Конец

Глава 51. Козёл отпущения

Допрос отца Севастьяна оставил во мне холод, который не проходил даже после кружки горячего чая, который Милана впихнула мне в руки. Я сидел в столовой, смотрел, как друзья обсуждают пережитое, и думал только об одном: инквизитор будет следить. Каждый мой шаг, каждый взгляд — всё под колпаком. Одна ошибка, и меня сожгут.

Но я не мог уйти. Не мог бросить всё, что с таким трудом построил. Академию, друзей, Эллен. И самое главное — доступ к знаниям. Дневник Креона открыл мне глаза на то, какой силы я могу достичь. Бросать это сейчас — значит признать поражение.

Значит, надо дать инквизитору то, что он ищет. Некроманта. Только не меня.

План родился не сразу. Я перебирал варианты, отбрасывал, снова возвращался. Должно быть идеально. Ни одной зацепки, которая вела бы ко мне.

Первое: нужно логово. Место, где якобы проводились ритуалы. Заброшенное, но не слишком далеко от города, чтобы инквизитор поверил, что некромант мог скрываться там.

Второе: трупы. Свежие, чтобы следы магии читались отчётливо. Но не слишком много — десяток, не больше. И такие, о которых никто не будет спрашивать. Бродяги, босяки, нищие. Те, кого не хватятся.

Третье: улики. Дневник Креона — настоящий, с его почерком, его схемами. Я уже выучил его почти наизусть, могу расстаться. Но надо добавить что-то личное, что привяжет дневник к ложному некроманту. Какие-то записи, сделанные его рукой? Или вещи, принадлежащие ему?

Четвёртое: сам «некромант». Живой человек, которого можно обвинить. Он должен быть похож на меня по описанию — молодой, худощавый, тёмные волосы. Чтобы инквизитор, найдя его, успокоился и закрыл дело. Но как заставить его молчать? Если он начнёт кричать, что невиновен, могут начаться проверки. Значит, он должен быть мёртв. Или в таком состоянии, что не сможет говорить.

И последнее: наводка. Некромант должен быть обнаружен не случайно. Нужен свидетель, который видел его в логове. И этот свидетель должен быть убедительным.

У меня был Трион. Три души в одном теле делали его почти разумным. Он мог говорить, пусть и странно, словно трое сразу. Если создать слугу с двумя душами, он будет проще, примитивнее, но сможет выполнить простую задачу: прийти в город, сообщить страже, что видел некроманта, и указать место.

План вырисовывался. Осталось только исполнить.

Три ночи я работал. Днём — лекции, семинары, улыбки друзьям. Ночью — поиски.

Трупы нашёл быстро. В портовых трущобах смерть была обычным делом. Бродяги, замёрзшие насмерть, утопленники, убитые в пьяных драках. Я собирал их, как грибы, относил в заброшенный склад на окраине, который присмотрел для логова. Там же, в подвале, подготовил место для ритуалов — начертил символы, расставил свечи, разложил кости. Всё как в дневнике Креона.

Жертву искал дольше. Нужен был человек примерно моего возраста и сложения, чтобы сходство с описанием сработало. Я бродил по городу, вглядывался в лица. Нищий? Слишком стар. Бродяга? Слишком грязен, инквизитор может не поверить, что такой мог учиться некромантии. Нужен кто-то, кто не вызовет подозрений.

На пятый день я нашёл его. Он сидел в портовом кабаке, один, пил дешёвое пойло. Лет восемнадцать, худой, тёмные волосы, одет бедно, но чисто. Судя по разговорам, приехал из деревни искать счастья, но не нашёл. Никто по нему не плакал, никто не искал.

Я проследил за ним до ночлежки. Дождался, пока уснёт. Вошёл, как тень. Тихо, чтобы не разбудить соседей. В руке — тряпка с усыпляющим зельем, которое дала когда-то Меланья. Прижал к лицу, подождал, пока перестанет дышать ровно. Вынес через окно. Никто не проснулся.

