Случайность

Глава 81: «Случайность.»

Всю дорогу назад Цюн Цан была погружена в свои мысли. Опершись головой на руку, она молча смотрела на мелькающие за окном тени деревьев.

Хэ Цзюэюнь понимал, что она выстраивает логические цепочки, и не беспокоил ее.

Изначально он планировал отвезти ее поужинать в столовую Сань Яо, но когда они уже подъезжали к нужной улице, Цюн Цан внезапно коснулась его плеча.

— Господин Хэ.

— М? — Отозвался он.

— Давай я угощу тебя ужином, — предложила Цюн Цан.

Хэ Цзюэюнь тяжело вздохнул: — …Сколько раз ты собираешься проворачивать один и тот же трюк?

— Я серьезно, — возразила она. — Я умею готовить свинину в красном соусе, карпа в красном соусе и вообще все нормальные продукты в красном соусе. Конечно, ты можешь положиться на мою обучаемость и заказать что-нибудь на свой вкус.

Он посмотрел на нее с недоверием:

— Ты сама собираешься готовить?

— Да, — невозмутимо подтвердила Цюн Цан. — Я еще не благодарила тебя за твою постоянную заботу.

Неужели она изменилась? Мир явно перевернулся.

Не желая упускать шанс, Хэ Цзюэюнь резко свернул:

— Тогда сначала в супермаркет.

·

Похоже, гнет Цюн Цан длился слишком долго, раз Хэ Цзюэюня посетили такие нереалистичные мечты.

Он набрал целую тележку свежих овощей, тщательно все отобрал и загрузил в машину так, что места почти не осталось.

Цюн Цан подумала, что конечным пунктом этого груза станет компания, где Хэ Цзюэюнь раздаст его сотрудникам в качестве бонуса, иначе продукты просто сгниют в холодильнике.

Но Хэ Цзюэюню было все равно – он радостно перетащил все покупки в дом.

Цюн Цан заявила, что ей нужно работать в одиночестве, так как она терпеть не может, когда ей указывают под руку: это, мол, ограничивает ее креативность и мешает самовыражению.

Хэ Цзюэюнь отнесся к этому с пониманием. Подготовив для нее все необходимое, он вальяжно устроился в гостиной перед телевизором.

Цюн Цан разложила продукты на столешнице, взяла кухонный нож и принялась за курицу.

Ножи в доме Хэ Цзюэюня были очень острыми: лезвие легко входило в мясо и даже дробило кости.

Она сжимала рукоять, делая надрезы вдоль суставов.

На самом деле она не любила готовить. Этот непривычный процесс всегда отнимал слишком много времени, а вкус еды быстрого приготовления был слишком пресным – между деньгами и доставкой ей постоянно приходилось идти на компромисс.

После знакомства с Цзян Лин та часто готовила для нее. Даже если у нее не было времени зайти, она заранее тушила что-нибудь и оставляла в холодильнике, из-за чего шкаф Цюн Цан был забит пустыми контейнерами.

Однако процесс приготовления пищи замедлял ритм ее жизни и подбрасывал новые идеи.

Подобно тому как для многих местом вдохновения служит уборная, она при возникновении трудностей шла на кухню.

Кто же он на самом деле?

Он совершил столько поступков, контактировал с таким количеством людей – он не мог не оставить зацепок.

В нашу эпоху человек не может полностью стереть следы своей деятельности.

Но оставленные им улики были подобны отражению луны в воде: кажется, вот-вот схватишь, а стоит коснуться – и рука проходит сквозь призрачное видение.

Он знал не только Дина Сихуа и Дун Жуяо, он знал и Цюн Цан.

Пока она ни о чем не подозревала, он наблюдал за ней и наметил ее своей целью.

Возможно, он хотел сблизиться с ней, но из-за ее замкнутости не нашел эффективного способа.

Тогда он выбрал обходной путь и заставил других втянуть Цюн Цан в эту игру.

Еще до того, как к ней пришла Цзян Лин.

Когда она преподавала в Университете А.

Или еще раньше.

От этой мысли у Цюн Цан по коже поползли мурашки, будто из темного угла за каждым ее движением следила пара глаз.

Это было леденящее чувство, от которого по спине пробежал холод.

