Объяснение

Глава 84: «Объяснение.»

Повесив трубку после разговора с Цюн Цан, Фан Ци посмотрел на интерфейс игры, но былого интереса уже не чувствовал. Он свернул приложение, вышел из системы и встал, чтобы размяться.

Он подошел к окну. Его взгляд скользнул по цветочной клумбе под домом, переместился на тени деревьев вдали и принялся бесцельно блуждать по сторонам.

Простояв так без всякого смысла пять минут, он все же принял решение. Глубоко вздохнув, Фан Ци вернулся к столу, взял мобильный телефон и, быстро пролистав список контактов, набрал номер.

Фан Ци закрыл окно, чтобы отсечь уличный шум.

— Алло, учитель.

Это я, Фан Ци.

Как ваше здоровье в последнее время?

…

— Ничего особенного, просто хотел проведать вас и заодно кое-что разузнать о ситуации с Цюн Цан.

— О, с ней все в порядке, она молодец.

Просто меня немного смущает один пробел в ее деле. Сама Цюн Цан не горит желанием об этом распространяться, но это мешает точности моих суждений. Поэтому я хотел спросить вашего совета – насколько глубоко вы осведомлены о тех событиях.

— Да нет, ничего другого, просто я всегда был излишне любопытен, вы же знаете.

…

— Я хочу знать, почему тогда пострадал мозг Цюн Цан?

Когда именно начались изменения в его функциях?

Почему она подсознательно избегает этой темы и никогда ни с кем ее не обсуждает?

И еще… испытывает ли она сильный страх перед темнотой?

Честно говоря, меня также удивляет ее детское упорство в желании жить самостоятельно. Чему именно она так отчаянно сопротивлялась?

Из динамика раздался низкий, густой мужской голос:

— Нельзя сказать, что у Цюн Цан запредельный страх темноты. Она может нормально функционировать ночью, и ее реакции укладываются в рамки обычных эмоциональных колебаний. Поэтому многие и не подозревают, что она боится темноты.

Однако ночь в сочетании с некоторыми другими факторами вызывает у нее определенную стрессовую реакцию.

Фан Ци задумчиво произнес:

— Значит…

Собеседник продолжил:

— Многие психологические проблемы – это боль, оставшаяся с детских лет. Вот только Цюн Цан никогда не проявляла рвения к исцелению этого недуга.

— Почему? — Спросил Фан Ци.

— Почему? — Человек на том конце провода вздохнул. — Потому что человеческие чувства противоречивы и сложны…

·

В среду Фан Ци, облачившись в безупречный строгий костюм, отправился в управление полиции.

Хэ Чуаньчжоу ждала его точно в срок и прислала номер кабинета, где проходила встреча.

Ее подчиненные тоже были в сборе.

Пользуясь редкой возможностью передохнуть после затяжных переработок, оперативники расслабились: кто-то дремал в деревянном кресле, кто-то листал ленту в телефоне, а кто-то вполголоса переговаривался.

К возможному присоединению Цюн Цан к их группе они не испытывали особых чувств – в конце концов, никто из них не был с ней знаком, так что преобладало равнодушие.

Се Циминь сидел в углу. Вид у него был мрачный, он молчал, опустив голову, явно погруженный в свои мысли.

Хэ Чуаньчжоу открыла лежащую перед ней папку. В руке она держала ручку, мерно щелкая механизмом: «кац-кац».

Заметив, что Се Циминь в очередной раз смотрит на часы, капитан Хэ негромко бросила:

— Не спеши.

Тот опустил руку.

Хэ Чуаньчжоу заговорила громче, обращаясь ко всем присутствующим, хотя ее слова предназначались прежде всего Се Циминю.

— Сегодня у вас последняя возможность. Если у кого-то есть вопросы – задавайте их сейчас.

Если в дальнейшем наше сотрудничество сложится, я не потерплю в группе никаких подозрений или предвзятого отношения.

