Первая кровь

Глава 20. Первая кровь

За два дня до отъезда Прохор привёл ещё двоих. Оба — бывшие военные, каких сейчас в Белозёрске пруд пруди, но эти выглядели надёжнее прочих.

Первого звали Панкрат. Лет тридцати, коренастый, с квадратной челюстью и руками, покрытыми синими наколками — старыми, выцветшими, но ещё различимыми. Сразу видно — служивый, и не в одном походе побывал. Говорил мало, но по делу. При себе имел длинный меч и кинжал, а за спиной — небольшой круглый щит.

— Два года в пехоте, — коротко представился он, пожимая мне руку. — Потом в обозе. Домой вернулся — жена померла, дети у тётки. Делать нечего, подался в наёмники.

— Свой, — кивнул Дед, оглядев его цепким взглядом. — Пойдёшь в паре со Светом.

Второй был полной противоположностью. Молодой, лет двадцати двух, светловолосый, с лицом почти девичьим и глазами, горящими каким-то внутренним огнём. Звали его Ладимир, или попросту Ладя.

— Я из лучников, — сказал он тонким голосом. — Но и мечом владею. Отец учил. Мы из-под самой границы, всё разорено, вот и подался...

— Ладно, ладно, — перебил его Прохор. — Разберёшься на месте. Лук-то есть?

— Есть, — Ладя похлопал по чехлу на спине. — Дальнобойный. Сто двадцать шагов берёт.

— Хорошо, — одобрил Щегол, который до этого ревниво косился на конкурента. — Вместе в дозоре ходить будем.

Ладя просиял.

Выехали на рассвете. Две телеги, гружёные товаром: железо, ткани, соль, пара бочонков дёгтя, мелочь разная. Еремеич правил первой, Прохор — второй. Мы, охранники, шли пешком по бокам и сзади. Впереди, шагах в пятидесяти, шёл дозор — Щегол и Ладя по очереди, сменяясь каждые два часа.

Дорога сначала была наезженная, потом превратилась в просёлок, потом вовсе в тропу, петляющую среди холмов и перелесков. Чем дальше на север, тем реже встречались деревни, тем глуше становились леса. Осень уже вступала в полные права: листья облетали, по утрам землю схватывал лёгкий морозец, небо почти всегда было серым.

— Скоро зима, — сказал как-то Дед, шагая рядом со мной. — Надо успеть до снега. А то застрянем — не выберемся.

— А далеко ещё? — спросил я.

— До становищ самояди — недели две, если без задержек. А там обратно — надо до морозов.

Я кивнул, кутаясь в тулуп. Погода портилась с каждым днём.

Нападение случилось на исходе первой недели.

Мы только разбили лагерь на ночлег — выбрали поляну у ручья, окружённую густым ельником. Телеги поставили кругом, лошадей стреножили, выставили дозор. Первым дежурил Панкрат, вторым — Ладя. Остальные грелись у костра, варили похлёбку.

— Тихо сегодня, — сказал Щегол, помешивая в котелке. — Аж жутко.

— Помолчи, — буркнул Молчун. — Накаркаешь.

— А что я? Я ничего. Просто тихо. Звери не шумят, птицы молчат. Не к добру.

Дед нахмурился, поднялся, всмотрелся в темноту.

— Ладя! — крикнул он негромко. — Что там?

— Всё спокойно, — донеслось от опушки. — Темно только...

Он не договорил.

Свист. Тёмная стрела вынырнула из темноты и вошла Ладе точно в горло. Он захрипел, схватился за шею и рухнул лицом в траву.

— Тревога! — заорал Дед, хватая меч.

Лес ожил. Из-за деревьев с дикими воплями выскочили люди — человек десять, в рванье, с топорами и дубинами. Они набегали со всех сторон, метали стрелы, размахивали оружием.

Я вскочил, выхватил меч. Рядом уже рубился Панкрат — он успел встать в стойку и встретил первого нападавшего щитом, тут же ткнул мечом в живот. Тот упал с воем.

