Верный

Глава 27. Верный

Мы шли на юг уже четвёртый день. Тундра постепенно сменялась редколесьем, потянулись чахлые берёзки, кустарник. Зима дышала в спину — ночи становились холоднее, по утрам лужи затягивало ледком. Волчок бежал рядом, не отставая, не жалуясь. Мёртвому псу не нужен был отдых, не нужна была еда. Только моя воля двигала им.

Ночью мы остановились у небольшого ручья. Я развёл костёр, грел руки. Волчок лежал в тени, и глаза его тускло поблёскивали, отражая пламя. Иногда мне казалось, что он смотрит на меня с какой-то странной благодарностью. Или это просто игра света?

— Ты хороший пёс, — сказал я ему. — Лучше многих живых.

Он вильнул хвостом.

А потом я услышал вой.

Он донёсся издалека, с востока. Протяжный, тоскливый, звериный. Волки. Я знал, что они здесь водятся — местные рассказывали. Зимой они сбиваются в стаи и становятся опасны.

Волчок поднял голову, навострил уши. В его мёртвом теле не было страха, но было что-то вроде любопытства. Или готовности.

— Лежать, — приказал я. — Если сунутся — тогда и встанешь.

Вой приближался. Они шли по следу — может, по моему, может, просто патрулировали свою территорию. Через полчаса я увидел их глаза.

Серые тени мелькали между деревьями. Одна, две, три... шесть. Стая. Голодные, злые, с поджатыми животами. Они окружили поляну, скалили зубы, рычали. Шерсть на загривках дыбом.

Я встал, вытащил меч. Но Волчок уже был на ногах. Он вышел вперёд, заслоняя меня, и замер. Не рычал, не лаял, просто стоял и смотрел на них своими мёртвыми глазами.

Волки замялись. Они чуяли неладное — запах смерти, который шёл от пса, отсутствие страха, отсутствие жизни. Вожак — крупный, седой, с рваным ухом — шагнул вперёд, принюхался. И вдруг попятился.

— Давай, — тихо сказал я Волчку.

Он бросился.

Я даже не ожидал такой скорости. Мёртвое тело не знает усталости, не знает боли. Волчок врезался в вожака, сбил его с ног, вцепился в горло. Тот завизжал, забился, но челюсти пса сомкнулись мёртвой хваткой. Остальные волки отпрянули, заметались. В их глазах был ужас — они не понимали, с чем имеют дело.

Вожак захрипел и затих. Волчок отпустил его, повернулся к стае. На его морде, на груди была кровь — чужая, тёплая, парная. Он стоял и смотрел на них, и в этом взгляде было что-то такое, отчего у меня самого мурашки побежали.

Волки побежали. Все разом, врассыпную, поджав хвосты. Только треск веток и удаляющийся вой нарушали тишину.

Волчок вернулся ко мне, лёг у ног, положил окровавленную морду на лапы.

— Молодец, — сказал я. — Хороший пёс.

Утром я осмотрел его. Шерсть на боках была выдрана клочьями — волки всё-таки успели куснуть пару раз. Из ран не текла кровь — только темнели рваные дыры, сквозь которые виднелось что-то серое, неживое. В одном месте торчала сломанная кость — ребро, кажется. Волчок не обращал на это внимания, но я понимал: долго он не протянет. Нежить не разлагается, но если тело сильно повреждено, оно перестаёт служить.

— Ничего, — сказал я. — Ты своё дело сделал.

Мы пошли дальше.

Через два дня мы наткнулись на разбойников.

Их было пятеро. Сидели у дороги, жгли костёр, жрали краденое. При виде меня — тощего, оборванного, с псом — они оживились. Легкая добыча, решили.

— Эй, парень! — крикнул один, поднимаясь. — Денег нет?

— Нет, — ответил я.

— А что есть?

— Жизнь, — сказал я. — Ваша.