— А в этом есть нужда? — Не выдержал Се Циминь. — Неужели такое собрание имеет хоть какой-то смысл?

Многое ли может доказать психологическая экспертиза?

Хэ Чуаньчжоу посмотрела на него и ответила:

— Есть смысл или нет, мы поймем только после разговора.

Когда каждый излагает свои доводы – это дискуссия. Но если доводов нет, а человек упорствует в своем мнении – это называется предвзятостью. Наша профессия не позволяет нам идти на поводу у подобных предубеждений.

Все затихли, сосредоточив внимание на спорящих.

Но капитан и оперативник замолчали. Один из сотрудников пожал плечами и скорчил забавную гримасу, пытаясь разрядить обстановку.

Вскоре пришел тот, кого они ждали.

Фан Ци толкнул дверь и, увидев сидящих в ряд полицейских, усмехнулся:

— Всем привет. Как тут оживленно – надеюсь, это не ловушка в стиле «Хунмэньского банкета»?

Не дожидаясь приглашения, он сам выбрал место напротив всех остальных и сел.

Под пристальными взглядами целого ряда полицейских обычный человек неизбежно почувствовал бы себя не в своей тарелке, но Фан Ци сохранял на лице привычную беззаботную улыбку.

— С чего хотите начать процедуру? — Спросил он. — Вообще-то мои консультации стоят очень дорого, но для вас я сделаю исключение.

Однако я не намерен терпеть необоснованные обвинения или клевету. И если вопросы коснутся личных тайн, не имеющих отношения к делу, я отвечать не стану.

— Подождем еще немного, — сказала Хэ Чуаньчжоу.

— Кто-то еще будет? — Фан Ци развел руками. — Мы тут целый конгресс собираем?

— Представитель Сань Яо, он же наш консультант, — пояснила капитан Хэ.

— О, — отозвался Фан Ци.

Спустя короткое время дверь снова открылась.

Как и ожидалось, вошел Хэ Цзюэюнь.

Увидев Фан Ци, он удивленно приподнял бровь.

Их взгляды встретились, и в глазах Хэ Цзюэюня отразилось еще большее недоумение.

Фан Ци поприветствовал его:

— Господин Хэ, снова здравствуйте.

Хэ Цзюэюнь усмехнулся:

— У нас намечается какое-то грандиозное объявление? Раз собралось столько народа.

Он тоже выбрал свободное место, сев между Хэ Чуаньчжоу и Фан Ци.

— Раз все в сборе, начнем, — объявила капитан Хэ. — Я пригласила вас сегодня, чтобы провести еще одну психологическую оценку Цюн Цан.

Услышав это, Хэ Цзюэюнь помрачнел. Он искоса глянул на Се Циминя и произнес:

— Это… не совсем уместно, вам не кажется? Цюн Цан не является подозреваемой, и у нее не было возможности совершить преступление.

— Это мое требование, — отрезала Хэ Чуаньчжоу.

Только Хэ Цзюэюнь собрался возразить, как его перебил Фан Ци:

— И требование самой Цюн Цан тоже.

Хэ Цзюэюнь осекся.

Фан Ци с ехидством добавил:

— Что такое? Она тебе не сказала?

— Какая разница, сказала она или нет? — Парировал Хэ Цзюэюнь. — В конечном итоге я все равно бы узнал. Она не обязана отчитываться передо мной за каждый свой шаг. Лишняя трата слов.

Фан Ци с самым провокационным видом заметил:

— Но у тебя на лице написано, что ты недоволен.

— У меня просто лицо такое, паралич мимики, ясно? — Буркнул Хэ Цзюэюнь.

— Понимаю, — хмыкнул Фан Ци.

Хэ Чуаньчжоу, проигнорировав их перепалку, продолжила:

— Я хочу, чтобы Цюн Цан присоединилась к нашей группе для совместного расследования. Но прежде всего нам необходимо полностью устранить все недопонимания между нами.

