Первая проверка

Глава 37. Первая проверка

Месяц пролетел как один день. Лекции, семинары, библиотека, тренировки — всё смешалось в бесконечную череду событий, которые я запоминал, но не чувствовал. Только иногда, проходя мимо восьмой группы, я видел Милану. Она всегда улыбалась, махала рукой, а если была не одна — весело щебетала с сокурсниками.

— Свет! — кричала она издалека. — Ты почему не заходишь? Мы с Остапом вчера в харчевне были, пирожки с вишней ели! Тебя не дождались!

— Был занят, — отвечал я.

— Вечно ты занят! — смеялась она и убегала.

Остап как-то сказал за ужином:

— Свет, а чего ты Милану избегаешь? Она хорошая девчонка. Мы с ней часто видимся, она всегда про тебя спрашивает.

— Я не избегаю, — ответил я. — Просто учёба.

— Учёба учёбой, а друзья — друзьями, — назидательно заметил Тишка, жуя пирожок. — Вот я со всеми дружу, и мне хорошо.

— Ты со всеми дружишь, потому что всех угощаешь, — хмыкнул Жердяй.

— И что? Доброта она и есть доброта.

Я молчал. Друзья... Странное слово. У меня их никогда не было. Только Игнат и Агафья, да и те умерли. А теперь... теперь я сам не знал, кто мне нужен.

Милана нравилась всем. Её любили за лёгкий нрав, за вечный смех, за то, что она никогда не унывала. Она могла заговорить с кем угодно, подбодрить, рассмешить. И при этом она была одна. Совсем одна, как и я. Только она справлялась с этим иначе — не пряталась в тень, а светила всем.

Я боялся её. Боялся, что если подойду ближе, то испорчу этот свет. Или сам обожгусь. Или... не знаю.

Но месяц прошёл, и грянули контрольные.

Первой была история магии. Профессор Ставрогин вошёл в аудиторию с кипой листов и разложил их на кафедре.

— Ну-с, молодые люди, — сказал он, протирая очки. — Посмотрим, что вы усвоили за это время. Контрольная работа. Пять вопросов. Время — два часа. Пользоваться можно только собственной головой. Шпаргалки замечу — выгоню без права пересдачи.

В аудитории пронёсся вздох ужаса.

— Тишина! — рявкнул Ставрогин, и стало тихо.

Листы раздали. Я пробежал глазами по вопросам: «Эпохи развития магии», «Влияние Катаклизма на магические школы», «Основные направления древней магии», «Магические династии Белозёрья», «Роль жречества в до-магический период».

Всё это я учил. Всё это я знал. Я начал писать, и перо летало по бумаге. Мысли текли ровно, спокойно. Странно, но учёба давалась мне легко — может, потому, что я привык запоминать детали, выживая в лесах и на войне.

Рядом Остап мучительно скрёб затылок и что-то строчил. Жердяй замер, уставившись в потолок. Тишка, кажется, уснул, но вовремя очнулся и продолжил писать.

Через час я закончил. Поднял руку.

— Сдаю.

Ставрогин удивлённо поднял бровь.

— Уже? Не торопитесь, молодой человек. Ошибки будут стоить дорого.

— Я проверил, — ответил я.

Он взял лист, надел очки, начал читать. В аудитории стало тихо — все смотрели на нас. Ставрогин читал долго, морщил лоб, иногда останавливался и перечитывал абзацы.

— Хм, — сказал он наконец. — Любопытно. Весьма любопытно. Вы, Свет, оказывается, не только руками махать умеете. Пять.

— Пять? — ахнул кто-то с задней парты.

— Пять, — подтвердил профессор. — И можете идти. Остальные — работать.

Я вышел в коридор. Сердце билось ровно. Пять. Первая победа.

Через два дня была теория магии. Клавдия Петровна Звенигора устроила настоящий допрос.

— Свет, — вызвала она меня к доске. — Расскажите о классификации магических потоков.

Я вышел. Доска, мел, взгляды сокурсников.

— Магические потоки делятся по источнику, — начал я. — Естественные потоки исходят из стихий — огня, воды, земли, воздуха. Искусственные создаются самим магом за счёт внутренней энергии. Жизненные потоки берут силу из живых существ. И...