Он использовал соцсети для связи с Дином Сихуа. Он до мелочей понимал психологию людей.

Он мягко наставлял Дина Сихуа, подмешивая свои идеи к нейтральным точкам зрения.

Он хорош в обучении, ему часто нужно проводить собрания и эксперименты…

Зрачки Цюн Цан дрогнули, взгляд замер на водопроводном кране.

·

Хэ Цзюэюнь прислушивался, время от времени проверяя, как идут дела.

Сначала доносился нормальный стук ножа, но потом все стихло.

Он знал ее привычку задумываться, но пауза затянулась, и он начал беспокоиться.

Прибавив звук телевизора, он взял пустой стакан и тихонько направился на разведку.

Дойдя до входа в кухню, Хэ Цзюэюнь с непринужденным видом заглянул внутрь. Он тут же увидел, что Цюн Цан замерла перед разделочной доской, прижимая правую ладонь к основанию большого пальца левой руки. Она стояла неподвижно, словно статуя.

Нож валялся в стороне, а темно-красная кровь сочилась сквозь ее пальцы, уже залив кусок доски, но девушка будто и не думала что-то предпринимать.

— Цюн Цан! — Перепуганный до смерти, Хэ Цзюэюнь подлетел к ней, схватил ее за руку и, сорвав с вешалки чистое полотенце, прижал его к ране. — Что ты творишь?! Ты что, совсем сдурела? Тебе не больно?!

Он чувствовал, как ее рука неестественно дрожит, а кончики пальцев стали ледяными.

От ладони до предплечья тянулись потеки крови, а она смотрела на это с таким видом, будто ничего не замечает.

Цюн Цан приоткрыла рот и прошептала почти неслышно:

— Я поняла. Теперь я знаю, почему у меня было это странное чувство… Всё потому, что это слишком знакомо…

Темп ее речи ускорялся, к концу фразы она почти не делала пауз:

— Солидный багаж знаний, уважаемое положение в обществе. Его наставления легко принимаются и не вызывают подозрений. В силу профессии он может встречать самых разных людей из семей с разным достатком. Может по законным причинам долго контактировать с ними, не платя за это. Даже сами жертвы могут не осознавать, что находятся под контролем…

Она глубоко вздохнула, и на нее снизошло озарение:

— Это учитель. Он должен быть профессором. Под предлогом социальных экспериментов он может законно контактировать с людьми разных возрастов и типов, изучая их модели поведения. Обладая социальным авторитетом, он может помогать полиции в качестве эксперта, участвуя во внутреннем расследовании. У него много друзей в системе, от которых он может узнавать информацию, не предназначенную для публики. Он вхож в образовательные круги и знает, где найти «проблемных учеников».

Хэ Цзюэюнь продолжал прижимать полотенце к ее ране, осторожно смывая кровь с ее предплечья под струей воды.

— Опытный, заслуженный профессор психологии, чьи ученики разбросаны повсюду, — продолжала Цюн Цан. — Он может получать данные через своих студентов. Так что какую бы цель он ни выбрал, он ее найдет. Ему даже не нужно никуда ходить – множество людей служат его глазами и ушами.

В возбуждении она дернула рукой.

Хэ Цзюэюнь крепко сжал ее запястье и рявкнул:

— Цюн Цан!

Она осеклась, посмотрела на него, а затем медленно перевела взгляд на свою руку.

До нее наконец дошло, в каком она состоянии.

Видя ее невинное выражение лица, Хэ Цзюэюнь не знал, куда деть накопившееся негодование. В итоге он просто вздохнул:

— Будь ты хоть капельку осторожнее.

— …Спасибо, — пробормотала она.

— Идем со мной, надо обработать рану, — сдерживаясь, произнес он.

На этот раз Цюн Цан не сопротивлялась и позволила увести себя в гостиную.

Хэ Цзюэюнь достал из шкафа аптечку. Рана была глубокой – нож задел область от основания большого пальца до середины ладони. Цюн Цан даже не поняла, как это случилось.

Впрочем, площадь пореза была небольшой, а лезвие – острым, так что выглядело всё не слишком жутко.

То ли ладонь Хэ Цзюэюня была слишком горячей, то ли рана начала пульсировать, но левая рука Цюн Цан горела огнем, чувства обострились до предела.

