Учебный день

Глава 33. Учебный день

Утро началось с колокола — мерзкого, дребезжащего звона, от которого хотелось зарыться головой в подушку и умереть. Но в академии такие желания никого не волновали. Я натянул казённую форму — тёмно-синий мундир с серебряными пуговицами — и побрёл в столовую.

Остап уже сидел за столом, уплетая кашу за обе щеки. Рядом с ним расположились двое наших сокурсников: тощий длинный парень по прозвищу Жердяй (настоящее имя было Никодим, но его никто не использовал) и круглый, как колобок, Тишка, который, кажется, никогда не переставал жевать.

— Свет! — замахал Остап. — Садись, а то кашу разберут. Она сегодня с маслом!

Я сел, налил себе чаю. Тишка жевал пирожок и жаловался Жердяю:

— Ты представляешь, вчера на алхимии я перепутал настойку полыни с настойкой чемерицы. Эразм Викентьевич так посмотрел, что я думал — в угол поставит. А он только вздохнул и сказал: «Молодой человек, вы бы ещё уксус с серной кислотой перепутали. Эффект был бы тот же, но веселее».

Жердяй хмыкнул.

— А мне на истории магии профессор Ставрогин сказал, что я похож на молодого летописца. Тощий, говорит, и глаза горят, как у фанатика.

— Это он про глаза, наверное, потому что ты ночью при свечах читал, — вставил Остап. — У тебя ж до сих пор круги под глазами, как у енота.

— Сам ты енот, — беззлобно огрызнулся Жердяй.

Я жевал кашу и слушал их болтовню. Странное чувство — быть среди живых, обычных людей, у которых главные проблемы — это оценки и невыученные лекции. Они не знают, что такое смотреть в глаза человеку, которого сейчас убьёшь. Не знают, как пахнет смерть на поле боя. И слава богам, что не знают.

Прозвенел второй колокол. Пора на первую пару.

Физическая подготовка проходила во дворе, на плацу, вымощенном крупным булыжником. Инструктор — огромный детина с усами, которые могли бы посрамить любого кота, — представился как господин Порфирий Кузьмич Ломов.

— Вольно! — рявкнул он так, что у меня заложило уши. — Я ваш новый бог, отец и командир на ближайшие два года. Если кто думает, что маги — это хилые очкарики, которые только книжки листают, — выкиньте это из головы. Маг должен быть быстрым, выносливым и, если понадобится, уметь проломить голову врагу без всякой магии.

Он обвёл нас взглядом.

— Значит, так. Сегодня бег. Вокруг плаца, пока не упадёте. Но падать не советую — я заставлю отжиматься.

— А можно мы сразу отожмёмся? — пискнул кто-то.

Ломов усмехнулся.

— Можно. Только после бега. В три раза больше. Вопросы? Вопросов нет. Бегом!

Мы побежали. Я легко держал темп — армия и скитания приучили тело к нагрузкам. А вот остальные... Остап пыхтел, как паровоз, Жердяй мотался, как флаг на ветру, а Тишка, бедный Тишка, отстал уже на втором круге и теперь плелся сзади, держась за сердце.

— Не отставать! — орал Ломов. — Ты, колобок, шевелись! Магию будешь применять — тоже бегать придётся! Или думаешь, враг подождёт, пока ты запыхтишься?

— Я... не маг... — выдохнул Тишка.

— Тем более! Беги, кому говорю!

На пятом круге половина группы валялась на земле, ловя ртом воздух. Ломов ходил между ними и комментировал:

— Это позор. Позор на всю академию. Бабки в деревне и то быстрее бегают. А ну, подъём! Отжимания! Сто раз!

— Сто?! — простонал кто-то.

— Двести. Ещё слово — триста.

Мы отжимались. Я делал ровно, спокойно, считая про себя. Остап рядом пыхтел, но старался не отставать.

— Свет, — прошептал он, — ты чего, из железа сделан?

— В армии служил, — ответил я.

— А-а, — понимающе выдохнул он.

После физподготовки мы еле доползли до аудитории. Впереди была теория магии, и Клавдия Петровна Звенигора не прощала опозданий.