Молчун работал топором, как мясник: раз, два — двое разбойников отлетели с размозжёнными головами.

Щегол схватил лук, но стрелять не мог — в темноте не разобрать, где свои, где чужие. Он пятился к телегам, выпустив пару стрел наугад.

Я бился сразу с двумя. Один, тощий, с ножом, пытался зайти слева, другой, здоровенный детина, наседал с дубиной. Я уклонился от дубины, полоснул мечом по руке детины — он взвыл, выронил оружие. Тут же развернулся, встретил тощего ударом в грудь.

— К телегам! — орал Еремеич, размахивая факелом. — Стройтесь!

Мы начали отступать к кольцу повозок. Но тут я увидел Панкрата. Он лежал на земле, а над ним стоял разбойник с окровавленным топором. Панкрат ещё шевелился, пытался подняться, но силы оставляли его.

— Панкрат! — заорал я и рванул к нему.

Поздно. Топор опустился — раз, другой. Панкрат затих.

Я бросился на убийцу, ударил мечом снизу вверх, попал под рёбра. Он осел, захрипел, заливая меня кровью.

— Свет! Назад! — Дед схватил меня за плечо и оттащил к телегам.

Разбойники, потеряв четверых, замялись. Их атака захлебнулась. Они переглянулись, кто-то свистнул, и они начали отступать в лес, унося раненых.

— Стоять! Не преследовать! — скомандовал Дед. — Щегол, свет!

Мы зажгли факелы, осмотрелись. Ладя лежал у опушки — стрела так и торчала из горла, глаза открыты, смотрят в небо. Панкрат — в двадцати шагах, изрубленный почти до неузнаваемости.

— Двое, — глухо сказал Молчун. — Наших.

— А их? — спросил Прохор, дрожа всем телом.

— Четверо, — ответил я, вытирая меч о траву. — Одного я, одного Панкрат, двоих Молчун.

— И один раненый, — добавил Щегол. — Я видел, как его уволокли.

Дед обвёл нас взглядом. Тяжёлым, страшным.

— Хорошо, что не всех. Могли бы и нас положить, если б не дозор. Ладя... молодец, успел крикнуть.

Я подошёл к Панкрату. Он лежал ничком, разбросанные руки, разрубленная спина. Я перевернул его — лицо было спокойное, почти удивлённое. Словно он не понял, что умер.

— Прости, — сказал я тихо. — Не успел.

Ночь не спали. Разбойники могли вернуться, поэтому держали дозор усиленно, по двое. Я сидел у костра с Молчуном, смотрел на огонь и думал о Панкрате. Он говорил, что жена умерла, дети у тётки. Теперь и он сам.

— Много их тут? — спросил я у Молчуна.

Тот пожал плечами.

— Хватает. Война всех разогнала. Кто не пристроился — в леса ушёл. Грабить.

— А местные?

— Местные сами боятся. У них свои разбойники — чудь, самоядь. Но эти на них не похожи. Эти — наши, белозёрские. Дезертиры, поди.

Я кивнул. Война кончилась, но смерть осталась.

Утром мы похоронили Ладю и Панкрата. Могилы копали тут же, на поляне, под старой сосной. Дед прочитал молитву — не по-церковному, а как умел, своими словами:

— Господи, прими души рабов твоих. Ладя ты, парень молодой, не пожил почти. Панкрат — воин хороший, жизнь прожил, да не до конца. Прости им грехи вольные и невольные и упокой в селениях праведных. Аминь.

Мы засыпали могилы, поставили кресты из сырых веток, перекрестились.

— Выезжаем, — скомандовал Еремеич, стараясь не глядеть на свежие холмики. — Надо ехать.

— А разбойники? — спросил Щегол, нервно озираясь.

— Ушли. Если вернутся, мы уже будем далеко. А нет — значит, нет. Дорога длинная.

