Разбудить Спящую Красавицу!

Последний тоннель привёл их в пещеру, не похожую ни на что из виденного ими раньше.

Они вошли в обширный, полый зал, где сам воздух сгибался вокруг тишины. Ни ветра. Ни капающей воды. Просто неподвижность — как будто время было изгнано.

В центре была Она.

Мара.

Её форма была колоссальной, свернувшаяся во сне, как гора, погруженная в почву. Она не была ни камнем, ни плотью — существо из коры, костей и тени, её тело было искривлено и запутано в ветвях, толстых, как башни. Корни обвились вокруг её конечностей, некоторые — яркие, зелёные и живые. Другие — чёрные, узловатые, гниющие — пульсировали неестественной порчей.

Листья украшали её волосы, как умирающая корона.

И хотя она спала, её присутствие наполняло зал.

Они чувствовали её.

Не разум. Не голос.

Тяжесть.

Давление в лёгких, холод в венах, как будто сама смерть дышала под землёй.

Хорыв опустился на одно колено, склонив голову.

— Я никогда не думал, что снова здесь окажусь.

Он повернулся к Лыбидь.

— Спроси его. Рода. Должен быть ритуал… чтобы ослабить печать, по крайней мере.

Лыбидь сжала Посох Зелени и прошептала молитву — тихую, древнюю, произнесённую на языке, который отдавался эхом в камне.

Но ничего не произошло.

Голос Хорыва был тихим.

— Ах, да. Это не сработает. Печать не просто держит её внутри — она не пропускает ничего другого. Включая голоса богов.

Они стояли в тишине, пока Хорыв не посмотрел на Мефодия.

— Какой был твой план?

Мефодий шагнул вперёд, с Библией в руке.

— Мы должны были освятить устье реки. Позволить Благословенным Водам течь через корни. Позволить им нести Его свет в её тело. Создать божественную сеть. Освящённый тигель.

Он замолчал.

— Lumen Conflagratio — святое возгорание света.

Хорыв медленно кивнул.

— Хм, прямо как Константинополь… Это может сработать, — сказал он. — Но не одним только Писанием и молитвами. Этот ритуал… ему нужен якорь. Тело божественной сущности. Мученик.

Он посмотрел на Мефодия, который был шокирован тем, как много знал Хорыв.

— Твоё.

Лыбидь ахнула.

— Должен быть другой способ.

Мефодий не вздрогнул.

— Если моя смерть очистит эту землю… если моя жертва дарует ей покой, пусть будет так.

Он открыл Библию.

Латынь была сначала тихой, затем стала сильнее. Молитва настолько древняя, что даже святые могли забыть её.

— Fiat voluntas Tua, sicut in caelo, et in terra…

Руны на стенах загорались одна за другой.

Посох светился.

И затем весь зал наполнился светом.

Тёплым.

Ослепляющим.

Тем видом света, который осмеливался отбросить назад смерть.

Зал пульсировал священным сиянием.

Сияние от молитвы Мефодия сузилось, складываясь в себя — спиралью, сгущаясь — пока не стало лучом, а затем искрой, и наконец, одной, сияющей точкой на его кресте, свисающем с шеи.

Из этой сингулярности что-то сформировалось.

Серебряный крест, который теперь был испещрён латинскими словами, мягко опустился в руки Мефодия. Вместо красного камня, в его центре покоился маленький, кристаллический флакон, размером едва ли с палец.

Внутри мерцала капля чего-то слишком яркого, чтобы назвать это жидкостью — святой свет, живой, гудящий теплом, которое отталкивало саму смерть.

Голос Мефодия прозвучал с торжественным благоговением:

— Не моя кровь. Не мои кости. У нас уже есть божественная жертва…

Он высоко поднял крест.

— …кровь «Его» Сына.

Последовала тишина.

Хорыв долго смотрел. Затем он медленно выдохнул.

— Ясно, — пробормотал он.

Мефодий положил замысловатый золотой крест внутрь Библии.

Он выпрямился и повернулся к остальным.

— Пойдём. Мы должны покинуть это место. Пусть она пока отдыхает. Даже потревоженная, она не проснётся, пока печать не треснет.

Он жестом указал на путь, по которому они пришли. Тоннель слабо пульсировал, как будто отвечая на его приказ.

— Давайте поговорим там, где стены не слушают.

Они последовали за ним, отступая из зала, божественный свет всё ещё отдавался эхом в их костях.

Снаружи дыхание пещеры уступило место лесной тени и ночному небу. Волк Бабы Яги наблюдал со скалы, его уши подёргивались, но он не двигался.