— Итак, продолжим, — сказала она, когда мы расселись по местам. — На прошлом занятии мы говорили о типах магических потоков. Сегодня разберём конкретные примеры.

Она подошла к доске, взяла мел.

— Представьте, что вы хотите зажечь свечу. Как это сделать?

— Спичками, — буркнул кто-то.

Звенигора даже не обернулась.

— Ещё варианты?

— С помощью магии огня, — ответила девушка с первой парты. Кажется, её звали Любава.

— Правильно. А теперь вопрос: откуда вы возьмёте энергию для этого простейшего действия?

— Из себя? — неуверенно предположил Жердяй.

— Если вы сильный маг — да. Если нет — вы просто устанете, а свеча не загорится. Где ещё?

— Из огня, — сказал я. — Если рядом есть пламя, можно взять его часть.

Звенигора обернулась, посмотрела на меня с интересом.

— Верно. Это называется «переток». Маг может использовать уже существующий источник, усиливая его или меняя. Но есть нюанс: если источник слаб, вы его просто погасите. Что ещё?

— Из воздуха? — робко спросила Любава.

— Можно. Но воздух даёт мало энергии, только для самых тонких манипуляций. Ещё?

Тишка поднял руку.

— А из еды? Я слышал, что маги много едят, потому что тратят энергию.

Звенигора неожиданно улыбнулась.

— Вы почти угадали. Из еды — опосредованно. Пища даёт силу телу, а тело преобразует её в магическую энергию. Поэтому, кстати, многие маги действительно едят больше обычных людей. Но это долгий и неэффективный способ. Самый мощный источник — это...

Она сделала паузу.

— Стихии. Огонь, вода, земля, воздух. И жизнь. Живые существа, особенно люди, обладают огромным запасом энергии. Именно поэтому запрещена магия, использующая чужую жизнь. Слишком соблазнительно.

В аудитории стало тихо.

— Но мы не будем об этом, — резко оборвала она. — Записываем: классификация источников...

Я записывал, но краем глаза заметил, что Звенигора снова на меня посмотрела. Коротко, но цепко. Будто проверяла, что я чувствую.

Ничего я не чувствовал. Только холод.

После обеда было фехтование. Его вёл господин Ломов — он оказался универсальным инструктором.

— Оружие — продолжение руки, — вещал он, расхаживая с деревянным мечом. — Если вы не чувствуете меч, вы не воин. Если вы воин, но не чувствуете меч — вы труп. Всё просто.

Мы стояли парами с деревянными клинками. Мне достался Остап.

— Ты только не бей сильно, — попросил он. — Я вообще в первый раз.

— Не бойся, — ответил я. — Делай как я.

Ломов дал команду, и мы начали. Остап махал мечом как цепом, я легко уходил от ударов и парировал, стараясь не задеть его сильно.

— Свет! — заорал Ломов. — Ты что, нянчишься с ним? Бей как следует! Он не научится, если ты будешь поддаваться!

Я вздохнул и провёл быструю атаку — выбил меч Остапа, подставил клинок к горлу.

— Ой, — сказал Остап, глядя на деревяшку у кадыка.

— Умер, — констатировал Ломов. — В следующий раз держи меч крепче и не отвлекайся. А ты, — он повернулся ко мне, — откуда такие навыки?

— В армии, — ответил я.

— Где служил?

— Каменный Брод.

Ломов присвистнул.

— Та самая осада? И выжил?

— Выжил.

Он посмотрел на меня с уважением.

— Понятно. Тогда ты будешь помогать отстающим. Вон, Жердяй совсем рукой не владеет, занимайся с ним.

— Есть, — ответил я.

Жердяй, услышав это, побледнел.

— Свет, ты только не убивай меня, как Остапа, ладно?

— Постараюсь, — пообещал я.

После фехтования я шёл через главный корпус в библиотеку. И вдруг остановился.

Она стояла у окна в конце коридора, спиной ко мне. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, знакомая тонкая фигура. Сердце пропустило удар.

Я подошёл ближе. Она обернулась.

Это была Эллен.

Пять лет изменили её. Она стала взрослее, строже, в глазах появилась усталость, которой не было раньше. Но это была она.

— Свет? — спросила она, и голос её дрогнул. — Ты?

