Красная ночь

Глава 4. Красная ночь

Город назывался Звенигор. Старинный, торговый, стоящий на перекрёстке трёх дорог. Повар, дородный мужик по имени Ерема, рассказывал о нём с таким придыханием, будто речь шла о райских кущах: мол, там и ярмарки, и собор каменный, и люди в шелках ходят. Я слушал и не верил. Как можно ходить в шелках, когда кругом пыль да грязь?

Но ехать хотелось. За три года я ни разу не отлучался дальше леса, где собирал травы для бабки Фёклы. А тут — целый город. Да ещё и Эллен там будет. Мельком, издалека, но всё же.

Ерема словцо замолвил перед управителем. Тот поглядел на меня с сомнением — тощий, длинный, руки в мозолях, но рожа чужеземная, — однако кивнул. Рабочие руки в дороге не лишние.

— Поедешь в повозке с припасами. Поможешь грузить, стеречь. Кормить будут. Обратно — так же. Согласный?

Я кивнул. Ещё бы не согласный.

Сборы были недолги. Игнат хмурился, но не перечил. Агафья сунула мне краюху хлеба и тряпицу с солью. Бабка Фёкла, узнав о поездке, долго смотрела на меня своими выцветшими глазами, потом достала из-за пазухи маленький узелок.

— Трава тут. Горькая. Если живот прихватит — завари. А если что другое... — она замолчала и перекрестила меня. Я впервые видел, чтобы она крестилась.

— Ты чего, баб Фёкл? — спросил я.

— Ничего, — ответила она. — Езжай. И помни: в лесу не кричи, на воду не смотрись, от чёрного зверя беги. Всё.

Странная она была. Но я не придал значения.

Выехали на рассвете. Карета Эллен — обитая тёмно-синим сукном, с гербом барона на дверцах — катила впереди. За ней две повозки: одна с поклажей и слугами, другая — со мной и товарами для ярмарки: мешки шерсти, бочонки мёда, копчёные окорока.

Солдаты — четверо верховых в кожаных куртках с железными бляхами — ехали по бокам. А Ратмир гарцевал впереди, на гнедом жеребце, и то и дело оглядывался на повозки с таким видом, будто лично короля охранял.

За три года он вырос и раздался в плечах. Отец его, десятник, протащил сына в обучение к баронским воям. Теперь Ратмир носил кожаный доспех с медной бляхой и считал себя чуть ли не рыцарем. Меня он, завидев, скривился, но вслух ничего не сказал. Только поглядел так, что я понял: не забудет старых обид, припомнит.

Первый день прошёл скучно. Дорога пыльная, телегу трясёт, солнце печёт. К вечеру сделали привал у ручья, развели костёр. Я таскал воду, носил хворост, чистил лошадей. Солдаты сидели кружком, пили кислое вино и травили байки. Эллен из кареты не выходила.

На второй день к вечеру въехали в лес. Дорога сузилась, деревья обступили нас со всех сторон — старые, корявые, с ветвями, похожими на скрюченные пальцы. Солнце садилось, и в лесу стало темно, хоть глаз выколи.

— Привал! — скомандовал старший из солдат, усатый детина с нашивками десятника. — Здесь заночуем. До тракта ещё вёрст десять, а в темноте по такой дороге — только шеи ломать.

Повозки свернули на поляну. Солдаты спешились, начали ставить шатёр для Эллен. Ратмир крутился рядом, важничал, покрикивал на слуг. Меня, само собой, погнали за хворостом.

Я сходил раз. Потом второй — воды наносить из ручья. Ноги гудели, спина ныла. Присел у костра, протянул руки к огню. Рядом возились с ужином, пахло похлёбкой. Хоть бы кружку дали...

— Эй, чучело!

Ратмир стоял надо мной, руки в боки, рожа красная от выпитого вина.

— Хворост кончается. Шевелись давай!

— Темно уже, — сказал я тихо. — В лесу темно. И зверьё...

— Ах ты, тварь! — он пнул меня сапогом в бок, не сильно, но чувствительно. — Ты ещё спорить? Я кому сказал? Волков боишься? А здесь, у костра, бояться не будешь? Вставай, шваль подзаборная, и чтоб через четверть часа хворост был! А нет — сам пойдёшь искать, да не один, а с моим кулаком.

Он потряс перед моим носом кулаком, похожим на булыжник. Солдаты засмеялись. Я встал и пошёл в лес.