— И? — Звенигора прищурилась.

— И тёмные потоки, — закончил я. — Из смерти.

В аудитории стало тихо.

— Продолжайте, — сказала она спокойно.

— Тёмные потоки запрещены, потому что используют энергию умирания или уже мёртвой материи. Они наиболее мощные, но разрушительные для самого мага. История знает случаи, когда маги, увлекавшиеся тёмными потоками, сходили с ума или погибали.

— Примеры?

Я назвал три имени из учебника. Звенигора кивнула.

— Хорошо. А теперь расскажите о резонансе потоков.

Я рассказал. Она задавала ещё вопросы, и я отвечал. Когда я закончил, в аудитории повисла тишина.

— Садитесь, — сказала Звенигора. — Пять. И рекомендую вам подумать о специализации. У вас аналитический склад ума.

Я сел. Остап толкнул меня локтем:

— Ты чего, всё знаешь? Я половины не понял из того, что ты говорил.

— Учил, — ответил я.

— Ну ты монстр, — восхитился он.

Я усмехнулся. Монстр. Если бы он знал, насколько это правда.

Алхимия была практической. Эразм Викентьевич суетился между столами, подбадривая и пугая одновременно.

— Сегодня варим зелье ясновидения, — объявил он. — Очень сложный состав. Тридцать семь ингредиентов, строгая последовательность, ни одной ошибки. Кто сварит правильно — получит зачёт автоматом. Кто ошибётся — будет пересдавать.

Мы с Остапом работали в паре. Он мешал, я отмерял и добавлял.

— Три капли настойки белладонны, — командовал я. — Теперь щепотка сушёной крапивы. Жди. Теперь корень мандрагоры, мелко натёртый.

— Свет, — жаловался Остап, — у меня руки трясутся. Я всё просыплю.

— Не просыплешь. Дыши глубже.

Рядом Тишка что-то варил в одиночку, напевая под нос. Жердяй с соседом спорили до хрипоты, сколько варить отвар.

— Пять минут! — кричал Жердяй.

— Семь! — орал его напарник.

— Пять! Я учебник читал!

— А я у профессора спрашивал!

Эразм Викентьевич подлетел к ним, заглянул в котёл и всплеснул руками.

— Да вы же всё сожгли! Это не зелье, это угли! Вы что, огонь не регулировали?

— Регулировали, — виновато сказал Жердяй.

— Плохо регулировали. Начинайте сначала. Ингредиенты за свой счёт.

Жердяй простонал.

Мы закончили первыми. Зелье получилось прозрачным, с лёгким зеленоватым отливом. Эразм Викентьевич понюхал, покачал головой, потом попробовал на вкус (я даже вздрогнул — мало ли что) и объявил:

— Идеально. Зачёт. Оба.

Остап подпрыгнул от радости.

— Свет, ты гений! Я бы без тебя пропал!

— Ты мешал хорошо, — ответил я.

Он засмеялся.

Фехтование Ломов превратил в экзамен.

— Бой с тенью, — объявил он. — Каждый показывает, чему научился. Оцениваю я. Критерий один: выживете вы или нет.

Мы выходили по очереди. Ломов стоял с деревянным мечом и атаковал, а мы защищались. Большинство провалились — Ломов был быстр и беспощаден. Остап продержался минуту, потом получил по рукам и выронил меч.

— Три, — сказал Ломов. — Мог бы и лучше.

Жердяй упал на втором ударе — споткнулся о собственные ноги. Тишка просто зажмурился и замахал мечом как цепом, чем рассмешил даже Ломова.

— Два, — сказал инструктор. — За смелость.

Когда подошла моя очередь, я вышел спокойно. Ломов посмотрел на меня, и в глазах его появился азарт.

— Ну, воин, покажи, чему научился.

Он атаковал сразу, без разминки. Удар сверху, удар слева, удар справа. Я парировал, уходил, контратаковал. Мы кружили по залу, и деревянные мечи стучали, как кастаньеты.

— Хорошо, — рычал Ломов. — Очень хорошо. А так?

Он сделал ложный выпад и рубанул с другой стороны. Я уклонился, подставил меч, и вдруг понял, что могу его достать. Одно движение — и мой клинок упёрся ему в горло.