Мы тронулись. Я оглянулся на могилы — две маленькие горки земли под старой сосной. Никто не узнает, что здесь лежат Панкрат и Ладя. Никто не придёт поплакать. Только ветер да звери.

— Первая кровь, — сказал Дед, поравнявшись со мной. — Не последняя.

— Я знаю, — ответил я.

— Ты держись. Ты в бою хорош. Панкрата жалко, но ты не виноват.

Я промолчал. Виноват или нет — какая разница? Мёртвым не легче.

Глава 21. Мёртвая деревня

Три дня мы шли без происшествий. Лес поредел, дорога стала шире, и на горизонте замаячили первые признаки жилья — распаханные поля, брошенные огороды, покосившиеся изгороди. Еремеич оживился:

— Должна быть деревня Ключи. Там всегда останавливались. Люди добрые, припасами поделятся, ночлег дадут. Ещё день — и мы на месте.

Мы прибавили шагу. Солнце уже клонилось к закату, и ночевать в лесу никому не хотелось. После той резни все стали осторожнее, каждый шорох заставлял хвататься за оружие.

Деревня показалась за поворотом. Несколько десятков изб, рассыпанных по холму, над ними — старая деревянная церквушка с покосившимся крестом. Всё как обычно. Только тишина стояла такая, что уши закладывало.

— Странно, — сказал Щегол, озираясь. — Ни дыма, ни огней. А уже вечер.

— Может, спят? — неуверенно предположил Прохор.

— В такую рань? — Дед покачал головой. — Нет тут никого. Чует моё сердце.

Мы въехали в деревню. Телеги громыхали по разбитой дороге, лошади фыркали, но ни одна собака не залаяла, ни одна дверь не скрипнула. Пусто. Мёртво.

— Стойте здесь, — приказал Дед. — Молчун, Свет, со мной. Остальные — охранять обоз. Если что — сигнальте.

Мы пошли к первой избе. Дверь была приоткрыта, скрипела на ветру. Дед толкнул её плечом, и мы вошли внутрь.

Внутри было темно. Пахло затхлостью, но не смертью. Лавки, стол, печь — всё на месте. На столе — миска с засохшей кашей и ложка рядом. Будто человек ел и вдруг исчез.

— Никого, — сказал Молчун, заглянув в клеть. — Вещи все. Даже топор у печи стоит.

— Пошли дальше, — Дед вышел.

Вторая изба — та же картина. Раскрытая постель, детские игрушки на полу, вышитая рубаха, брошенная на лавке. Третья — пусто. Четвёртая — пусто.

Мы обошли полдеревни, и везде одно и то же: люди исчезли, оставив всё как есть. Как будто их забрали прямо из жизни, не дав собраться.

— Это не разбойники, — сказал Дед, когда мы вернулись к телегам. — Разбойники забирают добро. А тут всё цело.

— Может, мор? — предположил Прохор, бледный как мел.

— Нет, — покачал головой Молчун. — Мёртвые бы были. А тут — никого. Ни живых, ни мёртвых.

— Духи, — прошептал Щегол, крестясь. — Я же говорил! Здесь дикие места! Они их забрали!

— Кончай бабьи сказки, — оборвал его Дед, но голос его звучал неуверенно. — Есть другое. Война. Может, угнали всех? Или сами ушли?

— Куда? — спросил я. — Ушли — взяли бы вещи. А тут... смотрите.

Я показал на колодец. Бадья висела на цепи, наполовину поднятая, будто человек набирал воду и бросил.

— Как в Помороке, — вдруг сказал Еремеич. Все обернулись к нему. — Легенда такая. Говорят, в старые времена целые деревни проваливались. В одночасье. Люди исчезали, а избы оставались.

— Что за Поморок? — спросил я.

— Местное поверье, — ответил купец. — Будто есть в лесах нечистая сила, которая забирает людей. Не убивает, а забирает. В другое место. Или вовсе никуда.

