Дорого вперед

Глава 23. Дорога вперёд

Мы отъехали от того места, когда уже совсем рассвело. Лошади нервничали, чуяли страх, но шли. Люди молчали. Каждый думал о своём, и мысли эти были тяжёлыми, как камни.

Дорога виляла между холмов, лес поредел, потянулись низкорослые кустарники, болотца. Север чувствовался во всём — в холодном ветре, в сером небе, в запахе прелой листвы и мха.

К полудню Прохор не выдержал.

— Всё, — сказал он, останавливая лошадь. — Не могу больше. Поворачиваем назад.

— Чего? — Еремеич обернулся с первой телеги.

— Говорю, назад. Ну их, эти деньги. Жизнь дороже. Вернёмся, отдадим товар, скажем, разбойники напали... что-нибудь придумаем.

Еремеич спрыгнул с телеги, подошёл к нему. Лицо у него было серое, усталое, но глаза смотрели твёрдо.

— Ты понимаешь, что говоришь, Прохор? Мы взяли товар под залог. Под залог наших домов, наших семей. Если мы не вернёмся с деньгами или хотя бы с пушниной — нам крышка. Кредиторы сдерут шкуру. В тюрьму посадят, а в тюрьме сейчас... сам знаешь, кто сидит. Ветераны, которым нечем платить. Они нас там сгноят.

— А здесь? — Прохор обвёл рукой окрестности. — Здесь мы сгниём заживо! Ты видел, что с людьми делается? А если мы все заражены? Если у кого-то из нас уже эти твари в голове?

— Не заражены, — отрезал Молчун. — Я следил. Никто больше воду не пил.

— А если через кожу? — не унимался Прохор. — Свет же говорил — они через кожу могут!

— Через кожу, если долго в воде сидеть, — ответил я. — А мы не сидели.

— Но Дед... Щегол... — Прохор всхлипнул. — Я не хочу так умирать.

— А в тюрьме лучше? — Еремеич положил руку ему на плечо. — Там, брат, своя зараза. Гниль заживо. Без суда, без следствия. Сгноят в подвалах, и никто не узнает. А у меня — жена, дочка. Им без меня тоже крышка.

Прохор поднял на него глаза.

— У тебя семья?

— А ты думал? — усмехнулся Еремеич горько. — Двенадцать лет как женат. Дочке десятый год. Ради них и пру. Если с этим товаром прогорю — всё, они по миру пойдут. Имущество заберут, дом отберут. Куда денутся?

— А у тебя? — Прохор повернулся к Молчуну.

Тот долго молчал. Потом буркнул:

— Была семья. Нету.

— Война?

— Чума. Год назад. Все трое.

Больше он ничего не сказал. Прохор перевёл взгляд на меня.

— Свет?

Я покачал головой.

— Нет у меня никого. Были приёмные родители. Умерли.

Прохор вздохнул. Помолчал, потом сплюнул.

— Значит, я один такой трус? У всех есть за что умирать, а у меня — только долги?

— У тебя тоже есть, — сказал Еремеич. — Ты сам есть. И жизнь твоя. Если мы сейчас повернём — мы её точно потеряем. А если пойдём вперёд — может, и выживем. И заработаем. И заживём по-человечески.

Прохор долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на дорогу, уходящую на север.

— Ладно, — сказал он тихо. — Чёрт с вами. Едем.

Мы тронулись дальше.

Остаток пути прошёл спокойно. Странно, но после всего случившегося природа словно дала нам передышку. Лес расступился, дорога стала шире, и через три дня мы увидели его.

Северный город.

Если это можно было назвать городом. Несколько десятков деревянных построек, обнесённых частоколом, на высоком берегу реки. Вокруг — тундра, болота, низкорослые деревья. Небо здесь казалось ниже, а ветер — злее.

— Нярьян, — сказал Еремеич. — Столица самоедского края. Ну, как столица... Главное становище. Здесь меняют товар.

Мы въехали в ворота. На нас смотрели местные — невысокие, скуластые, в меховых одеждах. Кто-то указывал пальцем, кто-то уже бежал к купцам.

— Приехали, — выдохнул Прохор. — Живые.

Я оглянулся назад, туда, откуда мы пришли. Лес, реки, мёртвая деревня, утонувший Дед, сгоревший Щегол... Всё осталось позади.

Глава 24. Шаман

Три дня в Нярьяне пролетели как один. Мы обменяли товар на пушнину — соболя, песца, несколько шкур белого медведя. Еремеич сиял, прикидывая барыши. Прохор повеселел, даже начал шутить. Молчун, как всегда, молчал, но в глазах его появилось что-то похожее на покой.

