Я студент!

Цифры ползли вверх, но крайне медленно – гораздо медленнее, чем это было с кулоном или спиритической доской.

0,01… Прошло секунд десять, но значение не изменилось.

Еще через полминуты стало 0,02.

Внутри что-то было, но какой-то механизм удерживал это, и скорость просачивания была ничтожно мала.

Ричард взял лампу и повертел её в руках.

Она была увесистой, добротного литья; по краю основания шла цепочка выгравированных надписей.

Линии ломаные, структура плотная – каждый символ был намеренно втиснут в равный по размеру квадрат.

Это было жреческое письмо Черной реки; он видел похожие знаки на иллюстрациях в книге Э. В. М.

Пока ладонь касалась бронзы, цифры на панели прибавлялись со скоростью примерно 0,01 в минуту.

Слишком медленно.

Кулон в свое время позволил поглотить 1 очко за несколько минут, доска – примерно так же.

Эта лампа явно подверглась какой-то обработке: остатки заключенной внутри сути были заперты, и лишь микроскопические дозы просачивались наружу.

Он перевернул лампу дном вверх и внимательно осмотрел её.

На внутренней стороне основания была вырезана еще одна группа символов. Их расположение отличалось от внешней надписи – они больше напоминали геометрическую фигуру.

Круг, внутри него треугольник, от сторон которого отходили короткие линии.

Запечатывающий знак?

Если надписи – это «замок», то эта фигура вполне может быть «замочной скважиной».

Он не был уверен, но логика прослеживалась.

Вряд ли торговец антиквариатом, выставляя вещь из легальных источников, оставил бы её суть полностью открытой.

Печать – это как сургуч на бутылке: гарантия, что содержимое не выдохнется при хранении и не навредит случайному гостю.

Он поставил лампу на полку, потом снова взял её, потом опять поставил.

Когда держал – цифры росли, когда отпускал – замирали.

Что ж.

Он подтянул стоявший рядом стул и сел, положив лампу на колени и накрыв её ладонями, словно грея маленькое животное.

0,03… 0,04…

Свет за окном смещался, кто-то проходил по переулку.

0,05… 0,06…

В лавке было тихо, старик за прилавком лишь изредка шуршал страницами своего каталога монет.

0,07… 0,08…

Руки затекли. Ричард сменил позу: левой ладонью подхватил дно, а правой накрыл верх сфинкса.

Прошло еще около получаса, прежде чем цифра наконец доползла до 0,1.

Он вернул лампу на стеллаж и подошел к прилавку.

— Сколько стоит эта лампа?

Старик оторвался от лупы и, прищурившись, посмотрел в указанном направлении.

— А, эта, — он отложил увеличительное стекло. — Вещь из бассейна Черной реки, возраст почтенный. Три фунта.

Три фунта.

У Ричарда в кармане было всего семь пенсов.

— Три фунта – это дороговато.

— Бронза с Восточного континента. Посмотрите на возраст и сохранность: этот сфинкс отлит по старой технологии, не современная подделка.

— Хвост и крылья отливались отдельно и припаивались – технология как минимум пятисотлетней давности до Нового летоисчисления.

Старик постучал пальцем по прилавку:

— Три фунта – это очень честная цена.

— Но у неё не хватает верхней части орнамента на носике, а на стыках крыльев видны следы ремонта – это не оригинальная пайка.

— Темная патина на крыльях говорит о том, что вещь долгое время находилась в условиях высокой влажности и температуры. Для таких погребальных предметов обычно делают скидку.

Старик снял очки и заново окинул его взглядом.

— Ты разбираешься в бронзе?

— Кое-что понимаю. На уроках истории нам рассказывали о признаках подлинности артефактов Черной реки.

Это была лишь половина правды: мистер Хаттон действительно упоминал основные черты. Но Ричард смог оперировать такими терминами, как «раздельное литье» и «сохранность надписей», в основном благодаря знаниям, почерпнутым из разных книг под влиянием [Эрудиции].

— А надписи на основании разобрать сможешь? — Внезапно спросил старик.

— Жреческое письмо. В точном содержании не уверен, но судя по плотности знаков и повторяющимся паттернам, это либо молитва, либо ритуальные формулы.

— Подобные лампы находили в руинах храмов среднего течения Черной реки, в каталогах музеев есть похожие экземпляры.

Старик надел очки обратно. Его взгляд на Ричарда изменился.

Теперь он видел не просто праздношатающегося школьника, а клиента, знающего толк в вещах.

— Есть в тебе какая-то сметка, — он на мгновение задумался. — Два фунта семь шиллингов.

