Ночная жатва

Глава 29. Ночная жатва

Утром я вошёл в Сольвычегодск. Город как город — деревянные стены, грязь на улицах, торговый люд, шум, крики. Мои слуги остались за воротами, в леске — с такими спутниками в город лучше не соваться. Сам я, почистив одежду и прикрыв раны, смешался с толпой.

На базарной площади, у позорного столба, висело объявление. Крупными буквами, с рисунком виселицы. Я остановился, прочёл:

«Разыскиваются особо опасные преступники!

Шайка Лютого Косого, что зверствовала на Северном тракте, грабила обозы, жгла деревни, насиловала и убивала без суда.

Награда:

— за голову атамана Лютого Косого — 30 золотых;

Живыми или мёртвыми.

Предъявить в управу городской стражи.»

Я перечитал дважды. Тридцать золотых за одного — это целое состояние. А если положить всю шайку... Правда, их там, говорят, человек пятнадцать. Но мне много и не надо — хватит нескольких, чтобы подняться.

Я пошёл в ближайший трактир, заказал похлёбку и кружку пива. Трактирщик — юркий мужичок с бегающими глазками — сам подсел ко мне, заговорил:

— С севера, путник? Не слыхал про Лютого Косого?

— Слыхал, — ответил я. — Объявление видел.

— И что думаешь? — он понизил голос. — Ежели хочешь заработать, так их логово недалече. Вёрст десять отсюда, в старом урочище, за Мёртвым болотом. Они там в заброшенном остроге обосновались. Не прячутся даже, потому что бояться нечего. Стража к ним сунуться боится, а добровольцев всё нет. А ты, гляжу, мужик крепкий, может, рискнёшь?

Я усмехнулся.

— А ты почему не рискнёшь?

— Я — человек мирный, — замахал он руками. — Мне бы пиво цедить. А тебе — удачи, коль решишься.

Я допил пиво, кинул монету на стол и вышел. Решиться? Я уже решился. Только не так, как они думают.

К логову я подошёл глубокой ночью. Место и впрямь глухое: старый полуразрушенный острог на холме, окружённый сгнившим частоколом. Вокруг — болото, жидкий лес, тишина, только совы ухают. Внутри острога горели костры, слышались пьяные голоса, бренчание балалайки.

Я приказал слугам ждать в тени. Сам подполз ближе, оценил обстановку. Часовых двое — у ворот, скучают, опершись на копья. Остальные, судя по голосам, пьянствуют во внутреннем дворе.

Я вернулся к слугам.

— Идите, — сказал я. — Убейте всех, кого встретите. Не останавливайтесь, пока все не лягут.

Они пошли. Молча, не таясь, просто шагая к воротам.

— Стоять! — окликнул часовой. — Кто такие?

Слуги не ответили. Продолжали идти.

— Стой, стрелять буду! — часовой вскинул арбалет.

Болт впился в грудь первому слуге (тому, что с топором). Он даже не покачнулся. Подошёл вплотную, схватил часового за горло одной рукой, сжал. Хруст, и тело упало.

Второй часовой заорал, побежал внутрь. Но слуга со сломанной шеей оказался быстрее — настиг, ударил в спину ножом, потом ещё, ещё. Часовой рухнул лицом в грязь.

— Тревога! — заорали внутри.

Из ворот повалили разбойники. Человек десять, кто с чем: мечи, топоры, дубины. Впереди — здоровенный детина с седой космой, видно, сам Лютый Косой.

— Что за... — начал он, увидев двух молчаливых фигур, приближающихся к ним.

Слуги уже врезались в толпу.

Первый (с топором в груди) работал руками, ногами, зубами. Он схватил ближайшего разбойника за голову и сломал шею одним движением. Тут же получил удар мечом по спине — лезвие вспороло кожу, но не остановило. Он развернулся, вцепился в нападавшего, повалил, впился зубами в горло.

Второй слуга (с кривой шеей) дрался ножом. Он всадил его в живот одного, выдернул, полоснул по горлу другого. Кровь хлестала фонтанами, брызгала на лица, на стены.

Разбойники орали, рубились, но слуги не падали. Их рубили, кололи, но они продолжали убивать. Один бандит — здоровенный, похожий на Хряка — обрушил топор на голову первого слуги. Лезвие вошло глубоко, раскроило череп. Слуга пошатнулся, выпрямился, сделал ещё шаг и рухнул замертво.

— Есть! — заорал Хряк. — Я завалил его!

Но радость его была недолгой. Я уже тянул руки к ближайшему трупу — тому самому, которого только что убил второй слуга. Душа ещё металась рядом, полная боли и злобы. Я схватил её, влил обратно.

Мёртвый разбойник открыл глаза. Вскочил. И бросился на своих.

— Что за... — Хряк не успел понять. Мёртвый товарищ вцепился ему в лицо, повалил, и они покатились по земле, пока Хряк не затих с переломанной шеей.