На третий день купцы наняли ещё двоих — молодых парней из местных, которые захотели увидеть мир. Звали их Вук и Пэй. Оба лет восемнадцати, тощие, но жилистые, с раскосыми глазами и неожиданно звонкими голосами. Они говорили на ломаном белозёрском, но понимали хорошо. Еремеич объяснил им работу: помогать с телегами, караулить, таскать груз. Плата — еда и обещание приключений. Парни довольно закивали.

— Завтра на рассвете выезжаем, — объявил Еремеич. — Сегодня последний ночлег. Отдыхайте, ребята. Дальше дорога долгая.

Я бродил между домами. Городок был маленький, всё на виду. Чумные постройки, амбары на сваях, загоны для оленей. Люди здесь жили бедно, но как-то по-своему уютно. Пахло рыбой, кожей, дымом.

И вдруг я увидел дом.

Он стоял на отшибе, у самого частокола. Большой, сложенный из брёвен, с резными столбами у входа. На столбах были вырезаны странные звери — не то медведи, не то люди. Над дверью висели черепа — оленьи, медвежьи, и один, похожий на человечий.

Я остановился. Местные обходили это место стороной, даже не глядя в его сторону. Кто-то, проходя мимо, сплёвывал через плечо, кто-то крестился по-своему.

— Там шаман живёт, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Вук, один из нанятых парней, стоял в двух шагах, кутаясь в оленью парку.

— Его все боятся, — добавил он. — Он сильный. Духов видит. Мёртвых слышит. Ты туда не ходи.

— Почему?

— Потому что он не просто так живёт. Он с теми... — Вук покрутил пальцем у виска. — Сам не свой. И другим не даёт.

Он убежал, а я остался стоять. Смотрел на дом и чувствовал, как внутри закипает странное любопытство. Шаман. Магия. В этих землях нет власти короля, нет законов, запрещающих некромантию. Здесь свои порядки.

Я вспомнил академию, закрытые ворота, насмешливого учёного. Вспомнил, как мечтал о магии, но не имел ни денег, ни дара, ни знатности. А здесь... здесь мог быть шанс.

Я подошёл к двери. Рука сама потянулась к ручке, но замерла на полпути. Страх. Что я скажу? Что я здесь делаю? А если он меня проклянёт? Или того хуже — не захочет говорить?

— Входи, — раздалось изнутри.

Голос был глухой, низкий, но странно отчётливый. Я вздрогнул. Откуда он знал, что я здесь?

Дверь приоткрылась сама. Или мне показалось? Я шагнул внутрь.

Внутри было полутемно. Пахло травами, дымом и ещё чем-то острым, незнакомым. В углу горел очаг, над ним висел котёл. Вдоль стен — полки с черепками, пучками сушёных растений, какими-то амулетами. На полу — шкуры.

В центре, на медвежьей шкуре, сидел старик.

Он был стар. Стар настолько, что трудно было определить возраст. Лицо в глубоких морщинах, длинные седые волосы, глаза — чёрные, без зрачков, или мне только показалось. Одет в меховую парку, расшитую костяными бусинами. В руках — посох с резным набалдашником, изображающим человеческую голову.

— Садись, — сказал он, указывая на шкуру напротив.

Я сел. Колени подгибались, сердце колотилось.

— Ты не здешний, — сказал шаман. — Издалека. Воевал. Много видел смерти. Душа у тебя странная, не такая, как у всех.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

Он усмехнулся. Беззубый рот открылся, но смеха не было.

— Я вижу. Души вижу. У каждого она светится. У одних — как костёр, у других — как лучина. А у тебя — как тлеющий уголь. То ли погаснет, то ли разгорится. — Он помолчал. — И ещё: ты пришёл не просто так. Тебе нужно что-то.

Я сглотнул.

— Магия, — сказал я. — Я хочу научиться магии.

Шаман поднял бровь. Единственную, что у него осталась.

— Магии? Здесь? У меня? Ты знаешь, кто я?

— Шаман. Колдун. Здесь говорят, ты мёртвых слышишь.

— Слышу, — кивнул он. — И с ними говорю. И их силой пользуюсь. Только это не та магия, о которой вы там, в своих каменных городах, читаете. Это магия душ. У нас её называют некромантией.

Я вздрогнул. Некромантия. Запрещённое искусство. В Белозёрске за неё жгли на кострах. Но здесь...