— Хватит, — резко оборвал Дед. — Темнеет. Надо решать, где ночевать. Здесь оставаться — жуть берёт. Но в лесу — разбойники.

Мы замолчали. Выбор был между двумя страхами.

— Остаёмся, — решил Дед. — Запритесь в избе. Самой большой. Телеги к дому придвинем. Костер не разводить — света не давать. Дозор — по двое. Остальные — спать. На рассвете уходим.

Мы выбрали избу старосты — самую большую, с крепкими стенами. Втащили туда припасы, задвинули телеги к крыльцу. Дед расставил дозор: первыми — Молчун и Прохор, потом — я со Щеглом, потом — Дед с Еремеичем.

Я лёг на лавку, укрылся тулупом, но сон не шёл. В избе было тихо, только мыши шуршали где-то под полом. За окнами — чернота. Ни луны, ни звёзд. Деревня лежала мёртвая, и от этого мёртвого покоя веяло такой тоской, что хотелось выть.

— Свет, — прошептал Щегол, лежавший рядом. — Ты спишь?

— Нет.

— Страшно мне. Не из-за разбойников. Из-за этого. — Он обвёл рукой темноту. — Деревня мёртвая, а вещи целы. Как думаешь, куда они делись?

— Не знаю.

— А вдруг их духи забрали? Поморок этот? Я слышал от стариков, в наших краях тоже такое бывало. Люди исчезали. Потом находили их в лесу — без памяти, без разума. Как куклы.

— Не выдумывай, — сказал я, хотя самому стало не по себе.

— А если не выдумываю? — не унимался Щегол. — Если мы тут переночуем, а утром тоже исчезнем? Или в лесу очутимся, без памяти?

— Тогда хоть разбойников не будет, — усмехнулся я. — Спи давай.

Щегол вздохнул, поворочался и затих. А я лежал и смотрел в потолок, пока сон не сморил.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыл глаза — надо мной стоял Дед.

— Вставай, — сказал он тихо. — Пора.

За окнами уже серело. Я поднялся, разбудил Щегла. В избе собирались молча, почти не глядя друг на друга. Выходили по одному, с оружием наготове.

Утро было серое, туманное. Деревня стояла всё такая же мёртвая, тихая. Ничего не изменилось. Но на душе было тяжело, будто за ночь мы все чем-то пропитались — этой пустотой, этой тоской.

— Запрягайте, — скомандовал Дед. — Быстро.

Мы работали молча. Лошади нервничали, прядали ушами, но подчинялись. Через полчаса телеги были готовы.

— Уходим, — сказал Еремеич. — Скорее.

Мы двинулись прочь из деревни. Я сидел на телеге, смотрел, как избы тают в тумане, и думал: куда же делись эти люди? И почему у меня такое чувство, что они всё ещё здесь? Смотрят на нас оттуда, из мёртвых домов, и молчат.

— Дед, — окликнул я. — Ты как?

Дед обернулся. Лицо у него было серое, глаза потухшие. Он посмотрел на меня долгим взглядом, словно не узнавая, потом тряхнул головой.

— Нормально, — ответил он хрипло. — Едем.

Я хотел спросить ещё, но передумал. Может, ему просто не спалось. Может, тоже чудилось всякое. А может, он знал больше, чем говорил.

Лес сомкнулся вокруг, скрывая мёртвую деревню. Мы ехали дальше, на север, в неизвестность.

Но в душе у каждого остался этот холод. И вопрос без ответа.

Глава 22. Зараза

Мы ехали молча.

Дорога тянулась вдоль реки — широкой, тёмной, с холодной водой, которая даже днём не отражала солнца. Лес обступил нас с обеих сторон, глухой, старый, полный шорохов и непонятных звуков. Никто не говорил о мёртвой деревне, но каждый думал о ней. Особенно о Деде.

Он изменился после той ночи. Я заметил это ещё утром, когда мы уезжали — взгляд у него стал какой-то пустой, отрешённый. Сначала я списывал на усталость. Мало ли, старик, войну прошёл, всякого видел, но такие места выбивают любого.