Они заржали. Встали, обступили меня полукругом. Ножи, дубины, один с мечом. Обычная шантрапа, дезертиры или беглые каторжники.

— Слышь, — сказал главарь, здоровенный детина с нашивками бывшего десятника. — Ты смотри, борзый какой. А пёс у тебя худой, дохлый почти. Зачем такого держишь?

— Он не дохлый, — ответил я. — Он уже того.

— Чего?

Я свистнул.

Волчок рванул с места, как выпущенный из арбалета. Он вцепился в ногу ближайшего разбойника, тот заорал, повалился. Хруст кости, вопль, кровь фонтаном. Пёс уже бросил его и кинулся на следующего.

Я выхватил меч. На меня набегали двое — с ножом и дубиной. Дубина просвистела над ухом, я уклонился, рубанул по руке. Кровь, крик. Второй ткнул ножом, попал в плечо, но я уже привык к боли. Удар — он упал.

Волчок работал сзади. Он прыгал, кусал, рвал. Мёртвая хватка — не отцепишь. Ещё один разбойник упал, зажимая разорванное горло.

Главарь понял, что дело плохо. Выставил меч, попятился к лесу.

— Стоять! — крикнул я.

Он не послушал. Волчок прыгнул ему на спину, сбил с ног. Главарь закричал, пытался отбиться, но пёс уже вцепился в шею. Хруст, бульканье, тишина.

Я огляделся. Пятеро мертвы. Я ранен в плечо, но не сильно. Волчок стоял над последним, смотрел на меня.

— Хватит, — сказал я. — Отпусти.

Он отпустил. Подошёл ко мне, ткнулся мордой в ногу. Весь в крови, шерсть клочьями, из пасти свисает кусок плоти. Зрелище не для слабонервных.

— Хороший пёс, — повторил я.

Но когда я осмотрел его, стало понятно: это конец. Вся шкура была исполосована, рёбра торчали наружу, задняя лапа висела на сухожилиях. Он не чувствовал боли, но тело разрушалось на глазах.

— Не жилец, — сказал я вслух.

И тут я посмотрел на трупы разбойников. Четверо целых, почти не тронутых. Один с разорванным горлом, но тело крепкое, молодое. Мысль пришла внезапно и холодно.

Я подошёл к тому, что помоложе. Светловолосый, лет двадцати, бывший крестьянин, наверное. Лицо спокойное, удивлённое — не успел понять, что умер. Я присел рядом, положил руку ему на грудь. Душа ещё не ушла — металась где-то рядом, злая, испуганная.

— Иди сюда, — позвал я.

Она сопротивлялась, но я был сильнее. Я влил её обратно в тело. Труп дёрнулся, открыл глаза.

Пустые, мёртвые глаза. Но смотрели на меня.

— Вставай, — приказал я.

Он встал. Медленно, неуклюже, как новорождённый телёнок. Руки висели плетьми, голова клонилась набок. Но стоял.

— Будешь служить, — сказал я. — Имени у тебя нет. Будешь просто... слуга.

Он кивнул. Механически, безжизненно.

Я посмотрел на Волчка. Тот сидел рядом, смотрел на меня и на нового слугу. В его глазах не было ревности — только пустота.

— Ты своё отслужил, — сказал я ему. — Можешь идти.

Я протянул руку, коснулся его головы. И отпустил связь. Тело Волчка обмякло, рухнуло на землю. Мёртвый пёс стал просто мёртвым псом.

Я выкопал яму под сосной, закопал его. Без молитв, без слов. Просто засыпал землёй.

— Прощай, — сказал я.

И пошёл дальше. Рядом, спотыкаясь и шатаясь, плёлся новый слуга. Шею ему я обмотал тряпкой, чтобы скрыть дыру, где её перегрыз Волчок.

Глава 28. Городская кровь

Город назывался Сольвычегодск. Небольшой, деревянный, с десятком церквей и сотней лавок. Торговый люд сновал туда-сюда, купцы горланили, бабы торговали пирогами. Обычная жизнь, от которой я отвык за месяцы в тундре.