«Покормят, — думал я, шагая в темноту. — Обратно покормят, если хорошо работать. А если спорить — ещё и побьют. Ничего, потерплю. Всегда терпел».

Лес встретил меня холодом и тишиной. Луна ещё не взошла, и под деревьями стояла такая чернота, что я не видел собственных рук. Хворост собирал на ощупь, спотыкаясь о корни и падая в колючий кустарник. Сучья царапали лицо, руки, но боль была привычная, почти не чувствовалась.

Я бродил долго. Специально тянул время. Пусть Ратмир думает, что я далеко. Может, заснёт к тому времени, как вернусь. Я набрал охапку сухих веток, прижал к груди и пошёл обратно.

И тут я услышал голоса.

Сначала я подумал, что это наши. Потом понял: нет. Голоса были чужие. Гортанные, грубые, с каким-то нездешним выговором. И говорили они не у костра, а где-то сбоку, ближе к дороге.

Сердце моё забилось часто-часто, как птица в силках. Я замер, вжимаясь в ствол старой сосны. Хворост выпал из рук, но я не посмел нагнуться.

Голоса приближались. Я различал уже слова:

— ...трое у повозок, двое у кареты. Лошадей сразу бери, без лошадей не уйдут.

— А баба?

— Бабу не трогать. Она наша корова дойная. Барон заплатит, не сомневайся. Такую дочку просто так не бросают.

— А если не заплатит?

— Тогда и трогать будем. Но сначала — выкуп. Всё, замолкли. Подходим с двух сторон. Как я свистну — режьте всех, кто с оружием. Слуг не обязательно, но если под руку попадутся — не жалеть.

Холод пробежал по спине. Я стоял ни жив ни мёртв, боясь дышать. Мимо меня, в двух шагах, проскользнули тени. Много теней. Я насчитал семь, но мог и ошибиться — темнота мешала.

Они ушли в сторону лагеря. А я остался стоять, прижавшись к дереву, и слушал, как в груди колотится сердце.

Надо бежать. Надо крикнуть. Предупредить.

Но ноги не слушались. И горло сжалось так, что я не мог выдавить ни звука. А потом лес расколол крик.

Это был не человеческий крик. Так кричит только мясо, когда в него входит нож. Я слышал, как режут скотину — Игнат посылал меня на бойню за требухой. Но там кричат животные. А здесь кричал человек.

Крик оборвался сразу, захлебнувшись бульканьем.

Потом зазвенело железо. Кто-то успел схватиться за меч. Я услышал тяжёлое дыхание, мат, ещё один крик — тоньше, похожий на визг.

— Стой, сука! А-а-а!

Звук удара. Хруст. И тишина.

Я стоял, вцепившись пальцами в кору, и не мог пошевелиться. Перед глазами стояла красная пелена. Нет. Нельзя здесь оставаться. Надо уходить. Но ноги сами понесли меня не прочь от лагеря, а к нему.

Я не думал. Я не хотел идти. Но тело двигалось помимо воли, пригибаясь к земле, перебегая от дерева к дереву. Я должен был увидеть. Должен был знать.

Поляна открылась передо мной вся, как на ладони.

Костёр догорал, но углей хватало, чтобы осветить это.

Стражники лежали вповалку. Трое — у повозок. Десятник — у шатра Эллен, с мечом в руке, но меч так и не успел опуститься. Горло ему перерезали от уха до уха, и голова запрокинулась назад под неестественным углом, открывая чёрную дыру, из которой всё ещё сочилась кровь, заливая траву.

Второй солдат — молодой совсем, почти мальчишка — сидел, прислонившись спиной к колесу, и смотрел в небо мёртвыми глазами. Кинжал торчал у него из груди по самую рукоять. Кто-то из разбойников, проходя мимо, выдернул его, и тело завалилось набок.

Третий лежал ничком, и из спины у него торчало древко стрелы.

Четвёртого я не увидел — видно, упал в темноте.

Ратмир валялся у самых кустов, лицом в грязи. Он был жив? Я не знал. Он не шевелился. Рядом с ним на земле темнела лужа, большая, чёрная в свете углей.

Слуги — двое, что ехали в передней повозке — лежали там же, где их застала смерть. Один у костра, свёрнутый калачиком, будто спал. Только голова была повёрнута не так.

Разбойники уже не убивали. Они хозяйничали.

