Стена

Глава 12. Стена

Наутро мы увидели знамёна.

Они поднимались из-за леса, как чёрные грибы после дождя — десятки, сотни знамён. Дрэговский дракон на чёрном поле, гербы баронов, простые бунчуки конницы. Войско выползало из утреннего тумана сплошной массой, заполняя долину перед крепостью до самого горизонта.

Мы стояли на стенах и молчали.

— Матерь Божья... — прошептал кто-то рядом.

Я смотрел и не мог отвести взгляд. Там было не просто много — там была тьма. Тысячи. Конница, пехота, обозы. И среди всего этого — чудовищные машины. Требушеты, выше крепостных башен, с длинными рычагами и огромными пращами. Лестницы, связанные из сырого дерева, — их несли на плечах сотни людей. Тараны — брёвна с окованными железом наконечниками, подвешенные на цепях к телегам.

— Долго не продержимся, — сказал Хромой, опираясь на костыль. В этот день он вышел на стену вместе со всеми, хотя его место было в лазарете.

— Заткнись, — оборвал его пожилый солдат по прозвищу Кожан — за кожаную куртку, которую он не снимал даже в бане. — Не каркай.

Комендант, Ратобор Всеславович, обходил стены. Лицо у него было спокойное, даже равнодушное, только глаза бегали, считая, прикидывая, оценивая. Он остановился возле нас, посмотрел на вражеское войско, потом на нас.

— Держаться, — сказал он негромко. — Помощь будет. Король уже выслал войско. Надо продержаться три дня. Всего три дня.

— Три дня... — хмыкнул Кожан. — Да они нас за три часа размажут.

— Значит, будем держаться три часа, — ответил комендант. — А там — как Бог даст.

Он пошёл дальше, а мы остались стоять, глядя, как враг разворачивается в боевой порядок.

Обстрел начался к полудню.

Первый снаряд я увидел, когда он летел — чёрная точка в небе, растущая с каждой секундой. Казалось, что он падает прямо на меня, но в последний момент просвистел мимо и рухнул где-то внутри крепости. Грохот, треск, крики — там, за стеной, что-то случилось.

— Не смотреть! — заорал десятник, оставшийся за старшего после гибели Никанора Семёныча. — Щиты над головой! Рассредоточиться!

Снаряды летели один за другим. Требушеты били чётко, планомерно, как часы. Каменные глыбы весом в несколько пудов обрушивались на крепость, круша зубцы стен, разбивая крыши, убивая людей.

Я прижимался к стене, втянув голову в плечи. Рядом со мной стоял парнишка лет шестнадцати, новобранец из соседней деревни. Звали его Митька. Он трясся так, что стучали зубы, и всё крестился мелко, быстро.

— Боюсь, — шептал он. — Боюсь, Свет...

— Не бойся, — ответил я, хотя сам боялся не меньше. — Они просто камни кидают. Главное — не попасть.

В этот момент огромный булыжник врезался в стену в трёх шагах от нас. Каменная крошка брызнула в лицо, Митька закричал и упал. Я подхватил его, оттащил к лестнице.

— Цел? Цел?!

— Нога... — он морщился от боли.

Нога у него была цела, но здоровенный осколок камня распорол голень до кости. Кровь хлестала ручьём. Я рванул рубаху, кое-как перетянул рану, затянул зубами узел.

— В лазарет иди, — крикнул я. — Бегом, пока не убило!

Митька пополз к лестнице, тащит его в лазарет было не кому и некогда, а я вернулся на стену.

Снаряды падали. Кричали люди. Где-то внутри крепости горело — чёрный дым поднимался к небу. Но стены пока держались.

Ночью обстрел прекратился.

Мы собирали убитых и раненых. За день погибло семнадцать человек. Тридцать — ранено. Из четырёхсот защитников крепости мы потеряли почти десятую часть, даже не вступив в бой.

Раненых тащили в подвал, где устроили лазарет. Там уже не хватало места, не хватало бинтов, не хватало рук. Женщины из посада помогали чем могли — стирали тряпки, варили похлёбку, перевязывали.

Я сидел у костра, разведённого во внутреннем дворе, и смотрел на огонь. Рядом сидели Хромой, Кожан, ещё несколько солдат. Шутили.

— Слышь, Кожан, — сказал Хромой, закуривая самокрутку. — А если завтра убьют, кому твои сапоги отпишешь?

— А тебе, — усмехнулся Кожан. — Только ты их всё равно не наденешь — они на две ноги, а у тебя одна.

— Ничего, — не сдавался Хромой. — Я в них костыль обую. Теплее будет.