Я вошёл в ворота под вечер. Слуга плёлся сзади, стараясь держаться в тени. Шея его была туго замотана тряпкой, капюшон надвинут на глаза — мало ли кто что подумает. В городе, где полно народу, лучше не светить мёртвыми лицами.

Мы нашли постоялый двор на окраине. Хозяин — толстый мужик с хитрыми глазками — окинул меня взглядом, хмыкнул, но комнату дал. Денег у меня было немного, на пару ночей хватит.

— Ужин нужен? — спросил он.

— Нет. Только ночлег.

Он пожал плечами, взял серебро и ушёл. Я запер дверь, приказал слуге сидеть в углу и не шевелиться. Сам лёг на лавку, закрыл глаза.

Но уснуть не дали.

Стук в дверь раздался глубокой ночью. Громкий, наглый.

— Открывай! — заорали снаружи. — Стража!

Я встал, надел меч. Слуга поднялся, замер у стены, ожидая команды. Я открыл дверь.

На пороге стояли не стражники. Пятеро. Крепкие, в добротных кожах, с мечами и топорами. Разбойники, но не шантрапа придорожная — сразу видно, бывалые. Главарь — лысый, с рваным шрамом через всю рожу — ухмыльнулся.

— Слышь, парень, — сказал он. — Тут такое дело. Мы знаем, что у тебя деньги есть. С севера идёшь, с пушниной. Давай по-хорошему: отдай половину — и гуляй дальше.

Я молчал, оценивая. Пятеро. Двое с мечами, один с топором, двое с ножами. Опыт чувствуется — встали грамотно, перекрыли выход. Если бой — мне не выстоять.

Но у меня был слуга.

— Денег нет, — сказал я спокойно.

— Врёшь, — осклабился главарь. — Обыщем — найдём. А не найдём — сами возьмём, что понравится.

Он шагнул вперёд. Остальные двинулись за ним.

— Жаль, — сказал я. — Ты сам выбрал.

И свистнул.

Слуга рванул из темноты, как выпущенный из пращи. Он не знал страха, не чувствовал боли, не думал о защите. Он просто убивал.

Первый разбойник даже не успел понять, что случилось. Слуга врезался в него, сбил с ног, и тут же — хруст, удар, ещё удар. Я не видел, чем он бил — руками, ногами, зубами. Видел только кровь, летящую во все стороны.

— Что за... — главарь попятился, выхватил меч.

Я тоже вышел вперёд. Второй разбойник с топором кинулся на меня. Я уклонился от удара, рубанул по ноге — он заорал, упал. Третий набегал с ножом, я встретил его мечом, клинки скрежетнули, он был сильнее, оттеснял меня к стене.

Слуга уже разобрался со своим. Он бросил тело с развороченной грудью и кинулся на помощь. Подскочил сзади, схватил нападавшего за голову, рванул. Хруст позвонков, и разбойник обмяк.

— Двое, — прохрипел я, вытирая кровь с лица.

Главарь пятился к выходу, глаза его бегали. Он видел, как падают его люди, как этот странный тип в капюшоне убивает голыми руками, не получая ран.

— Это... это нечисто, — выдохнул он. — Вы оба... черти...

Он развернулся и побежал.

Я не мог позволить ему уйти. Свидетели — смерть. Если он расскажет, что здесь было, меня сожгут на костре как некроманта. А он побежит прямо к властям.

Я закрыл глаза. Сосредоточился. Главарь уже выскочил во двор, ломился к воротам. Я видел его спину, хотя глаза были закрыты. Видел его душу — яркую, злую, полную страха.

— Проклинаю тебя, — прошептал я. — Душа, что мечется в страхе, услышь меня. Войди в него, разорви его изнутри. Пусть кровь его станет водой, пусть плоть его станет гнилью, пусть дух его не найдёт покоя. Именем смерти, именем тьмы, именем всего, что я в себя впустил — да будет так!