Хорыв повернулся к ним, когда они стояли среди камня и корней.

— У вас есть три дня, — сказал он.

Он медленно расхаживал.

— За это время вы должны восстановиться. Отточить навыки с тем, что вам было дано. И научиться владеть этим не как инструментами — а как продолжениями вашей души.

Он кивнул Лыбидь, посох в её руке теперь мягко пульсировал.

— Контролировать жизнь — это не значит доминировать. Это значит слушать и повелевать с осторожностью.

Он повернулся к Максиму.

— Ты несёшь оружие, созданное для святых из кости и бронзы. Они помнят каждый шрам. Они ожидают дисциплины.

К Юрку:

— Этот арбалет был сделан из проклятых духов. Он питается мертвецами. Научись целиться не со страхом — а с убеждением. Или он отскочит от тебя.

Он остановился перед Щеком, задержавшись.

— Ты… не тот, кем кажешься. И, возможно, в этом твоя сила. Или твоя погибель. В любом случае… Ты будешь тренироваться сам.

Затем он повернулся к Кыйю.

— Хм, твой случай довольно особенный… Ты обладаешь двумя силами, как и я.

Он посмотрел на небо, верхушки деревьев шевелились.

— Три дня. И либо она останется похороненной — либо мы все присоединимся к её сну.

Хорыв стоял на участке почвы.

— Хорошо, — объявил он, широко раскинув руки. — Давайте посмотрим, чему вы на самом деле научились.

Земля задрожала.

Из корней и костей леса он призвал фигуры — из коры, камня и древней ярости. Вирии, так он их назвал: славянские духи-хранители, искажённые столетиями забвения и забытого поклонения. Наполовину полые, наполовину пламя, их тела мерцали, как сухой пепел и змеиный дым.

Роща раскололась на отдельные территории, каждая из которых была приспособлена для своего испытуемого.

Он повернулся сначала к Юрку.

Деревья расступились, образовав густой тир из движущихся стволов, мелькающих теневых мишеней и спиральных лиан. Арбалет в руках Юрко задрожал.

— Твоё оружие пока что полно, — сказал Хорыв. — Не беспокойся о болтах — оно питается проклятыми. В лесу всё ещё бродят множество Навь и Мавок. Отправляйся на охоту, если иссякнут стрелы.

Он взъерошил мех ждущего волка, который сидел рядом с ним, как гордый конь.

— А этот — твои новые ноги. Ты самый медленный среди них, Юрко. Но самый талантливый. Тебе нужно будет скакать и стрелять, если хочешь остаться в живых.

Волк гавкнул и завилял хвостом.

Юрко посмотрел и на волка, и на арбалет, неуверенно, — но кивнул.

Хорыв двинулся дальше.

К Лыбидь и Максиму он поднял обе руки. Перед ними вырвался камень — големы, созданные из гнилого дерева. Они шипели и щёлкали, как умирающие деревья.

— Ваше испытание просто, — сказал Хорыв. — Убейте их, прежде чем они вас.

Корни сдвинулись, создав арену. Пламя мерцало по краям.

Он разделил их естественной оградой из роз с острыми шипами.

Затем он повернулся к Кыйю, целенаправленно проходя мимо Щека и Мефодия.

— Ты, — сказал Хорыв, скрестив руки, — самый странный из них всех.

Кый моргнул.

— Я чувствую две истины. Свет и воду. Благословение «Его» Сына — и прикосновение Даны.

Хорыв обошёл его.

— Я не знаю, — честно сказал Кый. — Моя мама — она…

Хорыв мягко поднял руку.

— Я знаю. Ничто в этом лесу не ускользнёт от меня.

Он вернулся в центр.

— Ты молился Дане с тех пор?

Кый покачал головой.

— Я сделал это один раз. Она была… в ярости. Моей верой в Бога.

Хорыв вздохнул.

— Ну что ж. Вера — ревнивая вещь.

Он посмотрел на небо.

— Идём, — сказал он. — Пусть остальные пока тренируются. Нам с тобой нужно поговорить.

Они отошли от поляны, в тихий участок деревьев, откуда открывался вид на покрытый мхом склон. Звук далёкого лязга оружия и проклятых стрел затих позади них.

Хорыв сел на камень, жестом приглашая Кыйя сделать то же самое.

— В тебе есть что-то — то, что я видел однажды. В себе.

Кый моргнул.

— В вас?

— Я служил двум силам, как я уже упоминал, — сказал Хорыв, сложив руки. — Жизни и смерти. Роду и Маре. Мало кто знает об этом. Но это правда.

Он посмотрел на крону.