В зале стало тихо.

Ломов замер. Потом улыбнулся. Впервые за всё время.

— Пять, — сказал он. — С плюсом. Ты, парень, прирождённый воин. Жаль, что не остался в армии.

— Я остался, — ответил я. — Просто в другой.

Он кивнул, понимающе.

В коридоре после экзаменов меня догнала Милана.

— Свет! — запыхалась она. — Я слышала, ты все контрольные на пять сдал! Ты молодец! Я тоже старалась, но историю еле на три натянула. Ставрогин такой строгий, я аж вспотела, пока отвечала.

— У тебя всё получится, — ответил я.

— Надеюсь, — она улыбнулась. — Слушай, а пойдём сегодня отмечать? Остап, Жердяй, Тишка идут в харчевню, я тоже обещала. Ты с нами?

Я посмотрел на неё. На её открытое лицо, на улыбку, которая не гасла, несмотря ни на что. И вдруг понял: она не ждёт от меня ничего особенного. Она просто хочет, чтобы все были вместе. Чтобы никто не оставался один.

— Извини, — сказал я. — Мне нужно в библиотеку. Готовиться к следующей неделе.

— Опять занят? — она покачала головой, но без обиды. — Ну ладно. В следующий раз обязательно. Я напомню!

Она убежала, а я остался стоять. В библиотеку я не пошёл. Просто сидел в коридоре на подоконнике, смотрел в окно на темнеющее небо и думал.

Думал о том, что я никогда не буду частью их мира. Что моя тьма всегда будет отделять меня от этого света. И что, может быть, это и к лучшему.

Она будет счастлива. С Остапом, с Жердяем, с кем угодно. А я... я буду просто Светом, который всегда занят.

Так проще. Для всех.

Глава 38. Последний рывок

Второй месяц пролетел как один миг. Лекции сменялись семинарами, семинары — тренировками, тренировки — бессонными ночами в библиотеке. Я вгрызался в книги, как голодный пёс в кость, но чем дальше, тем больше понимал: не всё мне дано.

Остап, например, схватывал историю на лету, но плавал в арифметике. Жердяй блестяще знал теорию, но на практике терялся. Тишка... Тишка просто ел и как-то умудрялся получать четвёрки, сам не понимая как. А я... у меня были предметы, которые вызывали глухое раздражение.

Литература. Профессор Сладкопевцев требовал не просто знания текстов, а умения чувствовать, переживать, восхищаться. А я после всего, что видел, не мог восхищаться стихами о любви. Они казались мне фальшивыми, ненужными, как кружева на саване.

— Свет, — говорил Сладкопевцев, качая головой, — вы механически заучиваете строфы, но в них нет души. Что вы чувствуете, читая «Осеннюю элегию»?

— Ничего, — честно отвечал я.

— Совсем ничего?

— Осень — это время умирания. Листья падают, трава сохнет, звери готовятся к зиме. Это естественно. Зачем об этом писать стихи?

Сладкопевцев вздыхал и ставил в журнале очередную тройку.

Экзамены начались с литературы.

Билеты тянули из барабана. Мне попался вопрос: «Творчество поэта-романтика Всеволода Миловидова. Анализ цикла «Слёзы зари»».

Я знал биографию: родился, учился, писал, умер от чахотки в двадцать три года. Знал названия стихов. Но когда Сладкопевцев попросил прочесть любимое стихотворение и объяснить, чем оно его тронуло, я замер.

— Любимого нет, — сказал я. — Могу прочесть любое.

— Читайте первое, что придёт в голову.

Я открыл сборник и прочёл:

«О, если б ты могла понять,

Как сердце ноет и тоскует,

Когда в разлуке жду опять

Твой взгляд, что душу мне врачует...»

Голос мой звучал ровно, без выражения. Я закончил и поднял глаза.

— И что вы чувствуете? — спросил Сладкопевцев.

— Ничего, — ответил я. — Это просто слова. Он ждал девушку, она не пришла, он тосковал. Такое бывает.

— Но почему это стихи? Почему не просто сказать: «Я скучаю»?

— Потому что скучают все, а стихи пишут единицы, — ответил я. — Чтобы выделиться.

В аудитории кто-то хихикнул. Сладкопевцев покачал головой.