— ...этого оставь, — услышал я голос старшего. Он стоял над телом молодого стражника и вытирал нож о его же куртку. — Живой ещё, дышит. Очухается — пусть бежит к барону.

— Этого? — второй пнул сапогом тело слуги.

— Нет, этот готов. Вон того, рыжего. Он вроде не при делах, просто прислуга. Эй, ты! Живой?

Рыжий парень — я знал его, он работал на кухне в замке — застонал. Разбойник подошёл, схватил его за волосы, приподнял голову.

— Слышь, ты. Сейчас ты встанешь, сядешь на лошадь и поедешь к своему барону. Скажешь: дочка у нас. Выкуп — тысяча золотом. Через три дня на Старом тракте, у Чёртового камня. Если опоздают или приведут солдат — получите её по частям. Понял?

Рыжий всхлипнул. Разбойник отпустил его голову, и та стукнулась оземь.

— Девку не бить! — рявкнул старший, заметив, что двое полезли к шатру. — Она нам живая нужна. И не трогать! Я сказал — не трогать! Завалите пасть тряпкой и вяжите, потом в лес унесём.

Из шатра донёсся приглушённый вскрик, потом возня. Я увидел, как двое выволокли Эллен. Она была босая, в одной ночной рубашке, рот заткнут кляпом, руки связаны за спиной. Глаза её, огромные на бледном лице, были полны такого ужаса, что у меня внутри всё оборвалось.

— Грузите добро! — командовал старший. — Лошадей всех берите, карету оставьте — не пролезет в лесу. Бочки с мёдом не берите, тяжело. Окорока возьмите, вино, шерсть. Шевелитесь!

Разбойники заметались по поляне, как тараканы. Я смотрел из-за дерева и не мог отвести взгляда. Эллен, светлая моя девочка, которая три года назад назвала меня «одинаковым», стояла связанная, с кляпом во рту, и смотрела на тела, на кровь, на то, как её будущее разбивают на куски.

И тут один из разбойников — молодой, с белыми от выцветшей краски волосами — подошёл к ней, схватил за подбородок, повернул лицо к огню.

— Хороша, — осклабился он. — Жалко, что нельзя сейчас. Атаман, может, хоть потискаем? Пока везём?

— Тронешь — убью, — лениво ответил атаман, проверяя сёдла на захваченных лошадях. — Дело сделаем — тогда хоть женись на ней. А пока — не порть товар.

Он усмехнулся своей шутке. Разбойники заржали.

Через полчаса поляна опустела. Разбойники ушли в лес, уводя лошадей, гружёных добром, и унося связанную Эллен. Рыжий слуга так и остался лежать — то ли в обмороке, то ли притворялся мёртвым. Ратмир не шевелился. Остальные не шевелились уже никогда.

Я стоял за деревом, вцепившись в кору до крови, и смотрел на догорающий костёр.

Я пошёл за ними.

Не знаю, как решился. Ноги сами понесли. Или не ноги, а что-то другое. То, что три года назад привело меня в эту деревню. То, что заставило выжить. То, что горело в груди ледяным огнём.

Эллен не должна умереть там.

Я шёл на звук. На редкие голоса. На хруст веток. Лес для меня был домом, я знал его, как знают избу, в которой выросли. Я умел ступать бесшумно, умел прятаться в тени, умел ждать.

Разбойники шли недолго. Через час, может, меньше, они вышли к оврагу, где в склоне чернела дыра — старая штольня или пещера. Вход был завален валежником, но они откинули его и ввели лошадей внутрь. Я видел, как мелькнула в темноте светлая рубашка Эллен. И как её толкнули в спину, заставляя шагать в эту чёрную пасть.

Я лёг в кусты и стал ждать.

Страх душил. Сердце колотилось так громко, что я боялся: услышат. Каждая ветка подо мной казалась громовой. Каждый комар, впивавшийся в лицо — пыткой. Но я лежал и ждал. Потому что не мог уйти.

Под утро разбойники выставили часового. Тот сел у входа, зевнул, прислонился спиной к камню и... задремал. Усталость после налёта, выпитое вино, украденная еда — всё свалило их раньше, чем они ожидали.

Я лежал до вечера.

Днём я слышал их голоса. Они пировали. Хвастались, кто скольких зарезал. Смеялись над тем, как хрустели рёбра под кинжалом. Обсуждали выкуп.

А потом я услышал то, от чего кровь застыла в жилах.