— Из-за поврежденного носика и грубого ремонта крыльев ценность и целостность нарушены. Один фунт.

— Где это видано – так торговаться? Два фунта пять шиллингов, и это предел.

— Один фунт пять шиллингов. Я студент!

Старика эта фраза про студента искренне позабавила:

— Ладно, ладно… Раз ты студент – пусть будет ровно два фунта. Ниже я её просто даром отдам.

Разговор дошел до точки, когда дальнейший торг стал бы уже неуместным.

Двух фунтов у Ричарда сейчас не было, но он и не собирался покупать прямо сейчас.

— Я возьму её. Могли бы вы отложить её для меня на время?

— Можно, — старик вытащил из-под прилавка тетрадь. — «Студент, бронзовая лампа, два фунта». Как тебя зовут?

— Ричард Уильямс.

— Меня зовут Клемент, Альберт Клемент, — старик закрыл тетрадь. — Придержу максимум на два месяца. Дальше – выставлю на продажу.

— Договорились.

Выйдя из лавки, Ричард принялся подсчитывать финансы.

Накоплений на два фунта явно не хватит, но если он займет призовое место на Кубке Цицерона, суммы приза будет более чем достаточно.

Конечно, при условии, что он это место займет.

Он поднял голову: солнце уже скрылось за облаками, но небо всё еще было светлее обычного.

Со стороны входа в переулок донесся голос Эвелин:

— Брат! Да что ты там делал всё это время? Я уже три улицы обошла!

Она быстро подошла к нему от кондитерской лавки, сжимая в руке бумажный сверток – видимо, купила немного дешевых конфет.

— Разглядывал древности.

— И сколько можно их разглядывать? Я пока тебя ждала, дважды за конфетами сходить успела.

— Разве я был там так долго?

Ричард потер затылок.

Если честно, у лампы он просидел порядочно.

Ради того, чтобы панель прибавила хоть немного очков, он вертел и грел этот кусок бронзы добрых полчаса.

Почти час времени ради жалких 0,1 очка.

Эффективность чудовищно низкая, но зато он подтвердил две вещи:

«Древности Клемента» – это не просто склад старья, здесь действительно попадаются «заряженные» вещи;

И кроме того, запечатывающие чары на предметах колоссально замедляют скорость поглощения.

— Почему у тебя ладонь позеленела? — Эвелин уставилась на его руку.

Скверно. Видимо, от долгого контакта на коже остались пятна патины.

— …Трогал старую лампу.

— Зачем трогать старую лампу полчаса?

— Изучал на ней надписи.

Эвелин перевела взгляд с его ладони на лицо, потом снова на ладонь, и опять на лицо.

— Брат, ты правда пишешь в дневнике?

— Да.

— Тогда обязательно запиши туда: «Сегодня я полчаса гладил старую лампу».

— Ладно-ладно, запишу.

— Знаешь, мне кажется, тебе стоит сменить хобби. Антиквариат – это не то, что может себе позволить такая семья, как наша.

— А мне кажется, тебе стоит меньше поучать брата.

Эвелин вздохнула, достала из свертка ириску и сунула ему в рот:

— На, ешь. В качестве утешения за то, что не купил лампу.

Ричард послушно принял угощение.

Ириска была очень сладкой, даже приторной.

Брат и сестра зашагали к дому.

Пройдя немного, Эвелин снова заговорила:

— Брат, ты точно ничего от нас не скрываешь?

— О чем ты?

— Я сама не знаю, просто ты в последнее время словно другой человек.

— Раньше ты приходил домой и сразу ложился, а теперь до полуночи сидишь запершись.

— Раньше ты даже хлеб себе поджарить не мог, а теперь справляешься с этим шустрее меня.

— Раньше, когда тебя вызывали к доске, ты готов был голову под стол спрятать, а теперь говорят, что можешь целую лекцию прочитать…

Она перечислила целый список перемен и, закончив, испытующе посмотрела на него.

— Если у тебя что-то случилось, о чем ты не можешь рассказать родителям, можешь сказать мне. Я хоть и младше тебя на год, но ты и сам знаешь…

Она не договорила, но смысл был ясен: «ты и сам знаешь, кто в этой семье более надежный».

Ричард усмехнулся про себя.

— Просто после той сильной болезни я о многом передумал.

— И о чем же?

— О том, что нельзя позволять тебе и маме вечно за меня переживать.

Девочка на мгновение замедлила шаг.

Она ничего не ответила, лишь прошла пару шагов, опустив голову.

Затем внезапно выудила из свертка еще одну конфету и силой запихнула ему в рот:

— Да кто за тебя переживает!