А теперь он молчал всю дорогу. Даже на привалах сидел отдельно, смотрел в одну точку и не отвечал на вопросы.

— Может, приболел? — тихо спросил Прохор у Еремеича. — Слышь, Дед, ты как?

— Нормально, — ответил тот коротко и снова замолк.

К вечеру мы остановились у реки. Место выбрали открытое, чтобы далеко видать. Развели костёр, сварили ужин. Дед к еде не притронулся. Сказал, что пить хочет, и пошёл к воде с котелком.

Я сидел у костра, чистил меч. Краем глаза видел, как он спустился к реке, нагнулся, зачерпнул воду. Потом замер. Стоял так долго, что я уже хотел окликнуть, но он вдруг выпрямился и шагнул в воду.

— Дед! — крикнул я.

Он не обернулся. Вошёл в реку по пояс, по грудь, по шею... и исчез. Просто ушёл под воду и не вынырнул.

Мы все повскакивали. Молчун бросился к берегу, но было уже темно, река быстрая. Мы звали, светили факелами, но вода молчала. Дед не вернулся.

— Что это было? — прошептал Щегол. — Он что, утопился?

— Не знаю, — ответил Еремеич, и голос его дрожал. — Может, оступился? Темно же...

— Нет, — сказал я. — Я видел. Он пошёл сам. Как будто его позвали.

Все замолчали. Мы стояли на берегу, и река шумела, тёмная, равнодушная. Никаких следов. Ни крика. Ничего.

— Надо уходить, — сказал я. — Сейчас же.

— Куда? Ночь на дворе! — возразил Прохор.

— Всё равно. Здесь оставаться нельзя.

Но Еремеич покачал головой.

— В темноте по лесу — верная смерть. Дождёмся рассвета. И уйдём. А Деда... помянем.

Ночь прошла в страхе. Мы не спали, сидели у костра, прижавшись спинами друг к другу. Каждый шорох заставлял хвататься за оружие. Река шумела, и в этом шуме мне чудились голоса.

И тут я вспомнил.

Книга. В библиотеке Белозёрска я читал старый трактат по естественной истории. Там были описания тварей, о которых даже думать не хотелось. Один раздел назывался «О водяных червях, поедающих мозг». Там говорилось о существах, что живут в стоячей или медленной воде. Они малого разера, проникают в человека через кожу или с питьём. Поселяются в голове, пожирают мозг, подчиняют волю. И заставляют носителя идти к воде, чтобы выйти наружу и найти новую жертву.

Я похолодел. Дед пил из реки. Дед замер у воды. Дед вошёл в реку и не вернулся.

— Свет, ты чего? — спросил Щегол, заметив моё лицо.

Я открыл рот, чтобы ответить, и вдруг заорал:

— Надо ехать! Сейчас! Немедленно! Эта вода... там твари! Они в воде! Они забрали Деда!

— Какие твари? — не понял Прохор.

Я в двух словах рассказал то, что вспомнил. Лица у всех побелели.

— Бред, — сказал Еремеич, но голос его выдавал сомнение. — Сказки.

— А деревня? — спросил я. — Там тоже была река? Там тоже пили воду? А теперь — никого!

— Да если б они все в воду полезли, мы б видели! — возразил Прохор.

— Может, не сразу, — сказал Молчун. — Может, сначала сходят с ума, а потом... как Дед.

Мы замолчали. Костер трещал, отбрасывая пляшущие тени. За рекой ухал филин.

— Утром уедем, — решил Еремеич. — А сейчас — дозор. Смотреть друг за другом. Если кто к воде потянется — вязать.

Утром мы уехали. Быстро, не оглядываясь. Я всё время оглядывал спутников — не появилось ли у кого того самого пустого взгляда, как у Деда. Пока все были в норме. Молчун хмурился, Щегол нервничал, купцы тряслись от страха.

