Запечатанное чудовище (1)

В голосе Клем звучало неподдельное замешательство. Матис с недоумением всмотрелся в её лицо. Она даже нахмурилась, беспокойно водя взглядом из стороны в сторону; в её выражении смешались любопытство и что-то, похожее на неприязнь.

— А, капитан! Это и есть чудовище? Они и правда вот так выглядят?

Когда Асидео вместе с рыцарями подошёл к месту печати, Клем отпустила руку Матиса и тут же бросилась к нему. Асидео сперва посмотрел на её растерянное лицо, затем на запечатанное чудовище и снова перевёл взгляд на Клем. Наконец медленно кивнул. Некоторое время Клем молча смотрела на него, но вскоре её взгляд вновь вернулся к чудовищу. Посреди глухого леса, у входа в пещеру, внутри огромной ледяной глыбы, казавшееся ещё больше из-за преломления льда, стояло чудовище. Вживую Клем видела чудовище впервые, но храмовые фрески и учебные иллюстрации показывали их предостаточно. И всё же то, что сейчас стояло перед её глазами, слишком отличалось от привычных изображений.

— Но оно слишком… Человеческое.

Существо было чёрным, будто его с головы до ног засыпали пеплом. Несколько голов и конечностей уродливо переплетались между собой. И всё же в нём отчётливо угадывались человеческие очертания.

— Какой бы ни была форма, это всё равно чудовище. — Асидео произнёс это тихо, с едва скрываемой горечью.

Клем подняла на него взгляд, будто спрашивая: «Что это значит?» Но Асидео лишь коротко развернулся вполоборота и отошёл в сторону. Как раз в этот момент прибыл местный владыка, маркиз Фрагмен, и Асидео естественно направился ему навстречу.

Тем временем к Клем, недовольно сверлившей взглядом печать, и неотрывно наблюдавшему за ней Матису подошёл адъютант Поне, пытаясь увести их подальше от места запечатывания. С немалым трудом. Отчасти дело было в том, что телосложением он уступал другим рыцарям, но настоящая причина крылась в самой Клем, безостановочно осыпавшей Поне вопросами с такой скоростью, что у того уже звенело в ушах. 

Благодарно кивнув адъютанту, Асидео вместе с маркизом подошёл ближе к печати. Теперь они отчётливо увидели струйки воды, стекавшие по поверхности льда.

— Лёд растаял куда сильнее, чем я ожидал. В таком состоянии даже жрецам местного храма не составило бы труда оценить ситуацию. Что произошло?

— Ох, и не спрашивай. Ещё несколько дней назад лёд был вдвое толще. Кто ж мог подумать, что он так внезапно начнёт таять? Такими темпами эта тварь, чего доброго, уже завтра вырвется наружу.

Маркиз нервно тряхнул головой. Когда в ледяной поверхности отразилось его испуганное лицо, выражение его стало ещё мрачнее.

Даже сквозь тающий лёд едва ощутимо просачивалась аура чудовища, и лицо Асидео тоже помрачнело.

— Вы точно знаете, сколько дней прошло с тех пор, как лёд начал так таять?

— Впервые мне доложили об этом пять дней назад. Но ещё три дня назад почти ничего не менялось. Жрецы даже говорили, что больше не чувствуют никакой ауры. Потому мы и обратились в столичный храм, попросили провести более точную проверку. А пока вы добирались, оно вдруг начало таять вот так.

— Понятно. И правда… Здесь что-то не так.

Судя по воде, ручьями стекавшей вниз, маркиз явно не преувеличивал, существовала вероятность, что печать падёт уже завтра. Вместо того чтобы наблюдать за происходящим из замка, разумнее разбить лагерь здесь и несколько дней сторожить печать на месте. В этот момент Асидео вырвало из раздумий ощущение, будто кто-то тянет его за одежду. Оказалось, незаметно подошедшая Клем уже дёргала его за рукав. Упустивший её адъютант подошёл следом с усталым видом, и Асидео лишь коротко кивнул, показывая, что всё в порядке. Маркиз тоже ничего не сказал, только перевёл взгляд на Клем. Всё-таки её статус святой стоял выше, и делать замечание за подобное вмешательство никто не решался.

— Говорят, это чудовище запечатали больше семидесяти лет назад! Но тогда же в правикоре ещё не вывели цветок тимопон, а значит, люди не могли превращаться в чудовищ. Тогда почему оно выглядит как человек?

