Плач Мавки

Воздух в Мирном с каждым днем становился всё тяжелее, гнетущая тяжесть давила на сердца жителей. Шёпот из Затопленного Леса стал более резким, а река, что протекала через деревню, теперь мерцала неестественным блеском, отражая бледный свет убывающей луны.

А потом начали пропадать дети.

Первым был Сашко, семилетний мальчик с ненасытным любопытством. Его мать разрешила ему играть у кромки реки, пока вешала бельё. Когда она обернулась, его уже не было. Всё, что осталось, — один башмачок, опасно балансирующий на мшистом камне, и едва заметные круги, расходившиеся по воде.

После третьего исчезновения деревня была на грани истерики. Родители крепко держали своих детей, запрещая им покидать безопасные пределы своих домов. Но страх умело просачивался сквозь щели, проникая в каждую тень и шёпот молитвы.

Церковь стала убежищем.

Затем слухи распространились деревней.

— Она пришла за ними, — бормотала Галина, её голос дрожал, когда она говорила с собравшимися на площади женщинами. — Мавка. Утопленница. Говорят, она поёт детям, заманивая их в воду.

Лыбидь услышала разговор и подошла к ним, оставив дьякона сидеть одного у костра. Она слышала сказки о Мавке с детства — духи женщин, трагически погибших, часто в воде, и привязанных к местам своей смерти. Говорили, что они мстительны, а их скорбь превратилась в злобу.

— Мы не знаем, что это Мавка, — сказала она, входя в круг. — Это может быть что-то другое — кто-то, кто пользуется нашим страхом.

Глаза Галины были широко раскрыты от паники.

— И что ещё это может быть, целительница? Лес движется, река поёт, а наши дети исчезают. Какое ещё доказательство тебе нужно?

Прежде чем Лыбидь успела ответить, по воздуху разнеслась низкая, заунывная мелодия. Она доносилась со стороны реки, мягкая и напевная, но невыносимо печальная. Женщины замерли, их лица побледнели.

— Она поёт, — прошептала одна. — Она зовёт их снова.

Решимость Лыбидь окрепла. Она развернулась и побежала, её ноги отбивали ритм по земле, пока она направлялась к реке. Она чувствовала, как песня тянет её, каждая нота обвивалась вокруг неё, как шелковая нить.

Когда она достигла берега, мелодия прекратилась. Вода была спокойной, лунный свет отбрасывал зловещие тени на её поверхность. Лыбидь осмотрела местность, её дыхание было прерывистым.

— Покажись, — потребовала она, её голос дрожал, но был решительным.

На мгновение воцарилась тишина. Затем вода заволновалась. Начала появляться фигура — женщина со струящимися волосами, которые мерцали, как мокрый шёлк. Её бледная кожа, казалось, светилась в лунном свете, а глаза были глубокого, неземного зелёного цвета.

— Ты звала меня, — сказала Мавка, её голос был таким же скорбным, как и её песня.

Лыбидь отступила на шаг, её сердце колотилось в груди.

— Я? З-зачем?

Мавка склонила голову, её выражение лица было смесью печали и гнева.

— Они тянутся ко мне, как я была притянута к этой участи. Жадность твоего народа привязала меня к этой реке, моя боль вечна. Я пою не чтобы навредить, а чтобы оплакать.

— Тогда отпусти их, — умоляла Лыбидь. — Они невинны.

— Невинность не избавляет от грехов прошлого, — ответила Мавка, её голос поднялся, как прилив. — Земля, по которой ты ходишь, была отнята, её равновесие нарушено. Дети приходят ко мне, потому что слышат то, что не слышишь ты.

Лыбидь ощутила, как по ней пробежал холод.

— Должен быть способ покончить с этим. Скажи мне, что можно сделать.

Глаза Мавки смягчились на короткое мгновение.

— Есть способ, но цена высока. «Она» говорит: верни украденное. Восстанови то, что было сломано. Только тогда песня закончится.