Главарь замер на полпути к воротам.

Я почувствовал, как моя воля настигла его, как впилась в его душу, как сжала её ледяными пальцами. Он захрипел, схватился за грудь, упал на колени. Его тело выгнулось дугой, изо рта хлынула кровь — чёрная, густая, смешанная с кусками внутренностей. Он попытался закричать, но из горла вырвался только булькающий хрип.

Глаза его вылезли из орбит. Кожа на лице пошла пузырями, лопнула, потекла. Он упал лицом в грязь и затих. Только дымок вился над телом — слабый, едва заметный.

Я открыл глаза. Руки дрожали. Во рту был привкус железа и гнили.

— Хватит, — сказал я слуге. — За мной.

Мы вышли через чёрный ход, перелезли через забор и растворились в ночи. Город спал, не зная, что произошло на постоялом дворе. А если и узнает утром — никто не свяжет это с тощим путником и его молчаливым спутником.

Мы шли по пустынным улицам, и я думал о том, что только что сделал. Проклятие — не просто слово. Это часть души, отданная тьме. Каждый раз, когда я его использую, часть меня умирает.

Или становится чем-то иным.

Слуга плёлся рядом. В свете луны я видел его лицо — спокойное, пустое, равнодушное. Ему неведомы сомнения. Может, в этом его счастье?

Мы вышли за ворота.

Глава 28. Ночная сеча

Дорога на Сольвычегодск петляла между холмов, поросших мелким осинником. До города оставалось вёрст пять, когда начало смеркаться. Я решил не идти ночью — мало ли что таится в этих лесах. Слуга плёлся сзади, как всегда молчаливый, и я свернул с тракта к небольшой рощице, чтобы развести костёр и передохнуть до утра.

Луна уже поднялась, когда я услышал их.

Шаги. Много шагов. И тяжёлое дыхание людей, которые не хотят, чтобы их слышали.

Я встал, положил руку на меч. Слуга замер у дерева, ожидая команды.

Они вышли из темноты полукругом. Семеро. В руках у троих мечи, у двоих — топоры на длинных древках, ещё двое с ножами и кистенями. Одеты добротно, в кожаные доспехи с нашитыми железными бляхами. Бывалые. Может, дезертиры, может, разбойники, промышляющие на больших дорогах.

— Стой, где стоишь, — сказал старший — широкоплечий детина с седой прядью в чёрной бороде. — Деньги давай — живым отпустим.

Я молчал, оценивая. Семеро. Мечи, топоры. Против меня и мёртвого слуги. Шансы? Если слуга возьмёт на себя троих, я управлюсь с двумя. Остаются двое — перевес. Но у меня есть козырь.

— Денег нет, — ответил я спокойно.

— Врёшь, — осклабился седой. — С севера идёшь, при мече, при слуге. Значит, есть чем платить. Обыщем — найдём.

Он шагнул вперёд, взмахнул мечом, примеряясь. Остальные двинулись следом, заходя с флангов.

Я выдохнул. И свистнул.

Слуга рванул из-за дерева, как выпущенный из пращи. Первый разбойник с топором даже не успел поднять оружие — мёртвый врезался в него, сбил с ног и тут же вцепился зубами в горло. Тёплая кровь брызнула фонтаном, разбойник захрипел, забился, но слуга уже вскочил и кинулся на следующего.

Я тоже вышел вперёд. Седой взмахнул мечом, целя в голову. Я ушёл в сторону, клинок просвистел у самого уха. Рубанул снизу вверх — он парировал, сталь лязгнула, искры посыпались. Сильный, гад. Я отскочил, перехватил меч поудобнее.

Второй разбойник с мечом наседал справа. Я крутанулся, уходя от его выпада, и рубанул по ногам. Клинок вспорол кожу, разбойник взвыл, рухнул на колено. Следующий удар — в шею. Кровь хлынула, он завалился набок и затих.