Засмеялись. Страшно было смеяться, но смеялись. Потому что если не смеяться — можно завыть в голос.

Я сидел и молчал. Вспоминал лица тех, кто погиб сегодня. Особенно одного — молодого парня, которого раздавило камнем прямо на моих глазах. Он даже крикнуть не успел. Просто исчез под грудой щебня.

— Ты чего, Свет? — спросил Хромой, заметив мой взгляд. — Не боись. Завтра всем будет веселее.

— Чем же?

— Рукопашная, — осклабился он. — Там уж не до раздумий. Там просто: или ты его, или он тебя. Проще.

Я кивнул. Может, он и прав.

Утром они пошли.

Это было страшное зрелище. Волна за волной — пехота с лестницами, лучники. Они заполнили всё пространство перед крепостью, и казалось, что их не остановить.

— Лучники — к бою! — заорал комендант.

Тучи стрел взвились с наших стен, понеслись вниз. Вражеские ряды поредели, но не остановились. Они лезли по стенам, как муравьи.

Я стоял на стене с копьём. Рядом — десяток таких же, как я. Первого дрэговца я увидел, когда его голова показалась над зубцом. Тёмное, злое лицо, кривой шрам на щеке, в руках — топор. Я ударил копьём, целя в горло. Попал. Он захрипел, сорвался вниз, увлекая за собой ещё двоих.

Но лезли новые.

— Держать стену! — орал десятник.

Я бил, колол, толкал. Руки работали сами, голова отключилась. Вокруг кричали, умирали, падали. Кто-то слетел со стены рядом со мной — я даже не понял, свой или чужой.

— Таран! — закричали слева.

Я глянул вниз. Огромное бревно, подвешенное на цепях, раскачивалось и било в ворота. Раз. Два. Три. Ворота трещали, но держались.

— Смолу! Горячую смолу на таран! — заорал комендант.

Котлы со смолой уже тащили к стенам. Я бросился помогать. Вдвоём с каким-то солдатом мы подняли тяжёлый котёл, опрокинули вниз. Чёрная жижа хлынула на таран, на людей вокруг. Запахло палёным мясом — смола попала на кого-то из врагов. Они заорали, заметались.

— Факел! Факел давай!

Кто-то кинул горящую головню. Смола вспыхнула мгновенно. Таран загорелся, люди в панике бросили его и побежали. Ворота были спасены. Пока.

— Отбились! — заорали вокруг. — Отбились!

Но это было только начало.

День тянулся бесконечно.

Мы отбивали приступ за приступом. Они лезли, мы их сбрасывали. Они падали, на их место лезли новые. Стены почернели от крови, воздух пропах смертью.

Я уже не различал лиц. Только руки, только оружие, только крики. Убил ли я сегодня? Не знаю. Наверное, да. Много. Счёт потерял.

Под вечер они отступили.

Мы стояли на стенах, тяжело дыша, глядя, как враг уходит в свой лагерь. Внизу, под стенами, лежали горы трупов. Своих и чужих — теперь уже не разобрать.

— Живые? — спросил кто-то.

— Живые, — ответили ему.

Я посмотрел на свои руки. Руки тряслись. Я сел прямо на камни, прислонился спиной к зубцу и закрыл глаза.

Рядом сел Хромой. Протянул флягу.

— Пей.

Я глотнул — вода, тёплая, отдающая медью. Или кровью?

— Сколько нас? — спросил я.

— Не знаю. Много полегло. — Он помолчал. — Но мы отбились. Первый день — наш.

Я кивнул. Первый день. А завтра — второй. И третий. А потом — неизвестно.

— Ты молодец, — сказал вдруг Хромой. — Держался хорошо.

Я не ответил. Я вспоминал лица тех, кто пал сегодня. Митька, которого я отправил в лазарет, — жив ли он? Десятник, что командовал на нашем участке, — его убили под вечер, стрелой в глаз. Кожан — видел я его в последний раз, когда он рубился сразу с троими.

— Завтра будет хуже, — сказал я.

— Будет, — согласился Хромой. — Но мы будем.

Он встал, похромал куда-то во тьму. А я остался сидеть, глядя на звёзды, которые зажигались над крепостью. Такие же звёзды светили над мельницей, когда я был маленьким. Такие же звёзды видел Игнат, когда зажигал свою лампу.

Где ты теперь, отец? Видишь меня?

Я закрыл глаза. Завтра будет новый день. И новая смерть.

Но пока я жив. Пока я на стене. И пока я буду драться.

На второй день они проломили первую стену.