Прежде чем Лыбидь успела ответить, она услышала шаги позади себя. Мавка растворилась в воде, её образ исчез, как разбитое отражение. Шёпот вернулся, громче и настойчивее, словно лес и река сговорились.

Кто-то положил ей руку на плечо. Это был Дьякон Мефодий.

Она уткнулась ему в грудь, рыдая.

Дьякон обнял её. Его улыбка, казалось, могла успокоить и осветить кого угодно и что угодно.

— Позволь мне, — он вытащил старый тупой нож. Лыбидь инстинктивно отстранилась от него.

На его пальце появилась кровь. Капли крови Мефодия спокойным ручейком упали в реку.

Он сказал себе под нос с закрытыми глазами, обхватив рукой серебряный крест:

— Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae; Et in Iesum Christum, Filium eius unicum... Credo in Spiritum Sanctum, sanctam Ecclesiam catholicam, Sanctorum communionem, remissionem peccatorum, carnis resurrectionem, vitam aeternam. Аминь.

Золотое сияние покрыло воду, отгоняя злой туман и шёпот. Тёмные корни деревьев, которые двигались, угрожая поглотить всё больше и больше земли, остановились.

Лыбидь смотрела на него, заворожённая.

— Даже растениям нужна вода, — он посмотрел на неё серьёзно, — Если мы сможем добраться до истока реки, которая пронизывает и питает проклятый лес, мы сможем освятить всю землю по Константинопольскому образу.

— О-отец, — сказала она неуверенно. — Это действительно возможно?

— Дитя, у тебя несравненная смелость, и с нашей верой мы сможем остановить это. Станешь ли ты моим и Христовым крестоносцем?

---

Библиотека в Мирном была пережитком прошлого, разрушающимся зданием, спрятанным на окраине деревни. Немногие осмеливались войти в неё теперь; её пыльные полки были заполнены забытыми знаниями, пахнущими плесенью и тленом. Кый, сын библиотекаря, почувствовал, что его тянет туда, движимый отчаянной потребностью понять ужасы, постигшие их дом.

Он был не очень высокого роста, чуть выше четвёртой полки книжных шкафов, поэтому очень часто он вставал на цыпочки ради того, чтобы что-то достать с верхних полок.

Церковь и библиотека были двумя его любимыми местами в деревне.

Шёпот плача Мавки преследовал его сны. Каждую ночь он видел бледное, скорбное лицо речного духа, её голос сплетал рассказы о потере и ярости, которые заставляли его задыхаться при пробуждении. Что-то в её словах не давало ему покоя: «Верни украденное. Восстанови то, что было сломано».

Вооружившись мерцающим масляным фонарём, который он получил от дьякона Мефодия, Кый толкнул скрипучую дверь библиотеки. Воздух внутри был густым и гнетущим, тяжёлым от летнего запустения. Тени плясали по стенам, пока его фонарь покачивался, а слабый запах чернил и состаренного пергамента проникал в его чувства.

— Кый, я сейчас вернусь, — раздался голос его отца за книжными полками. — Не выходи, пока я не вернусь.

Он направился вглубь, где хранились самые старые записи. Полки здесь были искривлены от времени, а книги и свитки покрыты тонким слоем пыли. Кый провёл пальцами по корешкам, просматривая названия, которые ничего не значили для него, — пока он не увидел это.

Книга в кожаном переплёте, её обложка потрескалась и выцвела, лежала на вершине шаткой стопки бумаг. На её поверхности был вытиснен символ, который он узнал по резьбе возле Затопленного Леса: полумесяц, окружённый зазубренными линиями, напоминающими корни или вены.

Кый замялся, его пульс участился. Он протянул руку и открыл книгу, её ломкие страницы зашуршали в знак протеста. Текст был написан архаичным шрифтом, но иллюстрации говорили о многом.

Были изображения леса, каким он был когда-то, пышным и ярким, изобилующим жизнью. Затем следовали изображения поселенцев, рубящих деревья, строящих дома и отводящих реку. Равновесие было нарушено, и вместе с ним пришло проклятие.