— Я, — ответил я.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Вокруг сновали студенты, кто-то смеялся, кто-то спорил, но для нас время остановилось.

— Ты... поступил? — спросила она наконец.

— Да. На первый курс.

— Я не знала. Думала, ты...

— Погиб? — усмехнулся я. — Многие думали.

Она покачала головой.

— Я искала тебя после войны. Писала в деревню, но мне ответили, что ты уехал и не вернулся. А потом...

— Потом была академия, — закончил я. — Я знаю.

— Ты всё знаешь, — она грустно улыбнулась. — Всегда знал.

Повисла пауза. Я хотел сказать так много, но слова застревали в горле. Что я мог ей рассказать? Про тундру, про некромантию, про мёртвых слуг, про то, как убивал разбойников, которые её похитили? Нет. Это останется со мной.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал я вместо этого.

— А ты... — она посмотрела на меня, и в глазах её блеснули слёзы. — Ты изменился.

— Война, — ответил я.

— Война, — эхом отозвалась она. — Она всех меняет.

Мы помолчали.

— Слушай, — сказала она вдруг, — я сейчас на лекцию опаздываю. Но... может, встретимся вечером? В парке, у фонтана? Мне нужно... я хочу... просто поговорить.

Я кивнул.

— Встретимся.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую я помнил с детства, — и убежала. А я остался стоять, глядя ей вслед.

Вечером у фонтана. Интересно, о чём мы будем говорить? О том, как я стал монстром? О том, как она вышла замуж за герцогского сына? О том, что между нами никогда ничего не было и не будет?

Но я приду. Потому что не могу не прийти.

Я пошёл в библиотеку. Учёба продолжалась. А вместе с ней — жизнь.

Глава 34. Чужой свет

Вечер опустился на Белозёрск внезапно, как это бывает только осенью — только что светило солнце, и вот уже тьма выползает из всех щелей, заливает улицы, прячет дома. Я шёл через парк, и листья шуршали под ногами, как шепотки мёртвых.

Фонтан в центре парка давно не работал. Вода застыла в чашах, покрылась ледяной коркой, и в сумерках казалось, что это не лёд, а мутное стекло, сквозь которое смотрят на мир утопленники. Статуи вокруг — какие-то древние маги, герои, боги — стояли чёрными силуэтами, и мне чудилось, что они следят за мной.

Я пришёл первым. Сел на скамью, закутался в плащ. Холодно. Но я привык.

Она появилась через несколько минут. Шла быстро, кутаясь в тёплую накидку, и пар изо рта вырывался белыми облачками.

— Свет, — сказала она, садясь рядом. — Извини, что заставила ждать. Пришлось отпроситься у куратора.

— Ничего, — ответил я. — Я привык ждать.

Она посмотрела на меня. В темноте её глаза казались огромными, почти чёрными.

— Ты совсем не изменился, — сказала она тихо. — Нет, врy. Изменился. Стал... другим.

— Все меняются, Эллен. Ты тоже.

— Да, — она вздохнула. — Я теперь не та девочка, что потерялась в лесу.

— А я не тот мальчик, что тебя спас.

Повисла пауза. Где-то вдалеке прокричала ночная птица.

— Ты знаешь, что я вышла замуж? — спросила она вдруг.

— Слышал.

— За герцогского сына. Альбрехта фон Эйзена. Хороший человек. Добрый. Любит меня. — Она говорила это так, будто перечисляла товары на ярмарке. — Я должна быть счастлива.

— А ты не счастлива?

Она долго молчала. Потом повернулась ко мне, и я увидел в её глазах то, чего не ожидал — боль. Настоящую, живую боль.

— Ты не представляешь, Свет, как это — жить в золотой клетке. Когда все вокруг говорят, какая ты счастливая, какая удачливая, а ты просыпаешься по ночам и смотришь в потолок, и думаешь: зачем? Зачем всё это? Зачем я здесь?

Я молчал. Что я мог ответить? Я тоже просыпался по ночам. Только смотрел не в потолок, а в глаза тех, кого убил.

— А ты? — спросила она. — Ты... что с тобой было? После войны? Где ты пропадал?

— На севере, — ответил я. — В Диких землях.

— Зачем?