Я помню этот миг — грохот, пыль, камни, летящие во все стороны, и чёрная масса дрэговцев, хлынувшая в пролом, как вода в прорванную плотину. Мы дрались за каждый камень, за каждый обломок. Я потерял счёт времени, потерял счёт убитым. Вокруг были только лица, искажённые яростью, и руки, сжимающие оружие.

К вечеру нас оттеснили ко второй стене.

Внутренняя стена была ниже и хуже первой. Её строили на скорую руку лет сто назад, когда крепость расширяли, и с тех пор почти не чинили. За ней — всё, что осталось: цитадель, колодец, несколько домов да горстка людей.

Сколько нас? Я не знал. Сотня? Меньше? Мы собрались на стене, глядя вниз, где в сумерках копошилось вражеское войско. Они праздновали победу — жгли костры, орали песни, глумились.

— Эй, белозёрские! — доносилось снизу. — Сдавайтесь! Пощадим! В рабы пойдёте!

— А мать вашу не пощадили?! — орал в ответ Кожан, потрясая кулаком. — Мы вам тут не рабы, мы вам смерть!

Смеялись. Свои — надрывно, истерически. Чужие — зло, уверенно.

Я сидел на камне, привалившись спиной к зубцу, и смотрел на небо. Звёзды сегодня были особенно яркими. Холодными. Равнодушными.

— Третий день завтра, — сказал Хромой, присаживаясь рядом. Культя его была замотана свежими тряпками, но сквозь них уже проступала кровь. — Где подмога, Свет? Где?

Я молчал. Что я мог ответить? Король обещал три дня. Три дня прошли. А войска не было.

— Может, не успели, — сказал я наконец. — Может, завтра...

— Завтра, — усмехнулся он горько. — Завтра нас тут уже не будет.

Утро третьего дня началось с тишины.

Это было хуже всего. Они не кричали, не глумились, не били в барабаны. Они просто стояли внизу, молча, и смотрели на нас. Тысячи глаз, полных голода и злобы.

— К бою! — скомандовал комендант.

Мы встали на стену. Кто с мечом, кто с копьём, кто с топором, снятым с убитого. У меня был меч — зазубренный, в крови, но ещё острый. И щит, весь в щербинах и выбоинах.

Они пошли.

Первая волна захлебнулась у подножия стены. Мы лили на них смолу, кидали камни, стрелы. Они падали, но на их место вставали новые. И новые. И новые.

— Сколько их там?! — заорал кто-то.

— До хрена! — ответил Кожан и засмеялся. — На всех хватит! Давай, ребята, веселее! Вон тому, с рыжей бородой, я уже место в аду заказал!

— А чего ему одному? — подхватил Хромой, с трудом удерживая равновесие на одной ноге. — Пусть всех своих ведёт! Там места много!

Смеялись. Стреляли. Убивали.

Вторая волна. Третья.

Я уже не чувствовал рук. Меч стал продолжением тела — тяжёлым, горячим, живым. Я видел только лица, только открытые рты, только занесённые надо мной топоры. И бил. Бил. Бил.

— Свет! — крикнул кто-то. — Справа!

Я развернулся. Трое дрэговцев уже лезли на стену в десяти шагах. Я рванул туда, поскользнулся на крови, упал, вскочил. Первого встретил щитом, второго — мечом, третьего сбросил вниз ударом ноги.

— Готов! — выдохнул я.

— Молодец, — Кожан хлопнул меня по плечу. — А теперь смотри!

Он показал вниз. Там, у ворот, дрэговцы тащили новый таран. Огромный, окованный железом, с наконечником в виде бараньей головы.

— Ворота не выдержат, — сказал я.

— Не выдержат, — согласился Кожан. — Значит, будем драться здесь.

Ворота рухнули к полудню.

Грохот был такой, что заложило уши. Чёрная масса хлынула во внутренний двор, и мы побежали туда, оставив стену. Теперь бой шёл везде — на каждом клочке земли, у каждого камня.

Я дрался плечом к плечу с Кожаном. Слева — Хромой, припавший на колено и отбивающийся костылём как дубиной. Справа — какой-то парень, имени которого я не знал, но видел его впервые только вчера.

— Держимся! — орал комендант где-то впереди. — Держимся, братцы! Подмога близко!

— Где она?! — заорал кто-то в ответ.

— Там! — комендант махнул рукой на восток.

Я глянул. На горизонте, за рекой, поднималась пыль. Много пыли. Тысячи копыт.

— Наши! — заорали вокруг. — Наши идут!

Дрэговцы тоже увидели. Заметались, заорали. Но отступать не собирались — наоборот, полезли с удвоенной яростью. Они хотели добить нас до того, как подойдёт помощь.