— Я основал Мирный с благословения Мары. Она давала покой. Отдых. Достоинство в завершениях. И за это я давал ей молитвы и тишину.

Кый оставался неподвижным.

— Но когда она изменилась… когда она начала жаждать всего… я знал, что её нельзя оставлять без присмотра. Я помог запечатать её. И за это Род дал мне жизнь. Корни. Дыхание. Природу.

Кый прошептал:

— Значит, ты был «Её» священником?

Он вздохнул.

— Вроде того. Я стал парадоксом. Священником смерти, сосудом жизни.

Хорыв повернулся к нему с ищущими глазами.

— У тебя тоже два дара. Свет и вода. От «Него» и от Даны.

Он наклонился вперёд.

— Никакая богиня или бог не любит делиться. Но попробуй ещё раз. Дана была по разные стороны с Марой, ты можешь использовать это.

Кый колебался.

Затем кивнул.

Он подошёл к ближайшему ручью. Встав на колени, он опустил руку в холодную воду.

— Дана, — прошептал он. — Богиня річок та струмків, втілення усієї води. Покровительниця Русалчиного Великодня. Я шукаю твого благословення. Я шукаю твоєї милість для боротьби з Марою.

Вода замерцала.

Ни голоса. Ни ветра.

Только чувство позволения, тихое и торжественное.

Поток двинулся вверх по его руке.

Свет переплелся с жидкостью.

— Своенравная, обиделась, что ли, — ухмыльнулся Хорыв. — Прямо как Яга в молодости, ха-ха.

Кый встал, его сердце бешено колотилось. Он сосредоточился — и камни поблизости поднялись, вода поднимала их, как дыхание под крыльями. Он позволил им снова упасть, ухмыляясь.

---

Прошли часы.

Остальные вернулись — измождённые. Оружие безвольно висело в руке, одежда рваная, кожа в синяках.

Они собрались у костра, глядя на свои пустые сумки.

Юрко пробормотал:

— Хлеба нет, а есть-то хочется!

Пусть их тела были благословлены божественной клятвой, еда в этот список, похоже, не подпадала.

Из-за недавней встречи с проклятой водой у них закончилась пища пригодная для употребления.

Хорыв усмехнулся.

Он постучал по земле.

Корни скрутились, выталкивая вверх фрукты и овощи: светящиеся ягоды, дикая зелень, яблоки, наполненные соком.

Лыбидь уставилась на дары.

— Просто… вот так?

Хорыв усмехнулся и бросил на неё косой взгляд.

— Ты владеешь благословением Рода уже несколько дней, а даже свёклу не вырастила. Девочка, тебе не хватает креативности и воображения.

Когда группа закончила есть собранную пищу, тёплую от земли и согревающую их усталые кости, Хорыв встал, стряхивая мох и грязи с рук.

— Больше никаких тренировок сегодня, — сказал он, его голос нёс странное тепло. — Отдыхайте. Кушайте. Спите. Завтра будет сложнее.

Они обменялись усталыми, удивлёнными взглядами. Даже Максим не стал спорить. Костёр трещал, и на этот раз лес оставался тихим. Тень Мары казалась далёкой, убаюканной от тревожных снов.

Время, как всегда, текло в темноте, но голос Хорыва разбудил их подняться на второй день. Голос Хорыва вывел их из отдыха.

— День второй, — сказал он, скрестив руки. — Сегодня вы сражаетесь парами. Учитесь полагаться. Учитесь следовать за друг другом.

Он указал своими тонкими бледными пальцами.

— Максим и Лыбидь. Вы первые.

Они кивнули друг другу, неуверенные, но готовые.

— Кый и Юрко. Вы двое вторая группа.

Юрко кивнул Кыйю, пока волк подошёл к нему. Зверь опустился, позволяя Юрко с привычной лёгкостью сесть на него. Молодец держал арбалет наготове.

Хорыв повернулся к последней паре.

— Мефодий и Щек.

Щек хрустнул шеей.

Прежде чем они успели встать в строй, земля разверзлась.

Из теней появились чудовища — но не Мавки и не Нави.

Вовкулаки, с клочковатой шерстью и красными от ненависти глазами, ползли вперёд на когтистых лапах.

Потерчата, призрачные дети с искривлёнными, утопленными лицами, жутко хихикали, танцуя по краям.

С деревьев взирали Лисовики — испорченные лесные духи, окутанные гниющими листьями, с рогами, как у мёртвых ветвей.

Хорыв ударил кулаком по земле.

Стены из роз, колючих лиан выросли из земли, разделяя группу на три арены.

— Тренируйтесь, — сказал он. — Или умрите.