Она достала из папки две копии документов:

— Вот личное дело Цюн Цан, которое мы изучили ранее.

Она раздала бумаги сидящим по обе стороны от нее мужчинам.

Фан Ци даже не притронулся к листам, а Хэ Цзюэюнь с подозрением открыл папку и начал читать.

— Если вы сомневаетесь в моей компетентности, я с этим категорически не согласен, — заговорил Фан Ци. — Повторю еще раз: мой отчет о психологической оценке достоверен и заслуживает доверия. Просто я не считаю нужным вносить в официальный документ абсолютно все личные тайны клиента.

— У меня нет претензий к твоей профессиональной этике, — Хэ Чуаньчжоу указала на документы. — Ты даже не посмотришь?

— Мне не нужно смотреть, я и так все знаю, — Фан Ци держался совершенно спокойно. — И я знаю, о чем именно вы хотите спросить.

Хэ Цзюэюнь застыл на середине страницы. Скупое описание фактов отозвалось в его сердце тяжестью и ужасом. Он поднял голову.

Лицо Фан Ци стало серьезным. Он сцепил пальцы в замок и положил руки на стол.

— Поскольку время у всех нас дорогое, давайте опустим несущественные вступления. Я начну с ответа на вопрос о посттравматическом стрессовом расстройстве Цюн Цан.

Хэ Чуаньчжоу кивнула, Хэ Цзюэюнь тоже отложил бумаги, приготовившись слушать.

Фан Ци начал:

— Вы, должно быть, знаете, что мать Цюн Цан, Ци Кэсюй, умерла, когда девочке было около шести лет. При жизни госпожа Ци была психически нестабильна из-за удара, вызванного смертью мужа. Ей было крайне тяжело растить Цюн Цан в одиночку.

Однако она упорно отвергала любую помощь и оборвала все связи с родственниками со стороны покойного супруга.

— Я понимаю все тяготы и давление, которые ложатся на женщину, воспитывающую ребенка в одиночку. В процессе воспитания Цюн Цан она действительно прибегала к неверным, нелогичным методам, вплоть до того, что можно назвать фанатичной гиперопекой.

Тем не менее, я верю, что в глубине души она хотела как лучше для дочери. В моменты просветления она все же исполняла часть своих материнских обязанностей.

— Причиной смерти госпожи Ци полиция назвала самоубийство. Но перед смертью она деревянной статуэткой нанесла удар по голове Цюн Цан, после чего бросила ее одну в квартире и выбежала за дверь.

Цюн Цан тогда не потеряла сознание. Она оставалась вменяемой долгое время, но не могла позвать на помощь. Она ползла из гостиной до самой входной двери. Спустя двенадцать часов ее наконец нашли полицейские и доставили в больницу.

В тишине кабинета послышались сдавленные вздохи.

Даже зная об этих событиях из сухих строчек отчета, теперь, когда слова превратились в живую картину перед глазами, полицейские ощутили небывалую горечь. Это был удар совсем иной силы.

— Двенадцать часов – это невообразимо долго. Для любого взрослого человека вынести двенадцать часов неподвижности в темноте было бы нелегким испытанием, — голос Фан Ци лился мерно, словно спокойная река.

Однако эти низкие звуки подняли в душах слушателей настоящую бурю.

— Она была совсем крохой, но при этом ее интеллект был гораздо выше, чем у обычного шестилетнего ребенка. Она не была наивной или несмышленой и прекрасно понимала, что с ней происходит.

Хэ Цзюэюнь опустил глаза. Его кадык дернулся. Пальцы, лежащие на коленях, судорожно сжались, сминая ткань брюк.

Ему одновременно хотелось, чтобы Фан Ци продолжал, и чтобы он немедленно замолчал. Но не слушать, не смотреть и не спрашивать – не значило отменить реальность. Его нежелание знать не могло изменить того факта, что Цюн Цан пережила этот кошмар.