— У вас это запрещено, — продолжал шаман, словно читая мои мысли. — У нас — нет. Здесь каждый сам за себя. Духи, мёртвые, живые — всё вместе. Если умеешь с ними говорить — ты сильный. Если нет — ты мясо.

— Ты научишь меня? — спросил я прямо.

Он долго смотрел на меня. Чёрные глаза, казалось, проникают в самую душу.

— А чем заплатишь?

Я растерялся. Денег у меня почти не было. Один золотой, что дали купцы, да пара серебряных.

— Денег мало, — сказал я честно.

— Деньги мне не нужны, — отрезал шаман. — Мне нужно другое. Твоя душа.

У меня похолодело внутри.

— В прямом смысле? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он рассмеялся. Странно, скрипуче.

— Нет, глупый. Не заберу. Мне нужно её изучить. Она необычная. Я таких не видел. Ты будто... не отсюда. Будто пришёл из пустоты. В тебе нет корней. Нет рода. Ты сам по себе. Такие души редко встречаются.

— И что ты хочешь?

— Позволь мне посмотреть. Изучить. Понять. А взамен я научу тебя тому, что умею сам. Магии душ. Некромантии. Будешь слышать мёртвых, видеть духов, может, даже управлять ими. Но предупреждаю: это не игрушки. Это страшно. Это тяжело. Это меняет человека. Ты готов?

Я молчал. В голове проносились мысли. Академия, закрытые ворота, мечты о магии. И вот — шанс. Не такой, как я представлял. Страшный, тёмный, запретный. Но шанс.

— А если я не соглашусь? — спросил я.

— Уходи, — пожал плечами шаман. — Живи своей жизнью. Умрёшь когда-нибудь, как все. Но ты ведь не просто так пришёл. Ты ищешь. Ищешь смысл, ищешь силу, ищешь себя. Я прав?

Он попал в точку. Я кивнул.

— Тогда оставайся. Давай изучим твою душу. А там посмотрим.

— Сколько времени это займёт? — спросил я.

— Не знаю. Месяц, два, год. Душа не книга, её быстро не прочтёшь.

— Но мои спутники завтра уезжают.

— Значит, простишься с ними. Выберешь сам.

Я закрыл глаза. Передо мной стояли лица: Еремеич, Прохор, Молчун. Они стали почти родными за этот месяц. Но у каждого из них была своя дорога. А у меня?

У меня была только пустота. И желание её заполнить.

— Я останусь, — сказал я, открывая глаза.

Шаман кивнул.

— Хорошо. Завтра приходи. Сегодня иди, прощайся с друзьями. И помни: назад дороги не будет. Ты выбрал путь тени.

Я встал. Ноги дрожали. У двери обернулся.

— А как тебя зовут?

— Нет имени, — ответил он. — Я шаман. Этого довольно.

Утром я пришёл к телегам. Купцы уже запрягали, местные парни суетились рядом. Еремеич увидел меня, махнул рукой:

— Свет! Давай, запрягайся, скоро выезжаем.

— Я не еду, — сказал я.

Он замер. Прохор подошёл ближе, Молчун поднял голову.

— То есть как? — не понял Еремеич.

— Я остаюсь. Здесь. Надолго.

— С ума сошёл? — Прохор выпучил глаза. — Здесь же глушь! Зима скоро! Что ты тут будешь делать?

— Учиться, — ответил я. — Магии.

Все переглянулись. Молчун хмыкнул.

— У шамана? — спросил он.

Я кивнул.

— Ты видел его дом? — подал голос Вук. — Туда никто не ходит! Он проклятый!

— Может, и проклятый, — сказал я. — Но это мой выбор.

Еремеич подошёл, положил руку мне на плечо.

— Свет, ты парень хороший, мы тебе обязаны. Но это... это дурь. Поехали с нами. Деньги получишь, дело найдёшь.

— Нет, — покачал я головой. — Спасибо за всё. Но я остаюсь.

Он вздохнул. Достал из кармана монету — золотую.

— Твоя доля. Держи.

Я взял монету, посмотрел на неё. Тяжёлая, жёлтая, с оттиснутым гербом. Цена крови? Или надежды?

— Спасибо.

— Ну, бывай, — Прохор протянул руку. — Если надумаешь — ищи нас в Белозёрске. Всегда найдём работу.

— Бывай, — Молчун кивнул. И добавил неожиданно: — Держись.

Они уехали. Я стоял и смотрел, как телеги скрываются за поворотом. Потом развернулся и пошёл к дому шамана.