— ...а девку когда? — спросил молодой, тот самый, белоголовый.

— А не потерпишь? — ответил атаман. — Выкуп получим — тогда и потешишься. И не ты один.

— А если барон пришлёт солдат?

— Не пришлёт. Там из стражников одни покойники. А этот, рыжий, которого мы отпустили, трясётся как заяц. Он донесёт как миленький. А мы тут сидим, ждём. А как получим золото — девку в расход. И сами в леса уйдём. Нам на том конце баронства уже дорога заказана, так хоть с золотом сбежим.

Я сжал кулаки. Значит, не отпустят. Значит, убьют. Как только выкуп получат — так и убьют. А может, и раньше. Этот белоголовый не утерпит.

Ждать больше нельзя.

Ночь пришла быстро, как всегда в лесу. Луна спряталась за тучи. Часовой у входа сменился, но и новый, посидев с час, начал клевать носом. Я слышал, как из пещеры доносится храп — все перепились и пережрали украденного, как свиньи.

Я двинулся.

Обходить капканы учила меня бабка Фёкла. «Зверя ловят, — говорила она, — на тропах ставят. Если тропа звериная — смотри под ноги, там может быть петля. Если тропа человечья — тоже смотри, там может быть яма с кольями». Я смотрел. Я видел. Я обходил.

Вход в пещеру зиял чёрной дырой. Часовой спал, привалившись к стене, и тихонько похрапывал. Я проскользнул мимо него, как тень. Как те тени, что проходили мимо меня вчера.

Внутри пахло псиной, потом, кровью и жареным мясом. В глубине горел маленький костерок, разгоняя тьму. Вокруг него, как бревна, валялись разбойники. Кто навзничь, кто ничком, кто уткнувшись мордой в пустой бурдюк. Двое возились в углу, деля добычу, но и они скоро должны были уснуть.

Эллен сидела у стены, привязанная к вбитому в землю колу. Руки за спиной, ноги связаны, во рту кляп. Она не спала. Она смотрела в темноту широко открытыми глазами, полными ужаса.

Я подполз к ней по-пластунски. Она увидела меня, и глаза её стали ещё больше. Я прижал палец к губам. Потом осторожно, стараясь не дышать, вытащил нож. Маленький, засапожный — бабка Фёкла дала его перед отъездом, сунула в руку и сказала: «Возьми. Не спрашивай зачем. Возьми».

Перерезать верёвки.

Раз — и руки свободны. Два — и ноги.

Эллен не издала ни звука. Я прижал ладонь к её рту и потянул за собой. Она поняла. Поползла следом.

Часовой у входа дрых. Луна выглянула из-за туч, осветив поляну серебряным светом. Мы побежали. В лес. В темноту. Туда, где нас не найдут.

Сзади за спиной осталась пещера, полная убийц и смерти. Впереди — чёрный лес, в котором я не знал дороги.

Но это было неважно.

Важно было только то, что она рядом, живая, и что её рука в моей руке дрожит мелкой дрожью.

— Бежим, — шепнул я. — Просто бежим. На юг. По мху.

И мы побежали.

Глава 5. Чужая грамота

Мы бежали двое суток.

Я не считал часов, не различал дней. Была только темнота леса, хруст веток под ногами и тяжелое дыхание Эллен за спиной. Она держалась первые несколько часов, пока ужас гнал её вперёд быстрее любых лошадей. А потом силы кончились.

— Я не могу, — прошептала она, оседая на землю. — Свет, я не могу. Иди без меня. Спрячься. Они... они меня найдут и убьют, а ты...

Я не слушал. Просто подхватил её, взвалил на спину и пошёл дальше. Она была лёгкая, почти невесомая — кости да кожа под тонкой ночной рубашкой. Но через час я сам начал задыхаться.

Ни еды. Ни воды. Только лес, бесконечный, равнодушный, смотрел на нас тысячами чёрных глаз.

Эллен плакала тихо, уткнувшись лицом мне в шею. Слёзы её текли за воротник, смешивались с потом и грязью. Я шёл. Останавливался, прислушивался — нет ли погони. И снова шёл.

На второй день, когда солнце уже поднялось высоко, я вынес нас к опушке. Внизу, в распадке, дымили трубы. Деревня. Обычная, как наша, с соломенными крышами и огородами.

— Держись, — сказал я, опуская Эллен на траву. — Сейчас помогут.