У Кыйя перехватило дыхание, когда он перевернул страницу, заполненную символами и странными заклинаниями. В её центре был рисунок фигуры — наполовину человека, наполовину духа — привязанной к реке. Её глаза были пусты, рот открыт в беззвучном крике. Под ним была одна фраза, написанная неровными, торопливыми буквами:

«Она плачет по тому, что было украдено. Лес требует своего».

— «Требует своего», — прошептал Кый, слова пробирали его до костей.

Шорох нарушил тишину, и Кый замер. Пламя фонаря яростно задрожало, отбрасывая длинные, извилистые тени по комнате.

— Кто здесь? — позвал он, его голос дрогнул.

Шорох становился громче, ближе, пока, казалось, не окружил его. Кый крепко сжал книгу, его костяшки пальцев побелели. По библиотеке пронёсся холодный ветерок, принося с собой слабый запах сырой земли и тлена.

Краем глаза он увидел движение — фигуру, окутанную тьмой, её очертания были неясны, но глубоко неправильны. Она застыла на краю света, её присутствие заставило Кыйя содрогнуться.

— Тебе не следовало здесь быть, — прохрипела фигура, её голос был низким и хриплым, как будто камни тёрлись друг о друга.

У Кыйя пересохло во рту.

— Кто ты?

Фигура не ответила. Вместо этого она протянула костлявую руку, указывая на книгу в руке Кыйя.

— То, что ты держишь, принесёт погибель, — прошипела она. — Оставь лес «Её» участи.

Кый покачал головой, прижимая книгу крепче.

— Я не могу. Дети... деревня... они в опасности. Мне нужно знать, как это остановить.

Форма фигуры изменилась, становясь менее человеческой с каждой секундой. Её лицо расплавилось в пустоту извивающихся теней, и её голос исказился.

— Это не остановить. Ты вмешиваешься в то, чего не можешь понять. Лес помнит. Река помнит. И теперь они будут помнить тебя.

С гортанным криком фигура бросилась вперёд, но Кый споткнулся назад, опрокинув стопку книг. Фонарь с выгравированным крестом упал, его пламя погасло, но тут же загорелось вновь. Свет разлился по комнате, и фигура отпрянула, её форма растворилась в водовороте тумана, который просочился в щели пола.

С колотящимся сердцем Кый вскочил на ноги, сжимая древнюю книгу, как будто это была спасательная шлюпка. Он выбежал из библиотеки, дверь с грохотом захлопнулась за ним.

Снаружи ночной воздух был прохладным и неподвижным, но Кый не мог избавиться от ощущения, что за ним наблюдают. Он оглянулся на библиотеку, её окна были тёмными и пустыми.

Когда он достиг дома Лыбидь, он ворвался в дверь, застав её врасплох, когда она склонилась над травами и мазями за кухонным столом.

— Кый? — спросила она, поднимаясь на ноги. — Что случилось?

Кый положил книгу на стол, его руки дрожали.

— Я нашёл это в библиотеке. Это объясняет лес — проклятие. Но... что-то было там. Что-то, что не хотело, чтобы я это нашёл.

Лыбидь уставилась на книгу, её лоб нахмурился. Она протянула руку и открыла её, её глаза пробежались по страницам. Пока она читала, её лицо побледнело.

— Это... это древняя... языческая книга, — пробормотала она. — Она старше самой деревни.

Кый кивнул, его голос был едва слышен.

— И она сердита.

Бледная, изящная рука легла на обложку книги.

Парень вздрогнул.

Они обменялись взглядами.

— Дьякон! — словно холодная вода в жаркий день, волна облегчения накрыла Кыйя.

— Ты не говорила мне, что понимаешь писания еретиков, — его голос был разочарованным.

— Моя бабушка была язычницей. Верующей Рода. И я всё ещё несу на себе тяжесть наших верований.