Я посмотрел на неё. Сказать правду? Всю правду? Она не готова. Никто не готов.

— Учился, — сказал я. — Там есть... свои учителя.

— Магии? — она прищурилась. — Ты стал магом?

— Некромантом, — ответил я.

Слово упало между нами, как камень в воду. Эллен замерла. Я видел, как расширились её зрачки, как побелели губы.

— Ты шутишь? — прошептала она.

— Нет.

Она отодвинулась. Самую малость, но я заметил.

— Это же... это же запрещено. За это жгут на кострах.

— Знаю.

— И ты... ты учился этому? Ты поднимаешь мёртвых?

— Да.

Она смотрела на меня, и в глазах её боролись ужас и что-то ещё. Любопытство? Понимание?

— Зачем? — спросила она наконец.

— Затем, что я уже был мёртв, — ответил я. — После войны. После того, как погибли все, кого я знал. После того, как я остался один. Во мне ничего не осталось, Эллен. Пустота. А некромантия... она заполняет эту пустоту. Смерть становится другом. И слугой.

Она молчала долго. Так долго, что я уже решил — сейчас встанет и уйдёт. И правильно сделает. Кому нужен монстр?

Но она не ушла.

— Ты помнишь тот день? — спросила она тихо. — В лесу. Когда ты нёс меня на спине.

— Помню.

— Я тогда думала: вот человек, который спасёт меня от всего. От разбойников, от отца, от этого мира. — Она усмехнулась горько. — Глупая девчонка.

— Не глупая.

— Глупая, — повторила она. — Потому что потом я выросла и поняла: никто никого не спасёт. Каждый сам за себя. А тебя... тебя я потеряла. Думала, ты погиб.

— Я и погиб, — сказал я. — Только воскрес. По-своему.

Она вдруг протянула руку и коснулась моего лица. Холодные пальцы, нежные, как у той девочки из леса.

— Ты живой, — сказала она. — Я чувствую. Ты живой, Свет. Что бы ты ни сделал, кем бы ни стал — ты живой.

Я смотрел на неё, и внутри что-то дрогнуло. То, что я считал мёртвым, зашевелилось, заныло.

— Эллен...

— Нет, — перебила она. — Не говори ничего. Я знаю, что между нами ничего не может быть. Я замужем. Ты... ты другой. Но я хочу, чтобы ты знал: ты не один. Я здесь. Если будет совсем темно — приходи. Я выслушаю. Я не испугаюсь.

Она встала. Посмотрела на меня сверху вниз, и в лунном свете лицо её казалось высеченным из мрамора.

— Прощай, Свет. Или до встречи. Не знаю.

Она ушла. Я остался сидеть на скамье, слушая, как затихают шаги. Холод пробирался под плащ, но я не двигался.

Смотрел на фонтан. На лёд. На отражение луны в мёртвой воде.

И вдруг понял: я всё ещё жив. Несмотря ни на что.

Во мне ещё теплится тот мальчишка, который нёс её на спине через лес.

Теплится. И не гаснет. Может, это была надежда. Самая страшная из всех иллюзий.

Глава 35. Странная девушка

Утро началось с того, что Остап пролил на меня чай.

— Свет, прости! — заорал он, размахивая пустой кружкой. — Я не хотел! Это Жердяй меня толкнул!

— Я только чихнул! — возмутился Жердяй, сидевший напротив.

— Чихать надо в сторону, а не на людей, — назидательно заметил Тишка, доедая уже третий пирожок.

Я посмотрел на мокрое пятно на мундире. Чай был горячий, но я привык к худшему.

— Ничего, — сказал я, вставая. — Высохнет.

— Ты куда? — спохватился Остап. — Сейчас же алхимия!

— В уборную, — ответил я. — Приведу себя в порядок.

Я вышел в коридор и направился к умывальникам. Академия уже гудела — студенты сновали туда-сюда, опаздывающие бежали, счастливчики, у которых окно, торчали у стен с книгами.

Я уже подходил к двери, когда из-за угла вылетело нечто.

Это «нечто» неслось на всех парах, сжимая в руках стопку книг высотой с самого себя. Я едва успел отскочить, но книги всё равно посыпались на пол, а их обладательница — это оказалась девушка — врезалась в стену и осела на пол с тихим «ой».