Впереди была тьма. Или свет. Я не знал. Но это был мой путь

Глава 25. Путь тени

Так началось моё обучение.

Шаман, как я скоро понял, был учителем своеобразным. Он не объяснял, не наставлял, не читал лекций. Он просто был рядом и показывал. А всё остальное я должен был постигать сам — через боль, через страх, через откровения, которые приходили в моменты, когда грань между мирами истончалась.

— Магию душ нельзя объяснить, — сказал он в первый день. — Её можно только почувствовать. Твоя душа — ключ. Всё остальное — просто слова.

Месяц я учился видеть.

Сначала это было как в тумане. Шаман вводил меня в транс — травами, барабанами, монотонным пением. Я сидел у очага, смотрел на огонь, и мир вокруг начинал двоиться, троиться, распадаться на тысячи искр. В какой-то момент я увидел их.

Души.

Они были везде. В воздухе, в земле, в воде. Одни — тусклые, едва заметные, другие — яркие, живые. Они не имели формы, но я чувствовал их присутствие, их взгляды, их боль. Некоторые тянулись ко мне, другие, наоборот, шарахались.

— Кто это? — спросил я шамана, когда впервые вышел из транса, мокрый от пота.

— Мёртвые, — ответил он. — Те, кто не ушёл. Застряли между мирами. У каждого своя причина. Кто не простил, кого не простили, кто умер внезапно, кто проклят. Они ждут. Иногда годами, иногда веками.

— Они опасны?

— Опасны, если боишься. Если не боишься — они как дети. Или как звери. С ними надо уметь говорить.

И я учился говорить.

Сначала они просто являлись мне во снах. Я видел их лица, слышал голоса. Потом начал различать их наяву — в тенях, в отблесках огня, в шорохе ветра.

Одна душа пришла ко мне ночью. Женщина, молодая, в порванной одежде. Она стояла у порога и смотрела на меня с такой тоской, что у меня сердце сжалось.

— Ты кто? — спросил я.

— Меня убили, — ответила она. Голос её звучал как шелест листвы. — Три года назад. Муж приревновал к купцу проезжему. Зарубил топором, а тело в болоте спрятал. Думал, никто не узнает. А душа моя не уходит. Не могу я уйти, пока он жив.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы он знал. Чтобы помнил. Чтобы мучился. Но ты не можешь этого сделать. Ты ещё слаб.

Она исчезла, оставив меня в холодном поту.

Другая душа — старик с проваленными глазами. Он сидел на камне у реки и смотрел на воду.

— Я рыбу ловил всю жизнь, — сказал он. — А в один день лёд проломился, утонул. И теперь сижу здесь, жду, когда сын придёт. Он обещал прийти, да всё не идёт. А я жду.

— Сколько ты ждёшь?

— А я не знаю. Время тут другое. Может, год, может, сто лет.

Я спросил шамана, как помочь этим душам. Он усмехнулся.

— Никак. Они сами должны решить. Ты можешь только слушать. И иногда — использовать.

— Использовать?

— Для силы. Души — это источник. Если ты умеешь их подчинять, они дадут тебе власть. Но помни: каждая душа, которую ты возьмёшь под контроль, оставит след в твоей. Чем больше их будет, тем тяжелее станет твоя ноша.

Я не понял тогда. Понял позже.

Через месяц я научился не только видеть, но и подчинять.

Первая душа, которую я призвал по своей воле, была той женщины, убитой мужем. Я долго не решался, но шаман настаивал.

— Ты должен попробовать. Иначе никогда не научишься.

Я закрыл глаза, сосредоточился, позвал её. Она явилась сразу, будто ждала.

— Ты хочешь мне служить? — спросил я, и слова эти показались мне кощунственными.

— Хочу, — ответила она. — Если поможешь мне отомстить.

— Я не буду мстить. Я просто... хочу понять.

Она кивнула и вошла в меня. На мгновение я почувствовал её боль, её гнев, её отчаяние. Это было невыносимо — чужая душа внутри, чужая жизнь, чужая смерть. Я закричал и вышвырнул её вон.

— Плохо, — сказал шаман. — Ты испугался. Нельзя бояться. Нужно принимать. И управлять.

— Но это больно! — выдохнул я.

— Больно, — согласился он. — Всё, что связано со смертью, больно. Ты думал, будет легко?

Я не думал. Но и такого не ожидал.

Со временем я научился терпеть эту боль. Научился брать души под контроль, чувствовать их, но не сливаться с ними. Это было как езда на диком коне — нужно держаться и направлять, но не позволять сбросить себя.

