептал:
— Больше никаких сожалений.
Лезвие ударило —
И безвредно прошло сквозь него.
Видение исчезло.
И он снова стоял в лесу.
Иллюзии зеркала, возможно, и разбилась — но его осколки теперь жили в каждом из них.
Правда, от которой они больше не могли бежать.
И впереди проклятый путь вёл всё глубже в пробуждающееся сердце леса.
Воздух изменился.
Не только в температуре — но и в весе, во вкусе. Лес, казалось, сжимался вокруг них, вдавливая свои корни и тени в их кости. Каждый звук раздавался слишком долго и громко. Каждый шёпот казался слишком близким.
Юрко держал старый фонарь, который Баба Яга дала ему со словами: «Он тебе понадобится».
Группа теперь шла на расстоянии друг от друга.
Максим впереди, Кый ближе к середине, Мефодий тащился позади медленными, обдуманными шагами. Лыбидь вела группу впереди. Она почти не говорила с тех пор, как побывала в проклятом зеркальном царстве.
Мефодий наконец нарушил молчание.
— Ты так и не покаялась.
Лыбидь не оглянулась.
— Нет.
— После всего, что ты видела? Утопленников, проклятых, зеркало? Ты всё ещё цепляешься за эти старые обряды, за эти корни?
Она остановилась.
— Что ты хочешь, чтобы я сказала?
— Что ты была неправа, — сказал он. — Что Род больше не твой бог. Что ты готова бороться с этой тьмой с нами, а не рядом с ней.
Она повернулась.
Её глаза не были ни злыми. Ни холодными.
Они были уставшими.
— Я борюсь с ней, — сказала она. — Я пролила кровь. Я потеряла сон. Я видела, как умирают мои друзья. Я встретилась со своими предками в этом зеркале. И я видела, что они не были злы... они ждали. Ждали кого-то, кто знает обе стороны монеты.
— Ты говоришь, как еретичка.
— Я говорю, как кто-то, кто перестал быть ребёнком.
Их противостояние привлекло остальных в круг.
Юрко нервно ёрзал, переводя взгляд с одного на другого. Щек стоял со скрещёнными руками, нечитаемый. Кый смотрел на Мефодия сузив глаза.
— Ты думаешь, свет только твой? — спросил Кый. — Ты думаешь, Бог предпочитает твои молитвы, потому что они произносятся в каменных залах, а не шепчутся под деревьями?
Челюсть Мефодия сжалась.
— Я думаю, что чистота имеет значение. Порядок. Истина.
— Ты думаешь, истина не может расти в грязи? — спросила Лыбидь. — Не может ходить босиком, или носить мох, или кость?
Напряжение трещало, как сухие дрова.
— Хватит, — сказал Максим, вставая между ними. — Лес и так пытается нас разделить. Не помогайте ему.
Что-то изменилось.
Зеркало не просто показало их правду.
Оно ослабило их маски.
Когда они возобновили движение, воздух стал холоднее. Туман начал закручиваться в формы, которые шептали, как знакомые голоса.
И где-то — прямо впереди — лес улыбался.