К тому моменту, когда он закончил накладывать повязку, ее рука почти онемела.

Убирая вещи, Хэ Цзюэюнь серьезно сказал:

— Я вызову врача, пусть посмотрит. Возможно, придется наложить швы. Если очень больно, можешь выпить немного алкоголя.

Если у Цюн Цан и осталась хоть капля совести, она не могла сказать «больно».

Поэтому она просто покачала головой.

Хэ Цзюэюнь закрыл чемоданчик, но не выдержал и попрекнул ее:

— Ну как можно быть такой неосторожной? Нельзя же так уходить в свои мысли, забывая о безопасности.

— Да, я и сама только что это заметила, — с сожалением ответила она.

Хэ Цзюэюнь только и смог, что промолчать.

— Извини, покормлю тебя в другой раз, — виновато добавила Цюн Цан. — Реальность внесла свои коррективы.

— Да упаси боже! — Все еще не отойдя от шока, он сразу отказался. Уже который раз это случается – он начал подозревать, что она делает это нарочно. К самой себе эта женщина была беспощадна. — Каждый раз, когда ты говоришь «угощаю», случается какая-то беда. Давай впредь без этого, мне столовая Сань Яо гораздо милее.

Хэ Цзюэюнь окончательно похоронил эту идею. Позволить Цюн Цан готовить – это всё равно что спорить с судьбой: цена слишком высока.

Цюн Цан, считая это вопросом своей репутации, настаивала:

— В следующий раз – обязательно!

— Нет-нет, не надо, — качал головой он.

— Да не скромничай ты так.

Терпение Хэ Цзюэюня снова было на исходе:

— Ты на кухню свою посмотри!

Цюн Цан замолчала.

Он успокоился, вернул себе облик джентльмена и сказал:

— Отдохни пока, врач скоро будет. Если проголодалась – поешь фруктов. А я закажу еду.

Понимая, что радость Хэ Цзюэюня была испорчена, она снова искренне извинилась:

— Прости, а?

— Всё нормально.

Он методично вызвал врача, заказал доставку и, закатав рукава, отправился разгребать завалы на кухне.

Курица, обагренная кровью Цюн Цан, всё еще лежала на доске, а ее кости были разложены рядом. Картина была одновременно кровавой и комичной.

Хэ Цзюэюнь не знал, плакать ему или смеяться.

Он дочиста вытер столешницу, а когда вернулся в гостиную, обнаружил, что Цюн Цан уже спит.

Она лежала на диване, нахмурившись и свернувшись калачиком в явно неудобной позе.

Под глазами виднелись тени – даже отдых не приносил ей покоя.

Хэ Цзюэюнь постоял над ней немного, убедился, что она крепко спит, накрыл ее пледом и осторожно вытащил ее руку, чтобы она на нее не навалилась. Затем выключил телевизор и на цыпочках ушел в кабинет.

·

У Цюн Цан осталась лишь одна рабочая рука, что мешало ей развернуться и сильно портило настроение. Посидев немного на диване, она почувствовала усталость и решила прикрыть глаза на минутку, но сознание быстро провалилось в сон.

Под влиянием разговора с Дином Сихуа ее сны стали причудливыми. Она тоже начала прокручивать в голове свою жизнь.

Разрозненные фрагменты складывались в цельную картину. В ее прошлом, по сути, нечего было вспоминать – по крайней мере, ничего радостного. Поводов для рассказов было крайне мало, она перебирала воспоминания, но не находила ни одной забавной истории, над которой можно было бы посмеяться.

Уйти из семьи, сменить имя, начать всё заново.

Эти три фразы полностью описывали ее детство.

С нынешней позиции те дни не казались чем-то из ряда вон выходящим.

Трудности были преодолимы, жизнь не была нищенской, ее никто особо не обижал, и она не сталкивалась с ужасами социального дна, о которых вещали в новостях.

Многие даже пытались протянуть ей руку помощи, но она ото всех отказывалась.

Государство решило большинство ее проблем, позволив ей благополучно вырасти и начать работать, став человеком, ответственным за саму себя.

Однако для нее, тогда еще маленькой девочки, взросление сопровождалось невыносимой болью.