— Простите! — выпалила она, поднимая на меня глаза. — Я не нарочно! Я просто опаздываю, а книги такие скользкие, и вообще я вечно всё роняю...

Я смотрел на неё. Лет семнадцать, русые волосы, выбившиеся из небрежной косы, огромные серые глаза и улыбка, которая, кажется, никогда не сходила с лица. Форма сидела на ней чуть мешковато, на воротнике примостилась какая-то нитка, а на рукаве — явное чернильное пятно.

— Вы в порядке? — спросил я, протягивая руку.

— Я? — она ухватилась за мою руку и вскочила так резво, что едва не упала снова. — Да, да, конечно! Я всегда в порядке! Ну, почти всегда. Иногда не совсем, но это редко. Ой, книги!

Она кинулась собирать рассыпавшиеся фолианты. Я присел помочь.

— Спасибо вам огромное! — тараторила она. — Вы меня спасли! Я бы тут до вечера провозилась, а у меня сейчас практикум по зоологии, а профессор Сковородников терпеть не может опозданий, он говорит, что если ты не уважаешь животных, то ты не уважаешь его, а я очень уважаю животных, честное слово!

Я подал ей последнюю книгу. На обложке значилось: «Полный определитель северной фауны. Том III. Грызуны и насекомоядные».

— Вы зоолог? — спросил я.

— Я? — она засмеялась. Звонко, как колокольчик. — Нет, я целительница. Ну, будущая. А зоология — это же основы! Как лечить зверя, если не знаешь, как он устроен? Вот, например, вы знаете, чем отличается соня-полчок от сони-орешницы?

— Не знаю, — признался я.

— И правильно, — кивнула она. — Обычным людям это ни к чему. А вот мне надо. Я вообще всех животных люблю. Даже мышей. Особенно мышей. У меня дома живёт трёхлапая крыса, я её нашла на улице, она была такая несчастная, ну как можно было пройти мимо?

Она говорила и говорила, а я слушал и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, замёрзшее давным-давно. Она была такая живая, такая настоящая, что рядом с ней даже тьма отступала.

— Кстати, — спохватилась она, — я же не представилась! Милана. Милана Крошкина. Можно просто Мила. Я с первого курса, группа восемь. А вы?

— Седьмая группа, — ответил я. — Свет.

— Свет? — она удивилась. — Просто Свет? Без имени?

— Просто Свет.

— Здорово, — она улыбнулась. — Коротко и ясно. А то у некоторых имена как вывески — пока выговоришь, уже всё забудешь.

Из-за угла донёсся звон колокола.

— Ой! — всплеснула она руками. — Опоздала! Спасибо за помощь, Свет! Увидимся!

Она рванула по коридору, снова чудом не уронив книги, и скрылась за поворотом. Я смотрел ей вслед и думал: странная. Но хорошая странная.

— Свет! — заорал Остап, высовываясь из аудитории. — Ты где ходишь? Алхимия началась!

Я пошёл на алхимию. На губах почему-то играла улыбка. Давно такого не было.

На алхимии мы варили укрепляющее зелье. Эразм Викентьевич летал по лаборатории, как встревоженный воробей, и заглядывал в каждый котёл.

— Тише, тише, не лейте сразу всю настойку! — верещал он. — Сначала три капли, потом помешать, потом ещё две! А вы, молодой человек, — это он Тишке, — не ешьте ингредиенты! Это мухомор, а не пирожок!

— А на вкус как пирожок, — обиженно пробормотал Тишка, выплёвывая что-то в ведро.

Я работал спокойно, методично. Остап рядом суетился, но старался не отставать.

— Свет, — зашептал он, — а кто та девушка, с которой ты в коридоре разговаривал?

— Милана, — ответил я. — Из восьмой группы.

— Красивая, — мечтательно сказал Остап. — И весёлая. Я её видел на физподготовке, она такая забавная — всё время спотыкается, но бегает быстро.

— Не отвлекайся, — оборвал я. — Зелье убежит.

Он схватился за котёл, но было поздно — пена полезла через край. Эразм Викентьевич подлетел, всплеснул руками и начал оттирать стол.