Он лежал на моём складе, связанный, ещё живой. Я смотрел на него и чувствовал... ничего. Только пустоту. Он умрёт. Не сразу, но умрёт. Инквизитор найдёт его в логове, окружённого трупами и уликами, и решит, что это тот, кого он искал. Моя жизнь будет спасена.

— Прости, — сказал я вслух. — Ты просто не в то время оказался не в том месте.

Ответа не было. Только его ровное дыхание.

Слугу с двумя душами я создал из трупа, который нашёл на кладбище. Свёл две души — бродяги и утопленника. Получилось криво, он двигался рывками, говорил отдельными фразами, но цель выполнить мог.

— Иди в город, — приказал я. — Найди стражу. Скажи, что видел некроманта. Веди их к складу. Понял?

— Понял, — прохрипел он.

Я отпустил его. Он побрёл в темноту, спотыкаясь, но упрямо двигаясь к цели.

Дневник Креона я положил в углу логова, рядом с телом связанного парня. На видном месте, чтобы инквизитор сразу нашёл. Рядом — несколько листов, исписанных моим почерком, но якобы принадлежащих жертве. Я подделал его подпись на первом листе — научился за годы скитаний копировать чужие росчерки.

Всё готово.

Я вышел из склада и зашагал прочь, не оглядываясь. Сзади занимался рассвет. Скоро мой слуга приведёт стражу. Скоро отец Севастьян получит своего некроманта.

Скоро я буду в безопасности.

Но внутри не было радости. Только усталость и холод.

Я возвращался в академию. К лекциям, друзьям, Эллен. К жизни, которую спас ценой чужой.

Наверное, это и есть путь некроманта. Шаг за шагом, труп за трупом, и в конце — только пустота.

Как и говорил инквизитор.

Глава 52. Чужая казнь

Логово встретило отца Севастьяна запахом смерти и ладана. Его люди обыскали каждый угол, прежде чем впустить его внутрь. Четверо арбалетчиков держали на прицеле спящее тело в центре круга, выложенного из черепов и костей. В свете факелов символы на полу казались кровавыми, свечи догорали, оплывая воском на каменные плиты.

Инквизитор вошёл медленно, оглядываясь. Дневник на столе, свежие трупы в углу, алтарь с ножом. Всё как полагается. Всё слишком правильно.

— Буди, — приказал он.

Один из стражников пнул спящего. Тот заворочался, открыл мутные глаза, заморгал, пытаясь понять, где он и что происходит. Увидел чёрные сутаны, арбалеты, черепа — и закричал. Тонко, по-звериному.

— Тише, — сказал Севастьян, присаживаясь на корточки рядом. — Не кричи. От этого зависит, как быстро ты умрёшь.

Парень — совсем молодой, лет восемнадцати, худой, тёмные волосы, в грязной одежде — смотрел на него безумными глазами.

— Где я? — прохрипел он. — Что происходит? Кто вы?

— Я тот, кто задаёт вопросы, — спокойно ответил инквизитор. — Ты знаешь, где ты?

— Нет! Я... я в кабаке был, пил... потом темнота... я ничего не помню!

— Не помнишь, — повторил Севастьян. — А это? — он кивнул на трупы в углу. — Тоже не помнишь?

Парень посмотрел туда, и его вырвало. Прямо на пол, на символы. Стражники брезгливо отшатнулись.

— Я не... я не убивал! — закричал он, забился в чьих-то руках. — Я вообще никого не убивал! Я из деревни, я работать приехал! Я не знаю, как я здесь!

— Работать, — усмехнулся Севастьян. — Хорошая работа. Трупник, наверное? Или помощник палача?

— Нет! Я плотник! Я просто хотел денег заработать!

Инквизитор поднялся, подошёл к столу, взял дневник. Полистал, вчитался в знакомые строки. Потом перевёл взгляд на парня.

— Это твой дневник?

— Какой дневник? Я читать не умею! Я вообще букв не знаю!