— Стоять! — заорал комендант. — Ни шагу назад! Держать!

Мы держались.

Я уже не видел ни Кожана, ни Хромого. Вокруг были только враги. Я бил, падал, вставал, снова бил. Кровь заливала глаза, руки скользили от пота и чужой крови.

— Свет!

Голос пробился сквозь пелену. Я обернулся. Хромой лежал на земле, прижатый каким-то дрэговцем. Тот заносил над ним топор.

Я бросился. Удар — дрэговец покачнулся. Ещё удар — упал. Я протянул руку Хромому.

— Вставай!

— Нога... — он скривился. — Новая нога... отрубили, гады...

Я глянул. Второй ноги у него действительно не было — культя, перетянутая ремнём, из которой хлестала кровь.

— Держись! — я подхватил его, потащил к стене.

— Оставь, — прохрипел он. — Беги... подмога...

— Заткнись!

Я дотащил его до угла, где уже лежали раненые. Там были женщины из посада — перевязывали, поили, утешали. Я сунул Хромого им в руки и побежал обратно.

Бой кипел уже у самых дверей цитадели.

Я пробивался туда, когда увидел Кожана. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и отбивался сразу от троих. Лицо его было залито кровью, но глаза горели бешеным огнём.

— Кожан! — заорал я.

Он глянул на меня, усмехнулся разбитыми губами и вдруг запел:

— Ой, да не вечерняя заря, братцы, занимала-а-ась...

Дрэговцы опешили на секунду. Этой секунды хватило, чтобы я врезался в них сбоку. Двое упали, третий отскочил.

— Ты чего орёшь? — спросил я, тяжело дыша.

— А что делать? — ответил Кожан, утирая кровь с лица. — Помирать — так с музыкой!

Он засмеялся — страшно, надрывно, но засмеялся. И я вдруг тоже засмеялся. Стоя посреди бойни, залитый кровью, с мечом в руке, глядя, как наши подходят к реке, я смеялся.

Потому что если не смеяться — можно сойти с ума.

К вечеру дрэговцы побежали.

Подмога ударила им во фланг, когда они уже ворвались в цитадель. Удар был такой силы, что вражеское войско дрогнуло, смешалось и покатилось назад, к пролому в стене. Их рубили, давили конями, гнали до самого леса.

Я сидел на груде камней и смотрел, как они бегут. Рядом сидел Кожан. Целый, живой, только левая рука висела плетью — выбили плечо.

— Ну что, Свет, — сказал он, доставая из-за пазухи флягу. — Дожили. Третий день. А подмога пришла.

— Пришла, — кивнул я.

— А могла бы и пораньше, — усмехнулся он. — Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

Он протянул мне флягу. Я глотнул — обжигающая кислятина ударила в нос.

— Что это?

— Самогон. Из брюквы. Последний. Хранил на чёрный день. — Он помолчал. — День сегодня, похоже, самый чёрный. Самое время.

Мы сидели и смотрели, как садится солнце. Красное, огромное, оно уходило за горизонт, заливая небо кровью.

— Много наших полегло, — сказал я.

— Много, — согласился Кожан. — Но мы живы. Пока.

— Хромой... — начал я.

— Жив, — перебил он. — Видел я его. Без обеих ног теперь, но жив. Будет на костылях скакать. Две культи вместо одной — ещё веселее.

Я усмехнулся. Горько. Но усмехнулся.

— А ты как? — спросил Кожан. — Дальше что?

Я пожал плечами. Война не кончилась. Дрэговцы отступили, но не разбиты. Завтра будет новый бой. Послезавтра — ещё один. И так до самой смерти.

— Буду воевать, — сказал я. — А что ещё делать?

— Правильно, — кивнул Кожан. — Солдатская доля. Родину защищать. Дом. Семью.

Кожан посмотрел на меня долгим взглядом. Потом хлопнул по плечу здоровой рукой.

— Теперь мы твоя семья. Все, кто выжил. — Ты за неё кровь проливал. Значит, твоя.

Я посмотрел на стены. На закопчённые камни, на проломы, на трупы, которые уже начали убирать. На людей, которые бродили среди развалин, искали раненых, хоронили мёртвых.

И вдруг я понял: он прав.

Здесь мой дом.

— Пошли, — сказал Кожан, поднимаясь. — Там, говорят, комендант велел всех уцелевших собрать. Будем считать, кто остался.

Я встал. Тело ныло, руки дрожали, но я стоял. И пошёл за ним.

Потому что так надо.

Потому что я солдат.