Что она могла делать в те часы? Считать секунду за секундой, не отрывая взгляда от дверной ручки в надежде, что мама вернется?

Фан Ци продолжил:

— О том, что именно произошло в тот день, не знает никто, кроме самой Цюн Цан. Она предпочла скрыть детали. Но сочетание раннего возраста, темноты, тяжелой травмы, боли, предательства матери, бесконечного ожидания и балансирования на грани жизни и смерти – все это привело к ПТСР. Это ведь можно понять?

В зале заседаний воцарилась тяжелая тишина.

В этом плане присутствующие, несомненно, были куда удачливее Цюн Цан. Пусть в их семьях случались ссоры и неурядицы, пусть родители порой наказывали их в сердцах, никто из них не переживал в детстве катастрофы такого масштаба, способной перекроить всю личность.

Семья для большинства была источником тепла, а родители – защитным зонтом. Они могли сочувствовать, могли понимать умом, но не имели права заявлять, что чувствуют то же самое.

— И даже эту психологическую травму Цюн Цан решила скрыть, — сказал Фан Ци. — Она не хотела, чтобы я помогал ей в этом вопросе. Так что это оставалось тайной.

Кто-то из оперативников удивленно воскликнул:

— Почему?!

Взгляд Фан Ци скользнул по притихшему в углу Се Циминю.

— Не всякую боль хочется исцелять, — произнес психотерапевт. — Когда травма становится единственным воспоминанием о том, чего больше не вернуть, человек может предпочесть запечатлеть ее в своей жизни как доказательство того, что это было на самом деле, не желая, чтобы она исчезла вместе с призраками прошлого.

— А? — Один из полицейских не смог сдержать недоумения. — Зачем это помнить? Радоваться, что выжила? Психологические проблемы – это же мучение. Неужели она собирается нести это через всю жизнь?

Фан Ци посмотрел на него и спросил:

— Вы думаете, что дети, подвергающиеся домашнему насилию, обязательно ненавидят своих родителей? Вы, как сотрудники правоохранительных органов, наверняка не раз сталкивались с подобным.

Хэ Чуаньчжоу, сидевшая сбоку, коротко ответила:

— Нет, не всегда.

— Верно, — подтвердил Фан Ци. — Большинство детей, несмотря на страх, продолжают боготворить своих родителей. Возможно, они ценят те крупицы нежности, что им достаются, даже больше, чем дети из обычных семей. Это инстинктивная любовь. Пока у родителя остается хоть тень привязанности, эту связь почти невозможно разорвать.

Они готовы стать самыми послушными и покладистыми, лишь бы заслужить хоть каплю одобрения. Они сами вытесняют из памяти неприятные моменты, находя любые оправдания безумным поступкам отца или матери. Им проще винить себя, чем их. В конце концов, ребенку приходится находиться рядом с родителями круглосуточно, и вера в то, что тебя любят – единственный способ сохранить надежду. Неужели вы ждете от пяти-шестилетнего ребенка глубокого понимания того, что такое ненависть?

Подавший голос полицейский растерянно кивнул.

Хэ Чуаньчжоу добавила:

— Даже у взрослых в условиях изоляции и высокого давления, при переменчивом отношении со стороны мучителя, возникает стокгольмский синдром.

— Обычные дети не помнят события столь далекого прошлого в деталях, — сказал Фан Ци, — но для Цюн Цан жизнь в тот период осталась пугающе четкой. Многие вещи, которые она не могла осознать тогда, она медленно переосмысливала, став взрослее. С каждым таким возвращением она проживала это заново, с более зрелым подходом.

Невозможность забыть – это проклятие. Вероятно, она решила, что ее травма в принципе не поддается лечению, и раз так, она не позволяет никому раз за разом раскапывать свое прошлое. Поэтому она отказалась от терапии. Это ее способ самозащиты.