Она уже не отвечала. Глаза её закрывались, губы потрескались, на лбу выступила испарина. Я подхватил её на руки — сил уже не было, но откуда-то они брались — и пошёл вниз, к людям.

Староста той деревни оказался мужиком толковым. Увидев нас — оборванных, грязных, едва живых — не стал задавать лишних вопросов. Эллен сразу увели в дом, дали воды, уложили в постель. Меня накормили похлёбкой и указали на сарай.

— Переночуешь тут. А завтра разберёмся, кто вы и откуда.

Я не спорил. Рухнул на солому и провалился в сон без сновидений.

Утром Эллен уже сидела в горнице, умытая, причесанная, в чужой, великоватой ей одежде — видно, старостиха дала что-то из своего. Она пила молоко и, увидев меня, улыбнулась. Улыбка у неё была слабая, но настоящая.

— Живы, — сказала она просто. — Спасибо тебе.

Я кивнул. Слова застряли в горле.

Староста отправил гонца в город. К барону. А мы сидели и ждали. День. Ещё день. Я помогал по хозяйству — не привыкать. Эллен отсыпалась и приходила в себя. Мы почти не говорили. Да и о чём? Она — баронская дочь, я — подкидыш с мельницы. Всё уже было сказано той ночью, когда я тащил её на себе через лес.

Барон приехал через день.

Карета влетела в деревню в клубах пыли, сопровождаемая десятком всадников в полном вооружении. Сам барон фон Рутгар выскочил, не дожидаясь, пока лакей откроет дверцу. Он вбежал в избу, и я услышал крик — не гневный, а скорее похожий на вой раненого зверя.

— Эллен! Доченька!

Я стоял у крыльца, смотрел, как обнимаются отец и дочь, и чувствовал себя лишним. Пустым. Таким же пустым, как в тот день, когда очнулся у Савелия в избе.

Барон вышел ко мне через час. Глаза у него были красные, но смотрел он на меня твёрдо.

— Ты спас её, — сказал он без предисловий. — Один. Против семерых разбойников. Ты вытащил её из того вертепа и нёс на себе двое суток.

Я молчал.

— Что хочешь? Денег? Земли? Мельницу Игнату твоему отпишу, если хочешь. Или, может, хочешь к нам в дружину? Ратмир... — он запнулся. — Ратмира больше нет. Там, в том лагере... его нашли мёртвым. Место есть.

Я покачал головой. Я не хотел в дружину. Не хотел денег. Мельница Игната... она и так моя, пока я там живу. Игнат не гонит.

— Я в академию хочу, — сказал я.

Барон удивился. Даже брови поднял.

— В академию? — переспросил он.

— Да.

Он долго смотрел на меня. Потом усмехнулся, но не зло, а скорее грустно.

— Парень, ты хоть грамоте обучен?

— Нет.

— Тогда о чём речь? В академию даже вольных слушателей без грамоты не берут. И без задатков магических. Это тебе не церковно-приходская школа.

Я опустил голову. Конечно. Глупо было надеяться. Откуда у меня, мельничного подкидыша, магические задатки? Откуда грамота?

Барон вздохнул. Помолчал, потом сказал:

— Учитель у Эллен есть. Из столицы выписанный, учёный. Если хочешь — будешь с ним заниматься. Раз в неделю. Научит читать, писать, счёту. А там... там видно будет. Может, через год-два что и проявится. Или просто грамотным человеком станешь — это тоже не худо.

Я поднял глаза. Барон смотрел на меня серьёзно, без насмешки.

— Согласен, — сказал я. И добавил, как учила Агафья: — Спасибо, господин барон.

Он кивнул, хлопнул меня по плечу тяжёлой ладонью и пошёл к карете.

Через час мы выехали. Я сидел рядом с кучером на облучке, смотрел, как убегает назад пыльная дорога, и думал о том, что впервые в жизни у меня появилось будущее.

В городе барона ждали дела. Эллен увезли в особняк, меня определили к слугам. Я таскал воду, колол дрова, чистил конюшню — привычная работа, от которой не болела душа. А вечерами сидел в углу людской и слушал, о чём говорят.

Говорили о многом. Но главное — об Эллен.

— ...слыхали? Герцог фон Эйзен сам пожалует. С сыном.

— Да ну? Зачем?

— А ты не знаешь? Обручение. Наша-то баронесса за его сына выходит. Партия что надо! Герцогство большое, земли богатые, и сам он при дворе в силе.