Второй месяц принёс новые знания. Проклятия.

— Проклятие — это слово, усиленное душой, — объяснял шаман. — Ты берёшь душу, которая жаждет мести, и направляешь её на врага. Она сделает всё сама. Но помни: проклятие — это бумеранг. Если враг сильнее духом, оно вернётся к тебе.

Я учился осторожности. Проклятия, которые убивают тело. Проклятия, которые убивают душу. Проклятия, которые просто мучают. Я не хотел их применять, но шаман заставлял тренироваться на животных, на предметах. Я чувствовал, как во мне нарастает тёмная сила, и это пугало.

Но больше всего пугало другое: я перестал испытывать угрызения совести. Война, смерть товарищей, гибель Агафьи, все эти годы боли и потерь — они словно выжгли во мне ту часть, которая отвечает за мораль. Я смотрел на чужие страдания и думал: «Это жизнь». Без жалости, без сострадания.

— Ты становишься сильным, — сказал однажды шаман. — Сильным, но пустым. Пустота — это тоже сила. Или слабость. Смотря как использовать.

— Что ты имеешь в виду?

— В тебе нет зла, — ответил он. — Но нет и добра. Ты как лёд. Холодный, твёрдый. Таким и должен быть некромант. Иначе сгоришь.

Я не знал, хорошо это или плохо. Я просто принимал себя таким, какой есть.

Последнее, чему научил меня шаман, было самым страшным.

— Ты уже умеешь видеть души, подчинять их, проклинать, — сказал он. — Теперь научишься не давать им уходить. Запирать в мёртвых телах. И заставлять служить.

— Поднимать мёртвых? — спросил я.

— Да. Это высшее искусство. Но не всякое тело подойдёт. Нужно, чтобы душа ещё не ушла далеко. Чем свежее труп, тем легче. И лучше, если смерть была недавней и насильственной — тогда душа злая, цепкая, её легче удержать.

— Это... неправильно, — сказал я, но в голосе не было уверенности.

— Правильно или неправильно — придумали люди. В мире духов нет таких понятий. Есть сила. И есть слабость. Выбирай.

Я выбрал силу.

Моим первым подопытным стала мышь.

Кот поймал её утром, принёс к порогу, поиграл и бросил. Мышь была ещё тёплой, когда я взял её в руки. Крошечное тельце, приоткрытый рот, застывшие глазки-бусинки.

— Попробуй, — сказал шаман.

Я закрыл глаза. Почувствовал душу мыши — маленькую, испуганную, она ещё кружила возле тела, не понимая, что случилось. Я потянулся к ней, обхватил своей волей, как рукой. Она сопротивлялась, но слабо, по-мышиному.

— Не отпускай, — шептал шаман. — Тяни обратно, в тело.

Я тянул. Долго, с напряжением, до ломоты в висках. И вдруг почувствовал, как душа вошла обратно. Мышь дёрнулась, открыла глаза.

Она смотрела на меня. Пусто, мёртво. Но двигалась. Встала на лапки, сделала шаг, другой. Потом замерла, ожидая команды.

— Получилось, — выдохнул я.

Шаман улыбнулся беззубым ртом.

— Получилось. Теперь ты некромант. Поздравляю.

Я смотрел на мышь. Она была жива? Нет. Мертва. Но двигалась, подчиняясь моей воле. Я мог заставить её бежать, сидеть, умереть снова. И это чувство власти было... пьянящим.

И страшным.

Потому что я знал: следующей может быть не мышь.

Глава 26. Пёс

Месяцы текли незаметно. Я перестал считать дни, недели, даже время года различал с трудом — только по тому, как солнце поднималось над тундрой и как ветер менял направление. Шаман был прав: магию душ нельзя выучить по книгам. Её можно только впитать, как губка впитывает воду, пропустить через себя, через боль, через кровь.

Я научился всему, чему он мог научить. Дальше была только практика — бесконечная, кропотливая, выматывающая. Шаман наблюдал за мной, изредка поправлял, но чаще просто сидел в углу, закрыв глаза, и молчал. Иногда мне казалось, что он сам уже наполовину в мире мёртвых.

— Ты готов, — сказал он однажды утром. — Дальше я тебе не нужен. Иди.

— Куда? — спросил я.

— Куда хочешь. Ты свободен.