Присутствующие не знали, что на это ответить. Словарного запаса не хватало, чтобы выразить всю полноту возникших чувств.

Хэ Чуаньчжоу вздохнула.

Хэ Цзюэюнь все это время хранил молчание.

Фан Ци негромко рассмеялся:

— Конечно, я знаю, что вас больше всего волнует не это. Тяжелое детство не может служить доказательством невиновности, скорее оно может стать отправной точкой для превращения в психопата, верно?

— Мы так не считаем, — серьезно возразила Хэ Чуаньчжоу.

— У Цюн Цан действительно было странное поведение в период после смерти матери, — Фан Ци заговорил более открыто, глядя прямо на Се Циминя.

Тот, почувствовав на себе взгляд, затаил дыхание и тоже поднял голову.

— Она никогда не объяснялась и не упоминала об этом, — продолжал Фан Ци, — и вовсе не потому, что она настолько великодушна, что ей плевать на чужое мнение. О ком она на самом деле пыталась позаботиться?

Сердце Се Циминя, и без того сбившееся с ритма, забилось еще тревожнее. Он спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Фан Ци холодно отвернулся, перестав смотреть на него:

— Раньше я действительно не знал об этой истории. Если бы я только догадывался, что существуют такие абсурдные трактовки, я бы сам ей все объяснил. Сегодня я сделаю это не как врач, а как обычный человек – я объясню вам ее «детские бредни».

Хэ Цзюэюнь хмурился все сильнее. С того момента, как Фан Ци начал говорить, его лицо оставалось напряженным. Он вспомнил слова, которые когда-то говорил ему Се Циминь, и начал смутно догадываться, к чему все клонится. В груди стало невыносимо тесно и тошно.

— Когда госпожа Ци только ушла, Цюн Цан в силу возраста не понимала, что такое окончательная смерть, — сказал Фан Ци. — Окружающие твердили ей, что ее мать – плохой человек, что она исчезла и больше не вернется. Ребенок в такой ситуации может сделать лишь один вывод: родители его бросили. И она хотела сказать всем вокруг: это не так.

«Мама вернулась».

— Но она не умела выражать свои мысли, — чеканил Фан Ци. — Высокий интеллект, отсутствие нормального воспитания, психически нестабильная мать, долгое одиночество… Среда научила ее осторожно заботиться о других, но не научила говорить о себе. Она даже не понимала, как лгать, потому что в ее жизни ложь никогда не была нужна.

«Мама здесь, она рядом с тобой».

Тон Фан Ци стал резким, голос похолодел, в каждом слове сквозила строгость и ирония:

— Она впервые оказалась среди множества незнакомцев, которые к тому же без конца обвиняли ее мать. Никто не подсказал ей, как себя вести. Она могла лишь постоянно упоминать Ци Кэсюй, заводить о ней нелепые разговоры, неуклюже выражать свои мысли и пытаться угодить этим людям от имени матери, своим собственным способом.

И что вы об этом подумали? Что маленький ребенок прикидывается привидением? Что она из кожи вон лезет, чтобы привлечь внимание сразу после смерти матери? Или что, попав в счастливую новую обстановку, она всеми силами старается ее разрушить?

«Она говорит мне, что ты лжешь, тебе грустно. Почему?»

Фан Ци продолжал:

— За день до того, как она пришла в себя в больничной палате, полиция нашла тело ее матери. В то же самое время из-за травмы мозга ее восприятие изменилось, перед глазами поплыли иные картины. То есть, проявился синдром саванта.

Она видела, что ее мир стал другим, но могла ли она понять, что это такое? Она гений, но это не значит, что она знает все на свете без обучения.

«У тебя на лице что-то есть».

— Она верила, что это талант, оставленный ей матерью, подарок небес. Этот дар позволял ей видеть ложь взрослых, распознавать истинную доброту и скрытую злобу, помогал ей выживать в одиночку в этом тревожном и чужом мире.