— Эх, молодёжь, — вздыхал он. — Никакой сосредоточенности. Всё бы вам о девицах думать.

— А вы, профессор, тоже о девицах думали? — хихикнул Жердяй.

— Я? — Эразм Викентьевич покраснел до корней волос. — Я... ну... в молодости... Это не ваше дело! Варите зелье!

Мы засмеялись. Даже я улыбнулся.

После обеда была история магии. Профессор Ставрогин сегодня был в ударе — рассказывал о Древних школах, о том, как магию делили на «чистую» и «нечистую», о великих магах, которые пытались объединить все направления.

— ...но был среди них один, — говорил он, понижая голос, — которого боялись даже самые смелые. Имя его стёрто из летописей, но легенды сохранили прозвище — Тот, Кто Говорит с Мёртвыми.

В аудитории стало тихо.

— Он не просто поднимал мертвецов, — продолжал Ставрогин. — Он возвращал им память. Они помнили свои имена, своих близких, свою смерть. И служили ему не за страх, а за то, что он давал им возможность снова говорить с живыми.

— Это же... это же некромантия? — спросила Любава.

— Да, — кивнул профессор. — Но некромантия высшего порядка. Не та, что запрещена сейчас. Та, что считалась искусством. Пока один из его слуг не взбунтовался и не убил его. Говорят, перед смертью маг смеялся и сказал: «Ты освободил меня. Спасибо».

— А что стало с тем слугой? — спросил кто-то.

— Никто не знает. Одни говорят, он ушёл в северные земли. Другие — что стал первым вампиром. Третьи — что до сих пор бродит среди нас, ищет нового хозяина.

Ставрогин обвёл нас взглядом и усмехнулся.

— Но это всё легенды. А мы изучаем факты. Откройте конспекты.

Я открыл. Но думал о другом. О том, что мёртвые, которых я поднимал, не помнили ничего. Просто оболочки. А если бы они помнили? Если бы могли говорить?

Странная мысль. И страшная.

На фехтовании Ломов гонял нас до седьмого пота.

— Быстрее! — орал он. — Ты, Крошкина, не спи на ходу!

Я обернулся. Милана, та самая, из восьмой группы, стояла в паре с какой-то девицей и действительно выглядела сонной. Но при этом она ловко уходила от ударов, хоть и спотыкалась на каждом шагу.

— Свет! — рявкнул Ломов. — Не отвлекайся! Твой противник — Жердяй, а не девушки!

Жердяй, воспользовавшись моим замешательством, попытался ткнуть меня мечом в бок. Я легко отбил, крутанулся и приставил клинок к его горлу.

— Опять, — вздохнул он. — Свет, ну ты хоть раз дай мне выиграть.

— На войне не дают выигрывать, — ответил я. — Там или ты, или тебя.

— Ну мы не на войне, — возразил он, но без обиды.

После тренировки я сидел на скамье, пил воду. Милана подошла сама.

— Привет, — сказала она, присаживаясь рядом. — Ты здорово фехтуешь. Прям как заправский воин.

— Спасибо, — ответил я. — Ты тоже неплохо двигаешься.

— Я? — она засмеялась. — Да я всё время падаю. Ломов говорит, что я похожа на сороконожку с эпилепсией. Но он добрый, на самом деле. Просто прикидывается злым.

Я усмехнулся.

— А ты откуда, Свет? — спросила она, болтая ногами. — Я из-под Мурома. Там такие леса, такие звери! У меня дома целый зверинец был — белки, ежи, одна лиса ручная, пока не сбежала. А ты?

— Из баронства фон Рутгара, — ответил я. — Деревня у мельницы.

— Здорово, — она улыбнулась. — У вас там тоже звери есть?

— Есть. Волки, лисы, зайцы.

— А медведи?

— Бывают.

— Ой, как интересно! — захлопала она в ладоши. — Я мечтаю увидеть медведя. Настоящего. Но чтобы не в лесу, а в клетке. Или чтоб он был ручной. А можно медведя приручить?

— Не знаю, — честно ответил я. — Наверное, можно.

— Я бы приручила, — мечтательно сказала она. — Мы бы с ним ходили, он бы меня охранял. А то я вечно попадаю в какие-то истории. То в лужу упаду, то дверью прищемит, то книги уроню...