Бой кипел. Второй слуга, оставшись один, продолжал сеять смерть. Но его тоже зарубили — трое навалились, изрубили в куски. Я поднял ещё одного. Потом ещё. Каждый раз, когда падал мой слуга, я поднимал убитого разбойника, и он вставал в строй.

— Это нечисть! — завопил кто-то. — Ведьмак! Некромант! Бежим!

Но бежать было некуда. Мёртвые уже окружили их со всех сторон. Я поднял всех, кто лежал на земле — шестеро, семеро, девятеро. Они стояли, покачиваясь, с пустыми глазами, и ждали моей команды.

Лютый Косой, видя это, побелел. Он выхватил меч, кинулся на меня, прорвался сквозь толпу мёртвых, рубя направо и налево. Я не двинулся с места. Когда он подбежал, я просто шагнул в сторону, и один из моих слуг вонзил ему нож в спину. Косой упал на колени, выронил меч.

— Не убивай, — прохрипел он. — Заплачу... Всё отдам...

Я подошёл к нему, наклонился.

— Ты уже всё отдал, — сказал я. И кивнул слуге.

Топор обрушился на шею атамана. Голова отделилась от тела, покатилась по земле, заливая кровью камни.

Я огляделся. Вокруг лежали трупы — семнадцать человек. Мои слуги, павшие и вновь поднятые, стояли молчаливой шеренгой. Я насчитал двенадцать стоящих. Остальные были слишком изрублены, чтобы служить.

Я прошёлся между ними, выбирая. Двое выглядели наиболее целыми — один, коренастый, с мечом, второй — долговязый, с топором. Остальных я отпустил — просто разорвал связь, и они рухнули на землю мёртвыми куклами.

Голову Косого я завернул в тряпицу. Двоих слуг приказал следовать за мной.

— Пошли в город, — сказал я. — Получать награду.

Мы двинулись к Сольвычегодску. Впереди шёл я, за мной, чуть поодаль, шагали двое — молчаливые, страшные, с мёртвыми глазами. Луна освещала нам путь.

Я думал о том, что только что сделал. Убил семнадцать человек. Не сам — руками мёртвых. Но какая разница? Они были убийцами и насильниками, не заслуживали жалости. Но от этого не легче. Во мне не было ни торжества, ни раскаяния. Только усталость и странное спокойствие.

В мешке лежала голова атамана. Впереди ждали деньги.

Глава 30. Кара

Месяцы летели незаметно. Я стал тем, кого раньше боялся и презирал, — охотником за головами. Только моя охота отличалась от обычной. Я не просто убивал — я собирал жатву, платил дань смерти и получал за это золото.

Деревня сменялась деревней, город — городом. Везде одно и то же: разбойники, убийцы, насильники. Люди боялись их, стража закрывала глаза, а я приходил и делал то, что никто не решался. Мёртвые слуги косили живых, а я поднимал павших и пополнял ряды.

Деньги текли рекой. Я забирал всё — золото, оружие, добро, награбленное убийцами. Не пропадать же добру? В городах, где не было награды, я сам искал бандитов. Выслеживал, выманивал, уничтожал. Слуг менял как перчатки — они редко выдерживали больше пары боёв. Тела изнашивались, и я оставлял их в лесу, забирая новых.

Но больше двух постоянно держать не получалось. Слишком тяжело, слишком много сил уходило на поддержание связи. Двое — предел. Я привык к этому, научился выбирать самых крепких, самых живучих.

И вот однажды, в глухой деревне на границе с Дикими землями, я услышал разговор.

— ...опять они объявились. Шайка та самая, что лет пять назад караван баронский разграбила. Помните? Ещё до войны.

— Как не помнить! Там же баронскую дочку похитили, выкуп требовали. Потом говорят, какой-то парень её спас, а они ушли. И вот опять здесь.

— Да, здесь. В старом лесу, за болотом, овраг есть. Они там схрон устроили. Местные боятся нос казать.

Я замер. Сердце, которое давно уже не билось быстро, вдруг заколотилось.

Эллен. Те разбойники. Те самые, что убили дозор, Ратмира, стражников. Те, что хотели надругаться над ней и убить после выкупа. Я помнил их лица. Помнил голоса. Помнил, как они хвастались, кто скольких зарезал.

Они были здесь.

Я допил кружку, бросил монету на стол и вышел. Слуги ждали в тени у околицы — двое, крепкие, с пустыми глазами.

— Идём, — сказал я. — Охота будет особенная.

Лес за болотом был глухим, старым. Деревья здесь росли кривые, корявые, увешанные седым мхом. Воздух стоял тяжёлый, сырой, пахло гнилью и чем-то ещё — давней смертью. Я шёл, и каждый шаг отдавался в висках глухой болью.