— Не умеешь, — кивнул Севастьян. — А почему тогда в дневнике твоим почерком написано твоё имя на первой странице?

Парень побелел.

— Не было там моего имени! Я ничего не писал!

— Не писал, — инквизитор вздохнул. — Послушай, сынок. Я вижу, что ты не тот, кого я искал. Ты слишком туп для некроманта. Слишком испуган. Слишком... живой. Но здесь твои вещи, здесь твой дневник, здесь твои жертвы. По закону ты должен умереть.

— Нет! — заорал парень, дёргаясь. — Это не моё! Меня подставили! Кто-то притащил меня сюда!

— Кто?

— Я не знаю! Я спал! Я ничего не видел!

— Удобно, — усмехнулся Севастьян. — Все некроманты так говорят. «Это не я, меня подставили, я просто мимо проходил». Знаешь, сколько я таких сжёг?

— Я не некромант! — парень рыдал уже в голос. — Я просто хотел жить! Я просто приехал в город!

Инквизитор смотрел на него долго. Очень долго. В голове его боролись два голоса. Один говорил: «Он невиновен. Слишком слаб, слишком глуп, слишком напуган. Настоящий некромант так не ведёт себя». Второй отвечал: «Улики есть. Дневник, трупы, место. Закон есть закон. Ты не можешь отпустить его, даже если сомневаешься. А если это маска? Если он притворяется?»

Он вспомнил свою жену, свою дочь. Их мёртвые лица, идущие на него. Вспомнил, как сжигал их, чтобы упокоить.

— Увести, — приказал он. — Костёр готовить.

Парень закричал так, что стражники вздрогнули. Его потащили, он бился, вырывался, но куда там — четверо здоровых мужиков держали крепко.

Севастьян остался один в логове. Он обвёл взглядом круги, черепа, догорающие свечи. Что-то было не так. Что-то царапало изнутри. Но улики... улики были неоспоримы.

— Прости, сынок, — прошептал он. — Если ты невиновен, встретимся в раю. Я попрошу у тебя прощения.

Костёр сложили на пустыре за городом. Собралась толпа — всегда находятся любители зрелищ. Парня привязали к столбу, обложили хворостом. Он уже не кричал — только всхлипывал и бормотал молитвы, которым научила мать в детстве.

Отец Севастьян поднёс факел. Зачитал приговор. И поджёг.

Пламя взметнулось, жадно пожирая сухое дерево. Парень закричал в последний раз — и затих. Запахло палёным мясом. Толпа ахнула и начала расходиться.

Севастьян стоял и смотрел, как огонь пожирает тело. Внутри было пусто. Ни удовлетворения, ни радости. Только тяжёлый, холодный камень.

— Сворачиваемся, — приказал он помощникам. — Утром уезжаем.

— Ваше преосвященство, а если это не тот?

— Если не тот — значит, настоящий ещё здесь, — ответил инквизитор. — Но мы сделали всё, что могли. Я оставлю людей в городе. Пусть слушают, смотрят. Если появится что-то подозрительное — сообщат. А я вернусь.

Он посмотрел на догорающий костёр. Пепел взметнулся в небо и унёсся ветром.

— Я вернусь, — повторил он тихо. — И найду тебя, настоящий. Даже если придётся сжечь полгорода.

В академии в тот вечер было тихо. Остап, Жердяй и Тишка сидели в комнате, обсуждая казнь. Милана плакала, уткнувшись в подушку, белка сидела рядом и грустно стрекотала.

— Говорят, совсем молодой был, — шептал Остап. — Наш ровесник. Как подумаю, что могли бы любого из нас...

— Не каркай, — оборвал Жердяй. — Мы некромантии не учили.

— А если бы подставили? — вдруг спросил Тишка. — Если бы кто-то захотел?

Все замолчали. Я сидел в углу, глядя в стену. Внутри было пусто. Холодно. Мёртво.