Каждый день она просыпалась и встречала неведомое, временем заставляя себя принимать реальность.

Она была слишком мала, слишком юна, и даже способы протеста у нее были детскими.

Смена имени стала ее упрямым актом воли – попыткой наказать мать и навсегда оборвать с ней связь.

Ци Кэсюй.

Она очень давно не вспоминала это имя.

Как не ожидала, что до сих пор отчетливо помнит старый дом, в котором жила.

В ее памяти комната всегда была погружена в полумрак, а за окном вечно шел дождь – именно таким был фон их совместной жизни с Ци Кэсюй.

Ци Кэсюй не была хорошей матерью, точнее, была крайне безответственной.

После смерти мужа она забыла, как заботиться о ребенке, и часто оставляла Цюн Цан одну.

Она боялась, что дочь убежит, и запирала двери и окна.

Боялась, что их увидят, и плотно задергивала шторы.

Боялась вопросов, на которые не могла ответить, и применяла холодное насилие.

Ее психика была нестабильна.

В гневе она в истерике кричала на дочь.

В печали – крепко обнимала ее и горько рыдала.

В моменты просветления обещала стать хорошей мамой, но этих порывов не хватало и на день.

В ней была целая куча пороков, которые можно было перечислять бесконечно, – это всё, что Цюн Цан могла припомнить в качестве обвинения.

Цюн Цан уставилась на деревянный пол, и под ее взглядом на досках постепенно начали проступать темно-красные пятна крови.

Она видела себя, слабую и беспомощную, прижавшуюся к полу в темноте. Она задыхалась и в полузабытьи звала ту женщину.

Если все предыдущие грехи еще можно было простить, то одного она не простит никогда: Ци Кэсюй избила ее и исчезла навсегда.

Смерть – это высшая форма безответственности.

Тогда Цюн Цан помнила лишь половину сказки про волшебную лампу Аладдина. В бреду она загадала: если Ци Кэсюй вернется, она принесет великую жертву и простит ей всё.

Но чуда не случилось.

Она слушала, как шаги в коридоре то приближаются, то удаляются, но ни одни из них не вели к ее двери.

Небо потемнело, мебель в комнате начала двоиться, из-за потери крови перед глазами поплыли галлюцинации.

Только на следующее утро, когда обнаружили тело Ци Кэсюй, люди пришли в дом и нашли ее.

И всё же она продолжала верить, что эта красивая женщина внезапно появится и заберет ее домой.

Или что, когда она сама прибежит в их старую квартиру и откроет дверь, то увидит там знакомый силуэт.

Каждый день она сидела на пороге и ждала ее возвращения.

Ци Кэсюй так и не пришла.

Поэтому ее зовут Цюн Цан.

Небосвод высок и далек, ему не нужна компания.

·

Цюн Цан чувствовала себя коконом: тело налилось свинцом, руки и ноги были опутаны шелком, не дававшим пошевелиться.

Ее отчаянные попытки вырваться приводили лишь к еще более жесткому сопротивлению пут.

А затем знакомый голос Хэ Цзюэюня выдернул ее из бездонного сна.

— У нее судороги!

Сознание мгновенно вернулось.

Другой, незнакомый мужской голос возразил:

— Да отпусти ты ее, ей просто жарко!

— А, — виновато отозвался Хэ Цзюэюнь.

Он разжал руки, и Цюн Цан перестала сопротивляться, открыв глаза.

— Очнулась.

Хэ Цзюэюнь наклонился, его лицо с выражением радостного облегчения оказалось совсем рядом. Он приложил тыльную сторону ладони к ее лбу, проверяя температуру. — Ну как ты? Еще где-нибудь болит?

В горле у Цюн Цан пересохло, она с трудом сглотнула и почувствовала, как по щеке скатилась остатком сна слеза.

Хэ Цзюэюнь, присев на корточки, оказался на одном уровне с ее глазами. На его красивом лице всё еще читалась тревога. Он осторожно стер дорожку слез подушечкой пальца и прошептал:

— Всё хорошо.

Врач с игрой в руках наклонился, собираясь поздороваться и предупредить о процедуре. Он открыл рот, но запнулся на обращении.

— Милая женушка… — начал было он.