Асидео намеренно избегал этой темы, ему не хотелось рассказывать о столь мрачных вещах. Но Клем неожиданно задала слишком проницательный вопрос. Раз уж спросила прямо, отмалчиваться больше не выйдет. В начале трёхсотых годов религию правикор основал первый чёрный маг, Даймониум, последователь злого божества Абраксаса. Правикор проводил жестокие эксперименты над живыми существами, и в конце концов появился тимопон, цветок скверны, позволявший магам навсегда обрести способность пользоваться тёмной магией. Было общеизвестно: если этот цветок принимал обычный человек, не владевший магией, его тело не выдерживало, и человек обращался в чудовище. Однако люди превращались в чудовищ и задолго до этого.

— И зачем только хранитель великого храма решил показать вам подобное уже сейчас…

Асидео с горечью пробормотал это себе под нос. Клем, требуя немедленного ответа, вцепилась в край его одежды, а затем принялась шарить взглядом по его поясу в поисках блокнота. Свой собственный, который обычно носила на шее, она сняла, пока лежала без дела, мешался, а потом так и оставила в карете. Но личные вещи Асидео всё ещё оставались в багажном отсеке, так что блокнота при нём не оказалось. Перехватив обе руки Клем, всё ещё не желавшей отступать, он слегка наклонился, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

— …Об этом мало кто знает, но изначально чудовища произошли от людей.

Асидео повернул голову, собираясь попросить передать сказанное, но Матис уже стоял рядом, нахмурившись. 

Не чудовища развратили людей, люди сами пали и стали чудовищами. Мысль настолько немыслимая, что мало кто осмелился бы даже допустить её.

— Ну говори уже! Что сказал капитан?

Высвободив руки из хватки Асидео, Клем почти схватила Матиса за ворот и встряхнула.

— Почему люди вообще стали чудовищами?

— Люди, ставшие жертвами экспериментов правикора по созданию цветка тимопон, и обращались в чудовищ. Животные в таких случаях становились магическими зверями. Тимопон строго контролируется правикором, поэтому большинство нынешних чудовищ результат размножения, деления или отпочкования. Но самые первые чудовища когда-то были людьми. Как этот.

Асидео указал взглядом на существо. Чудовище всё ещё сохраняло человеческие очертания, но было жестоко искажено. Смотреть на него слишком долго не хотелось. Ненавязчиво заслонив Клем обзор, Асидео продолжил:

— Говорят, ранние чудовища, вроде этого, в отличие от нынешних сохраняли человеческий облик, потому что в них ещё оставалось слишком много человеческого. Если верить записям того времени, тогдашний командир рыцарского ордена настоял: существо, в котором ещё живо человеческое сердце, убивать нельзя. Поэтому решили прибегнуть к запечатыванию, хотя возможность уничтожить его у них была.

— Но печать ведь разрушается. — После короткого молчания заговорил Матис, напомнив о самой причине, по которой они сюда прибыли.

— Верно.

— Значит, теперь его придётся убить?

— Да. Именно так.

С горечью оглянувшись на чудовище, Асидео вдруг понял, что есть проблема и посерьёзнее. Клем уже смотрела на него так, будто вот-вот взорвётся от злости. Оставить человека прямо перед собой в полном неведении, пока остальные спокойно разговаривают между собой, грубость, способная вывести из себя кого угодно. Тем более Клем. Слегка склонив голову в знак извинения, Асидео похлопал Матиса по плечу. Тот, не ограничившись кратким пересказом, начал объяснять всё слово в слово, попутно внимательно следя за выражением лица Клем. Когда Матис рассказал, что чудовища произошли от людей, одна её бровь недоверчиво поползла вверх. Когда дошло до экспериментов правикора, поднялась и вторая, а между бровями пролегла глубокая складка. А услышав, что чудовище запечатали из-за сохранившейся в нём человечности, Клем так высоко вскинула брови, что морщины на лбу почти разгладились. Даже не замечая, что за ней внимательно наблюдают, Клем снова нахмурилась и подошла к Асидео.

— Так можно же просто снова его запечатать. Разве с нашей с Матисом святой силой это не получится?

— Чтобы наложить новую печать, сперва придётся разрушить старую. Если чудовище само вырвется наружу, весь откат придётся на него. Но если разрушим мы, удар примем на себя. Именно поэтому с печатями нельзя обращаться легкомысленно.