Я убил невиновного. Спас свою шкуру ценой чужой жизни. И не чувствовал ничего.

Только слабый, едва уловимый голос где-то глубоко внутри повторял: «Ты чудовище. Ты стал тем, кого ненавидел».

Но другой голос, сильнее, отвечал: «Я выжил. Я остался. Это главное».

Инквизитор уехал утром. Но его люди остались. И я знал: он вернётся, если что-то пойдёт не так.

Значит, надо быть осторожнее. Ещё осторожнее.

Глава 53. Экзамены

Месяц пролетел как один день. Или как одна бессонная ночь — я уже перестал различать. Инквизитор уехал, но его люди остались в городе. Я чувствовал их присутствие, как чувствуют занозу — вроде не больно, но помнишь о ней каждую минуту. Приходилось быть осторожным. Трион так и сидел в лесу, я навещал его раз в несколько дней, приносил... не еду, конечно. Просто проверял, что он не разлагается слишком сильно. Две души держались крепко, тело почти не портилось.

А в академии началась экзаменационная горячка. Последняя неделя перед летними каникулами. Все носились как угорелые, зубрили, переписывали конспекты, молились всем богам сразу. Наша компания не была исключением.

— Свет, ты спать сегодня будешь? — спросил Остап, когда я в четвёртый раз за ночь перечитывал конспект по теории магии.

— Посплю после экзаменов, — буркнул я, не отрываясь от книги.

— После экзаменов можно и не проснуться, — философски заметил Жердяй, протирая очки. — Я вот уже третий раз читаю про резонанс потоков и ничего не понимаю.

— А ты не читай, ты пойми, — посоветовал Тишка, жуя пирожок. — Я вот вообще не читаю, а как-то само запоминается.

— Тебе хорошо, — вздохнул Остап. — У тебя память как у слона. А я как вспомню формулы, так сразу спать хочется.

— Так поспи, — резонно заметил Тишка. — Завтра всё равно экзамен. Выспишься — может, хоть что-то в голове останется.

— Логично, — Остап зевнул и рухнул на кровать. — Будите, если что.

Мы с Жердяем переглянулись и продолжили зубрить.

Первым был экзамен по истории магии. Профессор Ставрогин сидел за столом, поправляя очки, и смотрел на студентов с лёгкой усмешкой. Он знал, что мы знаем мало, и, кажется, получал от этого удовольствие.

— Свет, — вызвал он меня. — Расскажите о влиянии Катаклизма на развитие магических школ.

Я вышел к доске. Вопрос я знал, но волнение мешало. Начал бодро, но к середине сбился, перепутал даты, потом поправился. Ставрогин слушал, не перебивая, только иногда кивал.

— Хватит, — остановил он меня через пять минут. — Тройка. Твёрдая. Факты знаете, но хронология хромает. Если бы вы не путали века, могла быть четвёрка. Садитесь.

Я сел, выдохнув. Тройка — не смертельно. Остап получил четвёрку и сиял. Жердяй — тройку, чуть не плакал. Тишка — четвёрку, потому что "интуитивно чувствовал историю". Милана вышла с пятёркой, чем всех удивила.

— Я просто люблю слушать стариков, — объяснила она. — А Ставрогин рассказывает интересно, если не бояться.

На следующий день была теория магии. Клавдия Петровна Звенигора принимала строго, без скидок.

— Свет, — вызвала она. — Задача у доски. Рассчитайте резонанс для двух потоков: огонь и воздух. Исходные данные на листе.

Я подошёл, посмотрел на цифры. В голове сразу поплыло. Формулы, которые я учил всю ночь, перемешались, как каша.

— Я... — начал я.

— Пишите, — отрезала Звенигора. — Не думайте, пишите что знаете.

Я написал. Написал всё, что вспомнил. Получилось криво, но вроде логично. Звенигора смотрела, хмурилась, потом вздохнула.