— Вы циник, молодой человек. Вам не хватает романтики. Тройка. Могли бы получить четыре, если бы хоть немного прониклись.

Я кивнул и вышел. Остап встретил меня в коридоре:

— Ну как?

— Тройка.

— Ого, а я четыре! Сладкопевцев сказал, что у меня душа поэта. Представляешь?

— Представляю, — усмехнулся я.

Теория магии оказалась письменной. Клавдия Петровна раздала листы с вопросами, и я уставился на них, как баран на новые ворота.

«Выведите формулу резонанса для трёх взаимодействующих потоков».

«Опишите механизм преобразования жизненной энергии в магическую».

«Дайте классификацию артефактов по типу накопления».

Я знал теорию, но формулы... В армии нас не учили формулам. Я выучил, что смог, но сейчас, глядя на эти символы, чувствовал, как голова идёт кругом.

Писал долго, мучительно. Выводил, стирал, снова выводил. Время истекало.

Когда сдал лист, Звенигора пробежала глазами и поджала губы.

— Свет, у вас отличное понимание сути, но с формулами беда. Вы путаете индексы, неправильно ставите знаки. Четвёрку поставлю, но только потому, что описательная часть хороша. В следующий раз подтяните математику.

— Спасибо, — сказал я.

Четвёрка по теории была для меня почти пятёркой.

Следующий экзамен — естественные науки. Профессор Сковородников, сухой старик с вечно недовольным лицом, любил дотошные вопросы.

— Свет, — начал он, листая мою работу. — Вы хорошо описали классификацию млекопитающих, но вот здесь, — он ткнул пальцем, — вы написали, что у ежа иглы ядовиты. Это откуда?

— В народе говорят, — ответил я.

— В народе много чего говорят. Ежовые иглы не ядовиты. Это заблуждение. И где вы видели, чтобы у насекомоядных был яд? Только у утконоса, но он не в наших широтах. Садитесь, три.

— Но я же...

— Три, — отрезал Сковородников. — Факты надо проверять, а не верить слухам.

Я сел. Остап шепнул:

— Бывает. Я тоже напутал с земноводными. Сказал, что жабы ядовиты, а они просто бородавчатые.

— Жабы ядовиты, — возразил я.

— Нет, это лягушки некоторые, а жабы — нет. Сковородников объяснял.

Я вздохнул. Оказывается, я многого не знаю.

Алхимия была практической. Эразм Викентьевич поставил задачу: сварить зелье от кашля.

— Всё по рецепту, — напутствовал он. — Никакой самодеятельности. Кто отступит — пересдача.

Я работал спокойно, методично. Руки помнили, как обращаться с травами, как следить за огнём. Зелье получилось мутноватым, но пахло правильно. Эразм Викентьевич попробовал (он всегда пробовал, рискуя жизнью) и кивнул.

— Четыре. Хорошо, но можно лучше. Вы слишком торопились в конце, из-за этого осадок.

Я взял четвёрку. Рядом Остап ликовал — у него тоже четыре.

— Свет, мы молодцы! — орал он. — Пошли отмечать?

— Потом, — ответил я. — Ещё фехтование.

Фехтование было моим звёздным часом.

Ломов устроил настоящий турнир. Мы бились парами, потом полуфиналы, потом финал. Я прошёл всех, даже не запыхавшись. В финале встретился с парнем с четвёртого курса, которого все называли Витязь. Он был здоровенный, опытный, но медлительный. Я использовал скорость и технику.

Бой длился минуту. Я выбил у него меч и приставил клинок к горлу.

— Пять, — сказал Ломов. — С плюсом. Ты, Свет, мог бы инструктором работать. Остальные — учитесь.

Витязь пожал мне руку:

— Хорош. Где так научился?

— В армии, — ответил я.

— Уважаю.

Последним был экзамен по истории. Ставрогин принимал строго, но справедливо.

— Свет, — сказал он, глядя в мою работу. — У вас отличное знание фактов, дат, имён. Но... — он сделал паузу, — вы совершенно не видите причинно-следственных связей. Вот здесь вы пишете, что Катаклизм произошёл из-за злоупотребления магией. А почему именно тогда? Что предшествовало?

— Источники расходятся, — ответил я.