Я вышел из его дома и впервые за долгое время огляделся вокруг. Солнце светило тускло, но всё же светило. Тундра дышала холодом, готовясь к зиме. Где-то далеко, на юге, осталась моя прошлая жизнь. Белозёрск, война, мельница, Агафья... Всё это казалось сном.

Я бродил по становищу, смотрел на людей. Они обходили меня стороной — чуяли, наверное, ту тьму, что поселилась во мне. Или просто знали, что я живу у шамана. Здесь такие вещи не прощают и не забывают.

И тут я увидел пса.

Он лежал у крайнего чума, свернувшись клубком, и тихо скулил. Обычная дворняжка — худая, лохматая, с рыжими подпалинами на боках. Таких здесь много — едят отбросы, спят где придётся, никому не нужны. Но этот был болен. Я подошёл ближе. Пёс поднял голову, посмотрел на меня мутными глазами и слабо вильнул хвостом.

— Что с тобой? — спросил я вслух.

Он не ответил, конечно. Только скулил тихо, жалобно. Я присел рядом, потрогал его — шерсть сухая, горячая, нос тоже горячий. Болезнь. Может, чумка, может, ещё что. Я не разбирался в собачьих хворях.

Пёс смотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое... доверчивое, что ли. Будто он знал, что я могу помочь. А я мог. Но не так, как он думал.

Лечить я не умел. А вот дать вторую жизнь — вполне.

Я сидел рядом с ним до вечера. Пёс то проваливался в забытьё, то приходил в себя и снова скулил. Страдания его были видны невооружённым глазом. И во мне не было жалости в прежнем смысле — той, что заставляет плакать и рвать на себе волосы. Было другое: спокойное понимание, что я могу прекратить эту боль. Легко и просто.

— Ты не бойся, — сказал я ему, когда стемнело. — Я помогу.

Он, кажется, понял. Или просто сил не осталось.

Я взял его на руки — лёгкий, почти невесомый — и отнёс в свою каморку при доме шамана. Там, при свете очага, я достал нож. Тот самый, что когда-то дала мне бабка Фёкла. Он был со мной всюду — через войну, через плен, через тундру.

— Прости, — сказал я.

Один удар в сердце — точный, быстрый. Пёс даже не вздрогнул. Просто закрыл глаза и выдохнул в последний раз.

Я сидел над ним, ждал, пока душа отделится от тела. Это было легко — она была маленькая, чистая, без злобы. Она металась возле, не понимая, что случилось. Я потянулся к ней, обхватил своей волей. Она сопротивлялась, но слабо, скорее по привычке.

— Иди обратно, — приказал я. — Ты ещё нужен.

Душа вошла в тело. Пёс открыл глаза.

Теперь они были другие. Мёртвые. Но он смотрел на меня с тем же доверием, что и при жизни. Только теперь это доверие было абсолютным — он стал моим, полностью, без остатка.

— Вставай, — сказал я.

Он встал. Шагнул ко мне, ткнулся носом в руку. Нос был холодный, как и положено мёртвому.

— Будешь со мной, — решил я. — Назову тебя... Волчок. Ты на волчонка похож.

Он вильнул хвостом. Нежить, а повадки живые. Интересно.

Утром я собрался в дорогу. Шаман проводил меня до порога, вгляделся в лицо своими чёрными глазами.

— Ты изменился, — сказал он. — Теперь ты не тот, кто пришёл.

— Знаю, — ответил я.

— Смотри не потеряй себя. Сила дана, но цена у неё есть. Когда-нибудь заплатишь.

— Заплачу, — согласился я. — Когда-нибудь.

Он кивнул и закрыл дверь. Я остался один.

Волчок сидел у ног, смотрел на меня преданными мёртвыми глазами. Я двинулся на юг, по дороге, ведущей обратно к людям. Пёс бежал рядом, стараясь держаться в тени, не попадаться на глаза. Он понимал, что живые его не примут. Чуяли они, что ли?

Мы шли долго. Дни сменялись ночами, погода портилась, но я почти не замечал этого. Мысли были заняты другим: что я скажу людям? Как объясню, где был? Да и нужно ли объяснять?

Волчок оказался хорошим спутником. Он не просил еды, не жаловался на усталость, просто бежал рядом и ждал команд. Иногда, когда мы останавливались на ночлег, он ложился у моих ног и закрывал глаза. Спал он или просто изображал — не знаю. Но мне было спокойно с ним. Странное чувство — спокойствие рядом с мёртвым.

С такими мыслями я шёл на юг, и мёртвый пёс бежал рядом. Два существа, отмеченных смертью. Два одиночества, нашедшие друг друга.