Она говорила и говорила, и я слушал. Это было странно — сидеть рядом с таким солнечным человеком и чувствовать, как тьма внутри становится чуть менее плотной.

— Слушай, — вдруг сказала она, — а пойдём после занятий в город? Я хочу купить семечек для своей крысы. Она их обожает. А заодно и поужинаем где-нибудь. Я угощаю!

Я хотел отказаться. У меня были дела, конспекты, подготовка к семинарам. Но вместо этого я сказал:

— Хорошо. Пойдём.

Она просияла.

— Отлично! Тогда после последней пары у входа. Договорились?

— Договорились.

Она убежала, чуть не споткнувшись о скамью, и я снова улыбнулся.

Странная девушка. Хорошая.

Глава 36. Чужая звезда

После последней пары я стоял у главного входа и чувствовал себя мальчишкой, который впервые в жизни собрался на свидание. Глупо. Смешно. Я, прошедший войну, убивавший людей и поднимавший мертвецов, стоял и нервно теребил край мундира, потому что через минуту должна была прийти девушка.

Она прибежала запыхавшаяся, с растрёпанными волосами и огромной сумкой, из которой торчал какой-то пучок травы.

— Свет! Прости! — выпалила она, хватая ртом воздух. — Я забежала в лабораторию на минуточку, а там крыса профессора Сковородникова родила, и я помогала принимать роды, представляешь? Одиннадцать штук! Все такие маленькие, розовенькие, пищат...

— Ничего, — ответил я. — Я недолго ждал.

— Ну пойдём, пойдём, — она подхватила меня под руку, и мы пошли по вечернему городу.

Осень уже вступила в свои права. Листья шуршали под ногами, фонари зажигались один за другим, и в их свете город казался почти уютным. Милана щебетала без умолку, показывала на витрины, рассказывала про свои любимые лавки.

— А вот здесь продают самый лучший мёд во всём Белозёрске! Я покупаю для своей крысы, она обожает мёд. Только немного, а то у неё диатез. У крыс бывает диатез, ты знал?

— Нет, — ответил я. — Не знал.

— Ещё как бывает! Я вообще много чего про животных знаю. Вот, например, знаешь ли ты, что бобры строят плотины не просто так, а чтобы регулировать уровень воды? А ёжики на самом деле не носят яблоки на спине, это миф. А волки воют на луну, потому что...

Она говорила и говорила, а я слушал. Смотрел, как она размахивает руками, как смеётся своим же шуткам, как ветер играет её волосами. И внутри разливалось тепло. То самое, которого я не чувствовал годами.

Мы зашли в маленькую харчевню, где пахло пирогами и травами. Милана заказала чай с мятой и пирожок с капустой, я — просто хлеб и воду.

— Ты что, не голоден? — удивилась она. — Бери пирожок, я угощаю. У них тут ещё с вишней есть, объеденье!

— Не люблю сладкое, — ответил я.

— Как можно не любить сладкое? — она округлила глаза. — Сладкое — это же счастье. Вот съешь пирожок с вишней — и сразу жить легче.

— Не уверен, — усмехнулся я.

Она засмеялась.

— Ты странный, Свет. Но в хорошем смысле.

Мы пили чай, и разговор лился легко, как ручей. Она рассказывала о своей семье — об отце-лесничем, о матери, которая умерла, когда Милана была маленькой, о старшем брате, который служит в страже.

— А ты? — спросила она, откусывая пирожок. — Расскажи о себе.

Я замялся. Что я мог рассказать? Про войну, про смерть, про некромантию? Нет.

— Я вырос в деревне, — начал я осторожно. — У мельника. Приёмные родители. Они умерли.

— Ой, — она посмотрела на меня с сочувствием. — Прости. Я не хотела...

— Ничего. Давно было.

— А потом? — спросила она, осторожно, как трогают больное место.

— Потом была война. Каменный Брод. Плен. Потом... потом я ушёл на север. Работал.

— На севере? — оживилась она. — Там же, говорят, такие звери водятся! Песец, песец! Ты видел песца? А оленей? А белых медведей?

— Видел, — ответил я. — И песца, и оленей. Медведей только издалека.