Хэ Цзюэюнь чисто рефлекторно отвесил ему пинка.

Врач пошатнулся, чуть не упал и едва успел отвести шприц в сторону, хватаясь за спинку стула, чтобы удержать равновесие.

Хэ Цзюэюнь смотрел на него округлившимися от ужаса глазами.

— Ты что творишь?! — Возмутился врач. — А если бы я ей лицо уколол? Ты бы меня прибил или я сам должен был застрелиться от чувства вины?!

— …Что ты за драму устроил? — Огрызнулся Хэ Цзюэюнь. — И нечего языком молоть.

— Вижу я, как ты доволен в глубине души, — хмыкнул врач.

— Да замолчи ты уже! — Прикрикнул Хэ Цзюэюнь.

Цюн Цан подумала: «Почему так шумно?»

Врач бесцеремонно оттолкнул Хэ Цзюэюня и занял его место. Обращаясь к Цюн Цан, он мягко сказал:

— Сделаем укол, температура высоковата. Но ничего страшного, потом еще поспишь и всё пройдет. Не волнуйся.

— Да она тебя всё равно не понимает, — вставил Хэ Цзюэюнь. — Она всё еще в прострации.

— Я не настолько сварилась мозгами, — хрипло отозвалась Цюн Цан.

— Даже со сварившимися мозгами она умнее него, — рассмеялся врач. — Всё в порядке.

Хэ Цзюэюнь едва сдерживался, чтобы снова не отвесить приятелю пинка. Но тот угрожающе поднял шприц, и ему пришлось смириться.

Цюн Цан помнила только то, что было перед сном. Она глянула в окно:

— Который час?

— Восемь, — ответил Хэ Цзюэюнь.

— Еще даже не стемнело? — Удивилась она.

— …Уже восемь утра! — Выдохнул он. — Ты и представить не можешь, сколько мы с тобой промучились.

— И правда, долго я проспала, — пробормотала она в забытьи.

— И не говори, — вставил врач. — Жаль, ты не видела, как старина Хэ готов был на колени встать и серенады петь, лишь бы ты очнулась. Такое зрелище пропустила.

Хэ Цзюэюнь вспыхнул, украдкой глянул на Цюн Цан и буркнул:

— О ком ты вообще? Чушь не неси.

— Эх ты, — протянул врач. — Такой шанс упускаешь, не умеешь ты за девушками ухаживать. Не зря до сих пор один.

Лекарство медленно ввели в вену.

Закончив, врач встал:

— Сначала поешь чего-нибудь, и в ближайшее время больше отдыхай.

— Спасибо, — поблагодарила Цюн Цан.

Он закинул сумку на плечо:

— Ладно, я пошел. Оставляю вас обниматься и плакать.

— Иди уже, — отрезал Хэ Цзюэюнь.

Врач усмехнулся и вышел, закрыв за собой дверь.

В комнате снова воцарилась тишина. Цюн Цан попыталась приподняться на локтях, Хэ Цзюэюнь помог ей сесть и устроился рядом.

Ее голова всё еще была тяжелой. Она посмотрела на него и спросила:

— Я плакала во сне?

Хэ Цзюэюнь замялся, но ответил:

— Нет.

— Всё-таки плакала? — Переспросила она. — И долго?

— Совсем чуть-чуть.

— Прости, опять я создаю тебе проблемы, — горько улыбнулась Цюн Цан.

— Это пустяки, — Хэ Цзюэюнь заговорил с чувством. — Но впредь – обещай, что и близко к кухне не подойдешь!

— Это была случайность.

— Мне плевать, случайность это или нет, просто не ходи туда!

Она смиренно кивнула:

— Ладно.

Только тогда он успокоился:

— Что на завтрак?

Цюн Цан чувствовала во рту пресный вкус, аппетита особо не было, но она сказала:

— Хочется чего-нибудь остренького. Острых раков или лапшу с говядиной в остром соусе.

Хэ Цзюэюнь, не глядя на нее, листал что-то в телефоне:

— Рисовая каша с закусками или соевое молоко с булочками?

Цюн Цан сдалась:

— Кашу.

— Размечталась, — пробормотал он. — Раков ей подавай.

Цюн Цан только и смогла, что промолчать. Ну как так-то?