— Источники всегда расходятся. Но историк должен уметь анализировать, сопоставлять, делать выводы. Вы просто перечислили факты. Четыре. Хорошая твёрдая четвёрка, но до пятёрки не дотянули.

Я кивнул. Четвёрка по истории меня устроила.

Когда объявили результаты, я оказался в середине списка. Не отличник, не двоечник. Середняк. Остап был чуть выше, Жердяй чуть ниже, Тишка — загадочно где-то рядом.

— Ну что, — сказал Остап, когда мы собрались в коридоре. — Каникулы! Две недели свободы! Я еду домой, к отцу. А вы?

— Я тоже, — кивнул Жердяй. — Мать заждалась.

— А я в деревню к бабушке, — объявил Тишка. — Там пирожки, сметана, мёд... Эх, отъемся!

Все посмотрели на меня.

— А ты, Свет? — спросила Милана, подходя. — Поедешь куда-то?

Я покачал головой.

— Некуда.

— Как это — некуда? — удивилась она. — А родные?

— Нет родных.

Она посмотрела на меня с той особенной жалостью, от которой мне становилось неловко.

— Слушай, — сказала она вдруг. — А поехали с нами? Ну, с Остапом? Или ко мне? У нас в лесу так красиво осенью! Грибы, ягоды... Правда, ягоды уже отошли, но грибы есть!

— Спасибо, — ответил я. — Я останусь здесь. В библиотеке.

— На каникулах? — изумился Остап. — Ты ненормальный?

— Возможно, — усмехнулся я. — Мне нужно подтянуть формулы.

Они ушли, шумные, весёлые, полные планов. А я остался один в опустевшей академии.

Каникулы начались. Для меня — время одиночества и книг. Как всегда.

Глава 39. Чужак

Город жил своей жизнью, но я чувствовал её. Тонкую, едва уловимую нить чужой силы, протянувшуюся над крышами и улицами. Магия душ. Моя магия. Только чужая, грубая, неосторожная, как топор вместо скальпеля.

Первая пропажа случилась две недели назад. Какой-то босяк из бараков не вернулся с работы в порту. Кому какое дело до босяка? Подумаешь, спился, утонул, сгинул. Потом ещё один. Потом трое за одну ночь.

Я сидел в своей комнате, разложив на столе заметки из «Ведомостей» и собственные наблюдения. Три человека из бараков. Два портовых грузчика. Ещё один — сторож с лесопилки. Все бедняки, все незаметные. Никто не поднимет шум из-за таких. Но я знал: это не случайность.

В воздухе висело что-то липкое, тяжёлое. Та же сила, что текла в моих жилах, только дикая, необузданная. Кто-то черпал из смерти, не умея контролировать поток. Или умея, но нагло, не прячась.

Это было опасно. Церковь имела длинные руки. Если святые отцы пронюхают о некроманте в городе, они перероют все подвалы, все закоулки. И могли выйти на меня. А мне светиться перед инквизицией совсем не хотелось.

Надо было найти этого чужака. Договориться, припугнуть, убить — не важно. Главное — убрать с дороги, пока не поздно.

Я начал с расспросов. Бараки на окраине, где ютились грузчики и нищие, встретили меня привычной вонью и настороженными взглядами. За несколько медяков местные рассказали: да, пропадали. В основном по ночам, когда шли с работы или в кабак. Исчезали бесследно, словно сквозь землю проваливались.

— А где чаще? — спросил я у старого нищего, греющегося у костра из мусора.

— Да тут, у порта, — прошамкал он. — Там переулки тёмные, склады старые. Кто туда сунется — назад не ворочается.

Я поблагодарил и пошёл в порт.

Район старых складов был лабиринтом из ржавых дверей, гнилых ящиков и вечной сырости. Днём здесь ещё шастали грузчики, а ночью — только крысы да лихие люди. Я обошёл место, принюхался. Магия чувствовалась отчётливее, но расплывчато, как запах тухлятины в ветреную погоду. Где-то рядом, но где?

Три ночи я бродил по переулкам, вжимаясь в стены, слушая тишину. Никого. Только пару раз натыкался на шайки ночных грабителей. Они думали, что лёгкая добыча идёт.