«Это то, что оставила мне мама».

— Она хотела доказать всем: «Смотрите, мама все еще со мной. Она хороший человек. Она любит меня». Только и всего. На самом деле она говорила об этом предельно ясно. Терпеливо, иносказательно, раз за разом она пыталась достучаться до вас.

«Я не лгу, я знаю, о чем говорю. Мама здесь».

Фан Ци встал и, указав пальцем на Се Циминя, воскликнул:

— Это были лишь попытки шестилетнего ребенка утешить себя! Почему нужно было превращать их в нечто столь гнусное? Тогда ты был мал и не понимал, но неужели ты не понимаешь этого сейчас?!

Се Циминь замер с широко открытыми глазами. Его взгляд был остекленевшим, губы мелко дрожали. Он смотрел на Фан Ци, всё его тело сотрясала легкая дрожь, но он не мог проронить ни звука.

«Неужели… все было именно так? Как же так?»

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием нескольких человек. Хэ Цзюэюнь моргнул и, почувствовав влагу на щеке, осознал, что у него катятся слезы. Он поспешно вытер лицо, подавляя эмоции. К счастью, остальным было не до него, и его мимолетную слабость никто не заметил.

— Ты считаешь, что она нанесла тебе психологическую травму, но даже не подозреваешь, какую травму нанесла ей твоя семья, — усмехнулся Фан Ци. — С тех пор она отвергает чужую доброту, больше не упоминает о своем даре и не говорит о матери. Она выбрала одиночество и ни с кем не ведет душевных бесед.

Кровь прилила к лицу Се Циминя, он выдавил:

— Ты…

Фан Ци безжалостно продолжал:

— Ты говоришь, что в детстве она была жуткой, а выросла нелюдимой и похожей на психопатку. Но в какой степени это результат того, чему вы сами ее научили? Когда стараниями Цзян Лин она наконец стала выглядеть прилично, ты заявил, что она научилась притворяться. По-моему, это ты тут сумасшедший!

Се Циминь наконец обрел голос и прохрипел:

— Какую еще травму ты имеешь в виду? Она сама решила уйти, сама настояла на том, чтобы жить одной! Она сама постоянно бегала в тот старый дом, твердя, что ищет мать!

Фан Ци выкрикнул в ответ:

— Иди и спроси своего отца!

Се Циминь рванулся к нему, но коллеги вовремя среагировали и перехватили его. Вдвоем они удерживали его за руки, прикрикивая:

— Старина Се! Ты чего творишь?

— Что именно ты имеешь в виду? — Лицо Се Циминя побагровело, охрипший голос вырывался из груди, словно он из последних сил пытался заговорить. — Объясни мне толком, что это значит?

— Я не собираюсь с тобой спорить. Все равно ты мне не поверишь, так что лучше спроси родителей. Если в них осталась хоть капля раскаяния, они должны тебе рассказать, — ледяным тоном произнес Фан Ци. — Цюн Цан была слишком эмпатичной, поэтому ее искренняя доброта обернулась против нее же. Думай сам, у меня нет настроения тебя утешать.

Он развернулся, собираясь уйти, но у самой двери вспомнил, что нужно проявить уважение к Хэ Чуаньчжоу. Он резко бросил:

— Капитан Хэ, на сегодня опрос окончен?

Во всей комнате только Хэ Чуаньчжоу сохраняла спокойствие. Она кивнула, не произнеся ни слова.

Фан Ци, не говоря больше ни слова, с грохотом захлопнул дверь.

Спустя несколько секунд звук удаляющихся шагов послышался снова. Фан Ци распахнул дверь и крикнул:

— Наследный принц Сань Яо, идем! Или ты решил остаться здесь на обед вместо того, чтобы пойти и утешить свою девушку?

Хэ Цзюэюнь поднялся:

— На сегодня я откланяюсь.