— А жених как?

— Молодой, красивый, говорят. Учился в академии, между прочим. Маг, поди.

Я слушал и молчал. В груди шевелилось что-то нехорошее, липкое. Я гнал это прочь. Какое мне дело? Она — баронесса, я — мельничный подкидыш. Она спасена — и ладно. Моё дело сделано.

Но когда через три дня герцог с сыном прибыли, я стоял в толпе слуг и смотрел.

Сын герцога был среднего роста, стройный, темноволосый. Одет богато, но не вычурно. Лицо правильное, даже красивое. И глаза — умные, спокойные. Он не выглядел злым. Не выглядел спесивым. Он просто был другим. Из другого мира.

Эллен вышла к ним в парадном платье, причёсанная, нарумяненная, как кукла. Она улыбалась. Жених поклонился. Герцог и барон обменялись рукопожатиями.

Всё чинно. Всё правильно. Всё так, как должно быть.

Я отвернулся и пошёл в конюшню. Чистить лошадей.

Через пару дней мы тронулись обратно. Эскорт был в пять раз больше, чем по дороге туда. Барон не желал больше рисковать.

Въезжая в нашу деревню, я увидел его сразу. Десятник, отец Ратмира, стоял у дороги. Он изменился за эти дни — осунулся, почернел лицом, глаза ввалились и горели безумным огнём. Увидев обоз, он рванулся к нам.

— Стойте! Стойте, сволочи!

Солдаты осадили лошадей. Десятник подбежал к повозке, где сидел я, вцепился руками в борт.

— Это ты! — заорал он, брызгая слюной. — Ты, выродок! Ты их привёл! Ты с ними сговорился, потому и выжил! Все мои ребята полегли, а ты, тварь, жив! Где мой сын? Где Ратмир?!

Он тряс повозку так, что я едва удерживался на месте. Солдаты спешились, но не спешили вмешиваться — десятник был свой, а я чужой.

— Ты навёл их! — орал он. — Ты, немтырь поганый! Я тебя своими руками...

— Отставить!

Голос барона прозвучал как удар хлыста. Он вышел из кареты, подошёл к нам. Десятник отпустил борт, но смотрел волком.

— Господин барон... — начал он.

— Молчать, — оборвал его барон. — Дочь мне рассказала всё. Этот парень спас её. Вытащил из разбойничьего логова, нёс на себе двое суток без еды и воды. А твой сын... — он помолчал. — Твой сын погиб, когда они напали. Я приношу соболезнования. Но если я ещё раз услышу, что ты обвиняешь его, — пойдёшь под суд. Понял?

Десятник молчал. Смотрел в землю. Кулаки его сжимались и разжимались.

— Понял, — выдавил он наконец.

Барон кивнул и ушёл в карету. Обоз тронулся. А я смотрел на десятника, который стоял у дороги и сверлил меня взглядом, полным такой ненависти, что мне стало холодно, несмотря на тёплый день.

Эта ненависть не уйдет. Она останется. Будет ждать своего часа.

Игнат и Агафья встретили меня как родного. Старуха всплакнула даже. Игнат долго тряс руку и всё повторял: «Молодец, Свет, молодец». Бабка Фёкла, узнав о случившемся, только головой покачала и сказала:

— Не зря я тебе нож тот дала. Не зря.

Через неделю пришёл учитель.

Звали его Степан Лукич. Был он тощ, высок, с козлиной бородкой и очками на носу — диковина по нашим краям. Говорил тонким голосом и постоянно поправлял съезжающие очки.

— Ну-с, молодой человек, — сказал он, усаживаясь за стол в избе Игната (Агафья напекла пирогов по такому случаю). — Говорят, вы желаете обучаться грамоте?

Я кивнул.

— Похвально. Похвально. В вашем возрасте, конечно, поздновато начинать, но... при старании и усердии... Бог даст... — Он достал из сумки книжицу, потрёпанную, с засаленными страницами. — Это букварь. Будем учить буквы. Вот это — «аз». Запомнили?

Так и началось.

Раз в неделю, по субботам, Степан Лукич приезжал из замка и занимался со мной. Часа два, иногда три, пока не темнело. Я учил буквы, потом слоги, потом слова. Читал по складам жития святых и наставления о домоводстве. Писал на вощёных дощечках, выводя корявые буквы.