— Тройка. С натяжкой. Вы понимаете суть, но с математикой у вас беда. Если бы вы не ошиблись в третьем действии, могла быть четвёрка. Идите.

Я пошёл. Остап получил четвёрку — он в математике был силён. Жердяй — тройку, Тишка — три с минусом, зато Милана — четыре, потому что "девушки интуитивно чувствуют потоки".

Алхимия была практической. Эразм Викентьевич носился по лаборатории, подбадривая и пугая одновременно.

— Свет, сегодня варите зелье от кашля, — объявил он. — Всё по рецепту, никакой самодеятельности.

Я варил. Руки помнили, что делать, даже когда голова не соображала. Зелье получилось мутноватым, но пахло правильно. Эразм Викентьевич попробовал, покряхтел.

— Четыре, — сказал он. — Могло быть пять, но вы перестарались с корнем солодки. Горечь чувствуется.

Я взял четвёрку. Остап — четыре, Жердяй — три (у него зелье взорвалось), Тишка — пять (у него всегда получалось вкусно). Милана — четыре с плюсом, потому что добавила мёд для сладости.

— Мёд не по рецепту, — строго сказал профессор, — но зелье отличное. Зачёт.

Фехтование принимал Ломов. Мы выходили по одному, он атаковал, мы защищались. Я продержался почти минуту, получил четвёрку.

— Свет, ты мог бы получить пять, — сказал Ломов, — но ты сегодня какой-то вялый. Не выспался?

— Не выспался, — согласился я.

— У всех недосып, — отрезал он. — Но четвёрка — тоже хорошо.

Остап получил три — пропустил удар. Жердяй — два, упал. Тишка — три с плюсом за "оригинальную тактику" (он просто закрыл глаза и замахал мечом, но случайно попал по Ломову). Милана — четыре, хотя споткнулась три раза.

— Зато ты быстро встаёшь, — похвалил Ломов. — Это важно.

И вот настал последний день. Остались только результаты и прощание до осени. Мы сидели в столовой, пили чай с пирожками (Тишка расщедрился), и обсуждали итоги.

— У меня три четвёрки и две тройки, — подвёл итог Остап. — Средненько, но на стипендию хватит.

— У меня две четвёрки и три тройки, — вздохнул Жердяй. — Мать расстроится.

— А у меня четыре четвёрки и одна пятёрка! — похвастался Тишка. — По алхимии!

— Потому что ты всё время ешь, — засмеялась Милана. — У тебя вкусовые рецепторы натренированы.

— А у тебя? — спросил Остап.

— Четыре и пять, — улыбнулась она. — По истории пять. Ставрогин сказал, что у меня душа летописца.

Все посмотрели на меня.

— У меня три тройки и две четвёрки, — признался я. — Середняк.

— Ну и нормально, — махнул рукой Остап. — Главное — не выгнали. А ты, Свет, если бы не эти ночные бдения, может, лучше бы сдал. Чего ты не спал-то?

— Бессонница, — ответил я. — После войны бывает.

Они понимающе закивали. Милана посмотрела на меня с той странной тревогой, которая появлялась у неё в последнее время, но ничего не сказала.

За окном светило солнце, начиналось лето. Впереди были каникулы. Друзья разъезжались кто куда. А я... я оставался в городе. Снова.

Но теперь у меня был Трион. И дневник Креона, который я выучил почти наизусть. И целое лето впереди, чтобы стать сильнее.

Инквизитор уехал, но не навсегда. Его люди остались. И я должен быть готов.

— Ну что, — сказал Остап, поднимая кружку. — За нас, середняков! За то, чтобы выжить до следующего семестра!

— За нас! — подхватили все.

Я поднял кружку и улыбнулся. Внутри было тепло. Рядом были друзья. А тьма подождёт.

Хотя бы до ночи.

Глава 54. Голод с запада

Лето только началось, а Белозёрск уже задыхался от жары. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, и даже по ночам не приносил облегчения. Я сидел в своей комнате, раскрыв окно, но ветра не было. Только тишина. Гнетущая, неестественная тишина.