Первый раз их было четверо. Выскочили из-за угла, засмеялись, замахали ножами.

— Слышь, парень, гони монету, — осклабился главарь, тощий, с гнилыми зубами.

Я остановился. Посмотрел на них. В темноте они не видели моего лица, но что-то в моём спокойствии их смутило.

— Ты глухой, что ли? — шагнул вперёд второй.

— Нет, — ответил я. — Просто считаю, сколько вас.

— Чего?

Я поднял руку. Проклятие сорвалось с губ легко, как выдох:

— Костяная гниль.

Первый разбойник замер. Его лицо исказилось ужасом, когда он почувствовал, как кости под кожей начинают крошиться, превращаясь в труху. Он закричал, схватился за руку, но крик захлебнулся хрипом — челюсть развалилась прямо на глазах. Тело осело, ломаясь под собственной тяжестью, и через минуту на земле лежал бесформенный мешок кожи и лохмотьев, из которого сочилась тёмная жижа.

Остальные попятились, но я не дал им уйти.

— Крик души, — прошептал я.

Второй взвыл, схватившись за голову. Его душа, разрываемая изнутри невидимой силой, билась в черепной коробке, пытаясь вырваться. Глаза лопнули, из ушей хлынула кровь, и он рухнул, дёргаясь в предсмертных судорогах.

Третий побежал. Я не стал его догонять — просто послал вдогонку шёпот, и он упал лицом в грязь, не добежав до угла.

Четвёртый стоял на коленях, трясясь и крестясь.

— Пощади, — бормотал он. — Пощади, нечистый...

— Живи, — сказал я. — Но если кому расскажешь — вернусь и заберу твою душу. Понял?

Он кивнул и пополз в темноту, оставляя за собой мокрый след.

Я постоял над телами. Трое мертвецов — лишнее доказательство. Придётся заметать следы. Я подошёл к каждому, сосредоточился. Проклятие тления — и через час от них останется только жирное пятно на земле.

На четвёртую ночь я наткнулся на пятёрку. Эти были позлее, с мечами, и сразу кинулись. Пришлось использовать «Кровавую баню» — проклятие, которое заставляет кровь закипать в жилах. Двое умерли сразу, заорали и захлебнулись пеной. Трое успели ранить меня, но я добил их «Ледяной хваткой» — сердца остановились, превратившись в куски льда.

Я сидел на ящике, перевязывая порезанную руку, и понимал: так дальше нельзя. Некромант не находился, а я только привлекал внимание. Надо менять тактику.

Наутро я пошёл в трактир «Тихая пристань» — место, где собирались охотники за головами, наёмники и прочий лихой люд. Заказал пиво, сел в углу и стал ждать.

Ко мне подошёл он сам. Высокий, сухой, с лицом, изрезанным морщинами и шрамами. Одет в потёртую кожаную куртку, на поясе — меч и кинжал, за спиной — арбалет. Глаза светлые, холодные, как у рыси. Сел напротив, не спрашивая разрешения.

— Слышал, ты ищешь охотника, — сказал он глухо. — Я Григорий. Григорий Седой. Чего надо?

Я посмотрел на него. Такой не будет болтать лишнего.

— Нужно найти одно место, — ответил я. — Люди пропадают в порту. Я хочу знать, куда.

Он усмехнулся.

— Стража не справляется?

— Стража не ищет. Им плевать на босяков.

— А тебе не плевать?

Я выдержал его взгляд.

— Мне есть дело.

Григорий помолчал, потом кивнул.

— Десять золотых. Найду, где они пропадают. Если надо будет разобраться с тем, кто это делает — цена другая.

— Сколько?

— Узнаю кто — скажу. Тогда и договоримся.

Я достал кошель, отсчитал десять монет. Он взял, спрятал за пазуху.

— Через пять дней приходи сюда же. К вечеру. Если что найду — скажу.

Он встал и вышел, даже не попрощавшись.

Пять дней тянулись бесконечно. Я продолжал ночные вылазки, но безрезультатно. Чужак словно почуял опасность и затаился. Или просто сменил место.

На пятый день я пришёл в «Тихую пристань». Григорий уже сидел за столом, перед ним стояла кружка пива.