Игнат поначалу ворчал: «Работу забросишь». Но когда увидел, что я и успеваю везде, и книги читаю по вечерам при лучине, отстал. Даже гордиться начал, кажется.

— Гляди-ка, Агафья, — говорил он, — наш-то подкидыш грамотей становится. Кто б мог подумать?

Агафья вздыхала и крестилась на иконы.

Прошло три месяца.

За это время я выучился читать бегло, писать — коряво, но разборчиво, и считать до тысячи. Степан Лукич хвалил: «Способности есть, память хорошая». Я слушал и не верил. Просто я вкладывал в это всю душу. Потому что это было моё. Единственное, что у меня могло быть своего.

Эллен я видел редко. Иногда издали, когда возил муку в замок. Она всегда была окружена людьми — служанками, няньками, учителями. Мы не говорили. Только однажды, встретившись взглядами в коридоре, она чуть заметно улыбнулась мне. И я улыбнулся в ответ.

А потом она уехала.

В Белозёрск. В академию. Там, говорили, лучшие магические школы во всём королевстве. Туда принимают только знатных и только с даром. А у неё дар был, это все знали.

Я стоял на мельнице и смотрел, как карета, окружённая эскортом, исчезает за поворотом дороги. В руках у меня был букварь. Я сжал его так, что затрещала обложка.

— Ничего, — сказал я себе. — Ничего. Я тоже выучусь. Я тоже... чего-то добьюсь.

Ветер дул в лицо, принося запах осени и далёких дорог. А я стоял и смотрел вслед уехавшей карете, и в груди у меня было пусто и холодно.

Будто тот огонёк, что зажёгся три года назад в лесу, погас.

Но нет. Не погас. Просто стал тлеть глубоко внутри, ждать своего часа.

Глава 6. Дорога в Белозёрск

Осень в том году выдалась долгая и тёплая. Листья на берёзах желтели медленно, нехотя, точно не желали уступать зиме своё время. Я стоял на мельничном крыльце, смотрел на дорогу, убегающую за горизонт, и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое и одновременно лёгкое — тоска пополам с надеждой.

Белозёрск.

Я повторял это про себя, как заклинание. Там, за тридевять земель, стоял этот город. Там были академии, где учат магии. Там были книги — настоящие, не жития святых и не наставления о домоводстве. Там был мир, о котором я не знал ничего, но который манил меня сильнее, чем огонь манит мотылька.

И там была Эллен.

Я гнал эту мысль прочь. Что мне до неё? Она невеста герцогского сына, она учится в академии, она из другого мира. Но мысль возвращалась снова и снова, точно бродячий пёс, которого сколько ни гони — всё равно прибежит обратно.

Три дня я не спал. Ворочался на сеновале, смотрел в темноту и думал. А на четвёртый — пошёл к Игнату.

Мельник сидел на завалинке, чинил порванную упряжь. Руки его, узловатые, в синих венах, двигались медленно, но привычно. Завидев меня, он поднял голову и сразу всё понял. Не зря мы столько лет жили под одной крышей.

— Что, Свет? — спросил он тихо. — Чего маяшься?

Я сел рядом. Долго молчал, собираясь с духом. А потом сказал:

— Игнат... батя... мне уезжать надо.

Он не удивился. Только упряжь отложил и посмотрел куда-то вдаль, на лес, черневший за околицей.

— В Белозёрск? — спросил он.

— Да.

— К ней?

— Не к ней, — ответил я твёрже, чем чувствовал. — К знаниям. Я грамоту теперь знаю, читать умею. А в деревне... тесно мне, батя. Понимаешь? Тесно. Душно. Каждый день одно и то же. А там... там книги, там магия, там люди учёные. Может, и во мне что есть. Может, и мой дар проснётся.

Игнат долго молчал. Потом вздохнул тяжело, по-стариковски.

— Значит, чуешь в себе силу? — спросил он негромко.

— Не знаю, — честно ответил я. — Ничего не чую. Но если не попробую — всю жизнь буду жалеть.

Он кивнул. Посидел ещё, потом поднялся, опираясь на моё плечо — колени у него в последнее время болели, не давали покоя.

— Пойдём в избу, — сказал он. — С Агафьей поговорим.

Агафья выслушала меня молча. Стояла у печи, теребя край фартука, и смотрела на меня своими выцветшими глазами. В них я увидел то, что видел у Фёклы, — знание. Словно они обе знали что-то, чего не знал я.