Седой уже снова нападал. Удар сверху — я принял на меч, удар слева — еле увернулся. Он был быстр, опытен, каждый выпад метил в жизненно важные места. Я пятился, парируя, и понимал: в открытом бою мне его не взять.

Слуга тем временем разобрался со своим вторым. Тот лежал с вырванным кадыком, заливая кровью лесную подстилку. Теперь мёртвый набросился на третьего — того, что с кистенём. Кистень свистнул, ударил слугу в плечо. Кость хрустнула, рука повисла плетью, но слуга даже не замедлился. Он просто ткнул врага пальцами в глаза, а когда тот заорал, схватил за голову и свернул шею. Хруст позвонков прозвучал отчётливо даже в шуме боя.

Оставались ещё двое с топорами. Они бросились на слугу вдвоём. Один рубанул топором по груди — лезвие вошло глубоко, застряло в рёбрах. Слуга не упал. Он схватил разбойника за горло одной рукой, сжал — хруст, хрип, и тот осел. Второй побелел, попятился, но слуга уже шагнул к нему, волоча застрявший топор в груди.

Я не видел, чем кончилось — потому что седой наседал. Он теснил меня к деревьям, не давая развернуться. Я принял ещё один удар, отбил, но меч дрогнул в руке. Слишком долгий бой, слишком много сил ушло.

И тут седой допустил ошибку. Размахнулся слишком широко, открыв бок на мгновение. Я рубанул туда что было силы. Клинок вошёл под рёбра, вспорол кожу, мясо. Седой взревел, выронил меч, схватился за рану. Кровь хлестала между пальцев, чёрная в лунном свете.

— Сдохни, — выдохнул я и добил его ударом в шею.

Он упал лицом вниз, вздрагивая в последних судорогах.

Я огляделся. Слуга стоял над телами двух разбойников с топорами. Один лежал с развороченной головой, другой — со сломанной шеей. Сам слуга был страшен: топор так и торчал из груди, из раны текла чёрная, почти не пахнущая кровь, рука висела плетью, но он стоял и ждал новых приказов.

— Хватит, — сказал я. — Отдыхай.

Он сел на землю, прислонившись к дереву. Мёртвые глаза смотрели в пустоту.

Я пересчитал тела. Семеро. Все мертвы. Мы справились. Но радости не было — только усталость и тупая боль в плече, куда всё-таки достали мечом.

И тут я заметил движение.

Один из разбойников — тот, что с кистенём, которого слуга ослепил и свернул шею — вдруг дёрнулся. Я подошёл ближе. Он был жив? Нет, мёртв. Но душа его... душа не уходила. Она металась над телом, злая, испуганная, полная боли.

Я оглянулся. Мы были одни. Живых свидетелей не осталось.

— Уходи, — приказал я душе. — Ты свободна.

Но она не уходила. Она цеплялась за жизнь, за тело, за этот мир. И во мне шевельнулось что-то тёмное.

— Хочешь жить? — спросил я. — Тогда служи.

Я протянул руку. Душа рванулась ко мне, впилась в мою волю, и я почувствовал её — холодную, злую, но послушную. Я влил её обратно в тело.

Разбойник открыл глаза.

Мёртвые, пустые глаза уставились на меня. Он сел, пошевелил сломанной шеей — голова склонилась набок под неестественным углом. Потом встал, шатаясь, и замер, ожидая приказа.

— Будешь вторым, — сказал я. — Имени тебе не надо.

Он кивнул. Механически, как кукла.

Я посмотрел на двух мёртвых слуг — старого, с топором в груди, и нового, с кривой шеей. Силы таяли — держать двоих было тяжело. Но и бросить жалко.

— Пошли, — сказал я. — Надо уходить. Скоро рассвет.

Мы двинулись в лес, прочь от дороги, прочь от трупов. Сзади остались семеро мёртвых , которые уже никогда никому не расскажут о странном путнике и его безмолвных спутниках.