— Нашёл, — сказал он без предисловий. — Старый склад купца Морозова, у самой воды. Вход с переулка, дверь заколочена, но есть подвал. Туда и таскают.

— Откуда знаешь?

— Две ночи следил. Видел, как двое притащили тело. В подвал ушли, назад не вышли. А утром из подвала вышел человек. Один. В плаще с капюшоном. Я не пошёл за ним — опасно.

Я кивнул.

— Держи. — Я протянул ему десять золотых. — Уговор выполнен.

Он взял деньги, посмотрел на меня.

— Там сила, парень. Нечистая. Я чую такие вещи. Ты уверен, что хочешь соваться один?

— Уверен.

— Дело твоё. — Он допил пиво и встал. — Бывай.

Я остался один. В голове уже складывался план.

Склад купца Морозова стоял в самом гиблом месте порта, у заросшей ряской заводи. Дверь и впрямь была заколочена, но доски гнили — я без труда оторвал две. Внутри пахло сыростью, крысами и смертью. И магией. Очень много магии душ.

Я призвал слуг. Двое поднялись из тени, куда я их спрятал ещё утром. Молчаливые, страшные, с пустыми глазами. Они вошли первыми.

Склад был пуст. Ржавые крюки, полусгнившие ящики, кучи мусора. Но воздух дрожал, и я чувствовал: здесь есть проход. Я обошёл помещение, водя рукой по стенам. И вдруг пальцы провалились в пустоту.

Иллюзия. Искусная, магическая. За ней открывалась лестница вниз, в подвал. Ступени уходили во тьму, и оттуда тянуло холодом и смертью.

Я спустился. Слуги сзади. Шаг, другой, третий. И вдруг меня ударило.

Проклятие. Сильное, грубое, но не смертельное — предупреждение. Оно впилось в кожу, пытаясь парализовать, но я стряхнул его, как надоедливую муху. Некроманта таким не взять.

— Кто ты? — раздалось из темноты.

Голос был низкий, скрежещущий, словно говорили сразу несколько ртов.

— Тот, кто искал тебя, — ответил я. — Ты мешаешь. Слишком много шума. Церковь скоро начнёт рыть, и могут выйти на меня. Уходи. Или мы договоримся.

Из темноты вышел ОН.

Я видел многое. Мёртвых слуг, разлагающиеся тела, проклятые места. Но такого не видел никогда.

На нём была броня. Живая броня. Кости и плоть сплелись в причудливый доспех, который двигался сам по себе. На плечах, на груди, на руках — черепа, и в глазницах каждого горел тусклый огонь. Руки некроманта, покрытые этой бронёй, двигались хаотично, не слушаясь хозяина — или слушаясь, но иначе, чем обычные конечности. Из-под шлема, тоже костяного, горели два глаза — человеческие, живые, но полные безумия.

— Уйти? — переспросил он, и голос его отразился эхом от стен. — Я здесь провожу исследование. Великое исследование. Ты не понимаешь, червь. Я на пороге открытия. И никуда не уйду.

— Тогда мне придётся тебя остановить, — сказал я и махнул рукой слугам.

Они бросились вперёд. Мёртвые кулаки обрушились на броню. Удары, от которых камень крошится, — а броня даже не дрогнула. Черепа на плечах засмеялись — сухим, костяным смехом. Из их глазниц вырвались чёрные щупальца, обвили руки моих слуг, и те замерли.

— Слабые, — сказал некромант. — Ты слабый.

Он щёлкнул пальцами. Связь с моими слугами оборвалась, словно кто-то перерезал нить. Они рухнули на пол, став просто мёртвыми телами.

Я выхватил меч и бросился сам. Удар — клинок скользнул по костяной броне, не оставив даже царапины. Второй — в щель между пластинами, но броня сдвинулась, закрывая уязвимость. Черепа хохотали, их глаза горели всё ярче.

— Глупец, — прошептал некромант. — Ты не знаешь, с кем связался.

Из темноты выступили фигуры. Много. Десятки. Те, кого он украл, превращённые в безмозглых слуг. Они окружили меня, схватили за руки, за ноги.

Я рванулся, но их было слишком много. Проклятия срывались с губ, но некромант отводил их с лёгкостью, будто играючи.

— Спать, — сказал он.

Удар по голове — и мир погас.