— Значит, решил? — спросила она наконец.

— Решил, мать.

Она перекрестилась мелко, быстро, потом подошла к сундуку в углу. Долго там копалась, перебирала тряпьё, и наконец достала холщовый мешочек. Тяжёлый. Звякнуло внутри.

— Вот, — сказала она, протягивая мне. — Копила. На чёрный день. Для тебя копила, Свет. Знала я, что придёт такой день. Возьми.

Я взял мешочек. Развязал. Внутри — медяки и серебро, немного, но для деревни — целое состояние. Сколько лет она откладывала по грошику, по копеечке?

— Мать... — голос мой дрогнул. — Я не могу...

— Можешь, — отрезала она. — Не мне они теперь нужны. Мне с Игнатом век доживать, а тебе — жить. Жить, Свет. Понимаешь? По-настоящему жить.

Игнат подошёл, положил тяжёлую руку на плечо.

— Ступай, сынок. Благословляем. А мельница наша... она твоя всегда. Если что — возвращайся. Мы примем.

Я стоял и смотрел на них — на стариков, ставших мне роднее родных. И чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Тот самый, который я не позволял себе чувствовать с самого детства.

— Я вернусь, — сказал я хрипло. — Обязательно вернусь.

— Вернёшься, — кивнул Игнат. — Только ты там... это... не пропади. Люди в городе разные. Кому ты нужен — никто. Себя береги.

Через три дня я сидел на телеге купца Антипа, который вёз в Белозёрск партию льна и мёда. Дорога была долгая — дня четыре, если без приключений. Но я не боялся. Я смотрел вперёд, на уходящую за горизонт ленту тракта, и думал о том, что впервые в жизни еду не как придаток, не как рабочий скот, а как человек. Свободный человек.

Антип оказался мужиком разговорчивым. Всю дорогу травил байки, рассказывал о городе, о базарах, о купцах. Я слушал вполуха, но запоминал.

— Белозёрск, парень, это тебе не деревня, — говорил он, поплёвывая семечки. — Там стены каменные, там соборы, там народ важный ходит. Академия эта ихняя... Я как мимо еду, всегда крещусь. Жуть берёт. Говорят, там такое творят... магию всякую изучают. Огонь из пальцев, птиц говорящих... Нечистое дело, скажу я тебе. Бог создал человека как человека, а они лезут, переделывают...

Я молчал. Мне не хотелось спорить. Для меня магия была не «нечистым делом», а чудом, которое я мечтал познать. Но говорить об этом с Антипом... зачем?

На четвёртый день, к вечеру, мы увидели его.

Белозёрск.

Город лежал в низине, у большой реки, и стены его вздымались к небу, белые, известняковые, с башнями по углам. Купола церквей горели золотом в лучах закатного солнца. А над всем этим, на холме, возвышалось здание — огромное, мрачное, с острыми шпилями, уходящими в небо.

— Академия, — сказал Антип, перекрестившись. — Магическое гнездо.

Я смотрел и не мог отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле.

Я доехал. Я здесь.

В город въехали, когда уже стемнело. Антип знал постоялый двор на окраине, где останавливались купцы. Там он и высадил меня.

— Дальше сам, парень, — сказал он. — Мне в другую сторону. Удачи тебе. И помни: людей остерегайся, а Бога не забывай.

Я соскочил с телеги, поправил котомку за плечами. Мешочек с деньгами висел на поясе, спрятанный под рубахой. Рядом — нож, тот самый, что дала бабка Фёкла.

Постоялый двор назывался «Весёлый гусь». Внутри было шумно, пахло щами и кислым пивом. Хозяин — толстый мужик с красной рожей — окинул меня взглядом, хмыкнул, но комнату дал. Самую дешёвую, каморку под лестницей, но мне и того хватило.

Я лёг на жёсткую лавку, положил котомку под голову и долго смотрел в потолок. Где-то за стеной пели пьяные голоса, скрипела телега на улице, лаяли собаки.

А я думал о том, что завтра начнётся новая жизнь.

И о том, что Эллен где-то здесь, в этом городе. Спрятанная за высокими стенами академии. Недосягаемая.

Я зажмурился и приказал себе не думать о ней. Но она всё равно стояла перед глазами. Светлая, как то утро в лесу, когда она улыбнулась мне и сказала: «Значит, мы одинаковые».

— Одинаковые, — прошептал я в темноту.

И уснул.