— Ой, как здорово! — она захлопала в ладоши. — Я бы всё отдала, чтобы увидеть белого медведя. Они такие красивые! И опасные, конечно, но красивые.

— Опасные, — согласился я. — Очень.

Она посмотрела на меня, и вдруг спросила:

— А ты убивал, Свет? На войне?

Прямой вопрос. Я не ожидал.

— Да, — ответил я. — Приходилось.

Она не отшатнулась, не испугалась. Только кивнула.

— Тяжело, наверное. Я вот даже курицу не могу зарезать. У нас соседка просила помочь, так я полчаса стояла с ножом, а курица смотрела на меня, и я её отпустила. До сих пор бегает, наглая такая.

Она засмеялась, и я невольно улыбнулся.

— Ты добрая, — сказал я.

— Добрая? — она задумалась. — Не знаю. Просто я люблю всё живое. Даже комаров, когда они не кусаются. А они кусаются, заразы.

После ужина мы пошли обратно, через парк. Луна уже поднялась, и фонари гасли один за другим — город готовился ко сну.

— Свет, — вдруг сказала Милана, останавливаясь. — Можно тебя спросить?

— Да.

— Ты... ты счастлив?

Вопрос застал врасплох. Я смотрел на неё, на её открытое, доверчивое лицо, и не знал, что ответить.

— Я не знаю, — сказал я честно. — А что такое счастье?

Она задумалась.

— Ну... когда утром просыпаешься и хочется жить. Когда есть ради кого вставать. Когда вокруг хорошие люди. Когда солнце светит. Когда пирожок с вишней.

— Для меня это сложно, — ответил я.

— Почему?

— Потому что я видел слишком много смерти. Она меняет человека.

Милана подошла ближе, взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой и маленькой, совсем не такой, как мои мозолистые руки.

— Ты хороший, Свет, — сказала она тихо. — Я это чувствую. Не знаю, что с тобой было, но ты хороший. И я рада, что мы познакомились.

Я смотрел на неё, и в голове рисовались картинки. Вот мы идём по городу, она смеётся, вот я провожаю её до дома, вот встречаемся снова, вот... вот я, может быть, становлюсь другим. Светлым. Живым.

— Милана, — начал я, и голос дрогнул. — Я хотел спросить...

— А знаешь, — перебила она, вдруг отпуская мою руку и глядя куда-то в сторону, — мне сегодня Остап такое смешное рассказал! Про то, как Жердяй на алхимии вместо зелья растворитель сварил. Представляешь, у него весь стол дымился, а Эразм Викентьевич бегал и кричал...

Она засмеялась, а я замер. Остап. Она говорит об Остапе. О моём друге.

— Вы с Остапом часто общаетесь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да, — кивнула она. — Он такой забавный. Мы в библиотеке часто сидим рядом, он помогает мне с историей. А я ему с естественными науками. Хороший парень. Мы подружились.

Я кивнул. Внутри что-то оборвалось. То, что я строил в своей голове несколько часов, оказалось воздушным замком. Для неё я был просто другом. Ещё одним хорошим знакомым. Как Остап. Как Жердяй. Как все.

— Ты чего задумался? — спросила она, заглядывая мне в лицо.

— Ничего, — ответил я. — Просто устал.

— Ой, бедненький, — она участливо коснулась моего плеча. — Тогда давай быстрее в академию, спать. Завтра опять фехтование, Ломов нас загоняет.

Мы пошли дальше. Я слушал её щебетанье, смотрел, как она спотыкается на ровном месте и смеётся, и чувствовал, как внутри разрастается пустота.

Она была другой. Светлой, тёплой, живой. А я — тёмным, холодным, мёртвым. Мы были из разных миров.

Иллюзия разбилась.

У ворот академии она остановилась, чмокнула меня в щёку (легко, по-дружески) и убежала в своё крыло. А я остался стоять, глядя, как гаснет свет в окнах.

— Спокойной ночи, Свет! — донеслось уже из темноты.

— Спокойной ночи, Милана, — ответил я.

Картины, которые я рисовал в голове, рассыпались пеплом. Но, может, так и надо. Может, я и не заслуживал ничего другого.

В конце концов, некроманты не ходят на свидания. Они ходят только за смертью.