Первые слухи пришли через неделю после отъезда студентов. Торговцы, прибывшие с западного тракта, рассказывали странные вещи. Говорили о мёртвых деревнях, где не осталось ни одного живого существа. Ни людей, ни скота, ни птиц. Даже насекомые исчезли. Дома стояли нетронутыми, вещи лежали на местах, но жизнь ушла. Всё, до последней травинки.

— Пустота, — сказал один купец, трясущимися руками сжимая кружку с вином. — Там пустота. Идёшь по деревне — ни звука. Даже ветер не шумит. А в воздухе... в воздухе такое чувство, будто за тобой кто-то следит. Или ждёт.

Ему не поверили сначала. Решили, что спятил от жары. Но через три дня пришёл второй обоз. Из пяти телег вернулась одна. Возница был седой, хотя уезжал тёмным. Он не говорил ничего, только трясся и крестился. Его увели в церковь, и больше я его не видел.

На десятый день в городе началась паника. Западный тракт опустел. Никто не решался ехать в ту сторону. А те, кто жил на западе, в пригородах, начали собирать вещи и перебираться в центр.

Я сидел в портовом кабаке, слушая разговоры. Народ гадал: мор? Проклятие? Гнев богов? Кто-то шептал про некроманта, но быстро замолкал — инквизиторские люди ещё были в городе.

— Говорят, это нежить, — шептал пьяный грузчик соседу. — Мёртвые встают и пьют жизнь из живых.

— Да какая нежить, — отмахивался другой. — Там даже мёртвых нет. Просто... пусто. Как будто всё живое высосали до капли.

Я слушал, и внутри нарастал холод. Я чувствовал это. Там, на западе, что-то было. Что-то, связанное со смертью, с магией, с той силой, которой я учился. Но это было другое. Грубее, сильнее, древнее.

В ту ночь я не спал. Сидел у окна, смотрел на запад, где небо было чернее обычного. И вдруг понял: это идёт сюда. Медленно, но неумолимо. И никто не знает, как это остановить.

Даже я. Особенно я.

На следующее утро я пошёл к ректору. Вельямин Степанович выглядел постаревшим лет на десять. Под глазами мешки, руки дрожат.

— Свет, — сказал он, увидев меня. — Ты тоже хочешь уехать? Я никого не держу.

— Нет, — ответил я. — Я хочу знать, что это.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Никто не знает. Маги из академии пытались подойти ближе. Вернулись только двое. Они бредят, говорят о тьме, о голоде, о пустоте. Мы отправили гонца в столицу, но ответа пока нет.

— А что говорят маги?

Ректор вздохнул.

— Говорят, что это не магия в нашем понимании. Это... голод. Что-то, что поглощает жизнь. Как огонь поглощает дерево. Оно не выбирает, не различает. Просто жрёт.

Я вышел от ректора с тяжёлым сердцем. Голод. Пустота. Это было страшнее любого некроманта. Потому что некромант — человек. С ним можно договориться, его можно убить. А это... это было как стихия.

Вечером я отправился в лес, к Триону. Мой слуга сидел под старым дубом, неподвижный, как статуя. Две души в одном теле смотрели на меня пустыми глазами.

— Трион, — сказал я. — Ты чувствуешь это?

— Да, — ответил он странным, двойным голосом. — Голод. Он зовёт нас.

— Нас? Некромантов?

— Всё мёртвое, — прошелестел он. — Он хочет поглотить всё мёртвое. И живое. Всё.

Я похолодел.

— Ты знаешь, как его остановить?

— Нет. — Трион покачал головой. — Это древнее. Сильнее нас. Сильнее всех.

Я смотрел на запад. Там, за горизонтом, умирал мир. И это шло сюда. К моим друзьям, к Эллен, к городу, который стал мне домом.

Я должен был что-то сделать. Но что?

Ответа не было. Только ветер, несущий запах смерти.

Конец первого тома.