После пересказа Матиса Клем снова сморщила лоб.

— Тогда давайте подождём, пока оно само сломает печать, и сразу же запечатаем заново?

— Печать нельзя подготовить так просто. Одной лишь сильной святой силы недостаточно. А если она может рухнуть уже завтра, подготовить новую практически невозможно.

По одному только выражению лица Асидео Клем поняла, что дело безнадёжное, и ещё до того, как Матис успел всё передать, махнула рукой, мол, ладно. А потом вприпрыжку подошла ближе к печати. То ли ей показалось, то ли лёд и правда растаял ещё сильнее. За прозрачной толщей колыхалось лицо чудовища… Нет, лица. Отвратительные до дрожи.

— Чудовище есть чудовище! Ничего не поделаешь!

Клем лишь пожала плечами и отвернулась от печати. Асидео, уже приготовившийся к тому, что она снова начнёт спорить и цепляться, при виде её неожиданного спокойствия тихо выдохнул с облегчением. Вскоре близнецов снова передали под присмотр Поне. Асидео пообещал: если они спокойно подождут, пока он закончит разговор с маркизом, на обратном пути купит им местные деликатесы из владений Фрагмен. Поэтому Клем смирно сидела в сторонке, слишком увлечённая догадками о том, что здесь считается фирменным угощением, чтобы донимать Поне разговорами.

Матиса, впрочем, местные лакомства интересовали куда меньше. 

Клем всегда жила собственными симпатиями и убеждениями: к тому, что ей нравилось, привязывалась намертво, а всё неприятное отвергала без колебаний. Даже её жалость подчинялась исключительно её собственным меркам. Не раз бывало, что Клем приносила в комнату котёнка, о котором прекрасно заботилась мать, только потому, что однажды увидела его одного и решила, будто бедняжке одиноко. А после урока о ценности жизни целый день не давала Матису покоя, объявив, что убивать муравьёв дело «самых ужасных злодеев на свете», и потому требовала поднять её ветровой магией в воздух, чтобы ходить, не наступая ни на одно живое существо. Пусть такая жалость обычно угасала через несколько дней, а то и вовсе к следующему утру, в моменты особого порыва Клем могла с упрямством тащить домой очередное «несчастное создание», ещё и выставляя равнодушного Матиса бессердечным злодеем.

И всё же от Клем, которая ещё недавно только и твердила, что хочет разнести чудовищ в клочья, подобная реакция казалась неожиданной. Матис внимательно следил за её лицом, но всё равно никак не мог её понять.

— М? Печать? Да ничего особенного. Просто немного жалко, оно ведь когда-то было человеком. Но раз ничего не поделаешь, значит, придётся убить.

[Надо же. И это ты, которая обычно упирается рогом? Слишком уж легко сдалась.]

— Слушай, будто ты сам не упрямый.

Клем прищурилась и бросила на Матиса косой взгляд, но почти сразу расслабилась. Иногда он умел цепляться за вопрос с поразительным упорством, и сейчас в его глазах читалось именно это настроение.

— Да я не то чтобы сдалась. Просто… Поняла, что так оно и есть. Я ведь не настолько привязалась, чтобы прямо спасать его любой ценой. Просто стало немного жаль, когда узнала, что раньше оно было человеком.

[И почему тебе его жалко?]

Сидевшая на небольшом валуне и смотревшая на Матиса сверху вниз, Клем плавно соскользнула вниз и уселась рядом. А потом вдруг придвинулась почти вплотную, оказавшись с ним нос к носу.

— Ты сегодня какой-то странный. Чего ты всё цепляешься к ерунде?

[Я спрашиваю, почему тебе жалко.]

— Да сколько можно повторять? Оно ведь когда-то было человеком.

[И что с того?]

— Эти чудовища ведь когда-то тоже были чьими-то родными, друзьями… Если подумать об этом, разве не жалко?

Родные и друзья? Так вот почему ей вдруг стало жаль чудовище, которое она ещё недавно мечтала прикончить? Матис, до этого сидевший, подперев подбородок и слегка сутулясь, резко поднял голову и уставился на Клем, даже не моргая.

[Но эта тварь, став чудовищем, убила чьих-то ещё родных и друзей. С какой стати жалеть его прошлое? И вообще, разве не ты сама так долго мечтала разделаться с чудовищами?]