К вечеру второго дня мы остановились на ночлег далеко от реки, в глубине леса. Воды не пили — только из фляг, которые набрали ещё до того злополучного места. Я думал, что самое страшное позади.

Ошибся.

Ночью я проснулся от странного звука. Кто-то бормотал. Я приподнялся — Щегол сидел у костра, раскачиваясь, и что-то говорил сам себе.

— Щегол, — позвал я. — Ты чего?

Он повернулся. Лицо его было перекошено, глаза бегали, губы дрожали.

— Вода... — прошептал он. — Там вода... зовёт... слышишь? Вода...

— Какая вода? — я вскочил, схватил его за плечи. — Щегол, очнись! Здесь нет воды!

— Есть, — он заикался, слова вылетали с трудом. — Под землёй... она течёт... я слышу... она хочет, чтобы я пришёл...

Он попытался встать, но я удержал его. Проснулись остальные.

— Что с ним? — спросил Еремеич.

— То же, что с Дедом, — ответил я. — Он пил из реки?

— Пил, — вдруг сказал Молчун. — Я видел. В тот вечер. Он тоже набирал воду.

— А ты? — спросил я.

Молчун покачал головой. Купцы тоже — они пили только из фляг.

— Значит, он заражён, — сказал я. — Надо его связать. Пока не ушёл.

Мы связали Щегла верёвками, уложили у костра. Он бился, выл, умолял отпустить его к воде. Глаза его стали чужими, звериными.

— Что делать? — спросил Прохор.

— Не знаю, — ответил я. — В книге было написано, что спасает только одно...

— Что?

— Если убить носителя, пока твари не вышли. Иначе они найдут нового.

Мы замолчали. Смотреть на Щегла было невыносимо — он корчился, плевался, и вдруг затих. Посмотрел на меня осмысленным взглядом.

— Свет, — сказал он почти нормальным голосом. — Свет, помоги. Не дай им... не дай... убей меня, Свет. Пожалуйста. Я не хочу в воду.

У меня внутри всё оборвалось.

— Щегол...

— Убей! — закричал он, и голос его сорвался на визг. — Они уже тут! Я чувствую! Они лезут! Убей, пока...

Он захрипел, выгнулся дугой, и из уха его потекла тонкая струйка крови. И что-то зашевелилось там, внутри.

Я не помню, как выхватил меч. Помню только, что ударил — один раз, точно в сердце. Щегол дёрнулся и затих.

Мы стояли вокруг, глядя на тело. Тишина длилась несколько секунд. А потом из головы убитого, из ушей, из носа, изо рта, полезли они.

Тонкие, бледные, длинные, как черви, но с головами, усеянными зубами. Они извивались, выползали наружу, тянулись к нам.

— Огонь! — заорал Еремеич.

Молчун уже хватал лопату, сгрёб горящие угли и дрова и швырнул на тело. Вспыхнуло, запахло палёным мясом и ещё чем-то сладковатым. Черви зашипели, закрутились, сгорая.

Мы отбежали, смотрели, как костёр пожирает останки Щегла и его убийц. Никто не говорил ни слова. Только ветер шумел в ветвях.

Когда всё догорело, Еремеич перекрестился.

— Господи, прости и помилуй. Что это было?

— То, о чём я читал, — ответил я. — Они были в воде. Дед и Щегол пили.

— А мы? — прошептал Прохор.

— Мы — нет, — сказал Молчун. — Мы не пили.

— Но они могли... — Прохор не договорил. Он смотрел на свои руки, будто ожидая, что из-под ногтей полезут черви.

— Завтра утром проверим друг друга, — сказал я. — А пока — сидеть здесь, не пить, не есть. До рассвета.

Ночь мы не спали. Сидели вокруг костра, смотрели на огонь и боялись пошевелиться. Иногда кто-то вздрагивал, и все хватались за оружие.

Нас осталось четверо. Молчун, Еремеич, Прохор и я. Восемь было — теперь четверо.