Овраг открылся внезапно. Внизу, у ручья, горели костры, стояли шалаши. Человек десять, не меньше. Я всмотрелся, узнавая лица. Вот тот, белоголовый, что тогда, в лагере, просил атамана: «Дай хоть потискать». Вот старший, что командовал — он ещё жив, сидит у костра, жрёт мясо. Вот остальные — кто-то постарел, кто-то оброс бородой, но я помнил их всех.

Я спустился в овраг. Не таясь. Слуги шли за мной.

— Эй! — окликнул часовой. — Стоять! Кто такие?

Я не ответил. Просто шёл.

— Стоять, стрелять буду!

Из шалашей повыскакивали разбойники. Узнали? Нет, не узнавали. Просто видели троих, идущих прямо на них.

— Это те двое? — спросил белоголовый, щурясь.

— Да кто ж их разберёт... — старший встал, вытер руки о штаны. — Эй, вы! Чего надо?

Я остановился в десяти шагах. Посмотрел на них. На каждого.

— Узнаёте? — спросил я.

— Тебя, что ли? — усмехнулся старший. — Первый раз вижу. Ты кто?

— Я тот, кого вы оставили умирать в лесу, — сказал я. — Семнадцать лет назад. Вы убили стражников, убили Ратмира, убили слуг. А Эллен... вы хотели её изнасиловать и убить после выкупа. Помните?

Лица их изменились. Кто-то попятился, кто-то схватился за оружие. Белоголовый побледнел.

— Тот парень... — прошептал он. — Не может быть...

— Может, — ответил я. И свистнул.

Слуги рванули вперёд.

Первый — здоровенный, с топором — врезался в толпу. Удар, хруст, и один разбойник упал с разрубленной головой. Второй слуга — с длинным ножом — работал быстрее змеи: полоснул по горлу одному, ткнул в глаз другому.

Я тоже вышел вперёд. Меч сам прыгнул в руку. Белоголовый бросился на меня с криком, размахивая тесаком. Я ушёл в сторону, рубанул по ноге — он упал, заорал. Второй удар — по руке, тесак отлетел. Третий — в плечо, глубоко, до кости.

— Не убивай сразу, — прошептал я. — Ты будешь долго.

Я оставил его корчиться на земле и пошёл дальше.

Слуги уже положили четверых. Остальные пятеро сбились в кучу, выставив мечи и топоры. В их глазах был ужас — они видели, как падают товарищи, как мёртвые слуги не чувствуют боли, как я, хладнокровно, перерезаю одного за другим.

Они бросились на меня. Я встретил первого ударом в живот, второго — в шею, третьего... третий оказался слишком близко. Я схватил его за волосы, рванул на себя и вонзил кинжал в глаз. Он забился, захрипел и обмяк.

Слуги добивали остальных. Я подошёл к старшему. Он сидел на земле, прижав руки к распоротому животу, пытаясь удержать кишки.

— Помнишь, — сказал я, наклоняясь, — как ты убивал? Как резал тех стражников? Как хвастался, что зарезал молодого? Ты говорил: «Он даже пикнуть не успел». А теперь?

Он смотрел на меня с ужасом, пытался что-то сказать, но из горла вырывался только хрип.

Я встал, отошёл. Подозвал слугу.

— Руби ему ноги. Медленно.

Слуга подошёл, занёс топор. Удар — крик, хруст, кровь. Ещё удар — ещё крик. Старший забился, завыл, но я смотрел равнодушно. Он заслужил.

Потом была очередь белоголового. Он полз к лесу, оставляя кровавый след. Я догнал, перевернул на спину.

— Ты хотел её «потискать», — сказал я. — Помнишь? «Дай хоть потискать, атаман». Теперь я тебя потискаю.

Я вынул нож. Медленно, с наслаждением, начал резать. Не убивая. Просто резать. Лоскут за лоскутом. Он кричал так, что лес дрожал. Потом захрипел, затих.

— Живи, — сказал я. — Я тебя ещё не отпустил.

Я поднял его. Влил силу. Он открыл глаза — мёртвые, пустые, но послушные.

— Будешь моим слугой, — сказал я. — Вечно. Понял?

Он кивнул. Из разорванного горла вырывался только свист.

Я огляделся. Из двенадцати разбойников в живых не осталось никого. Мои слуги — двое — стояли над трупами. Я подозвал их, выбрал самых целых — старшего атамана (ноги ему я отрубил, но тело крепкое) и белоголового (пусть и порезанный, но для нежити сойдёт). Остальных просто отпустил — пусть лежат.

— Пошли, — сказал я. — Надо забрать добро и искать новый заказ.

Мы двинулись прочь из оврага. Сзади остались двенадцать трупов, вороны уже кружили над ними. А впереди была дорога.

Я не чувствовал ничего. Ни радости, ни удовлетворения. Только пустоту. Ту самую, с которой пришёл в этот мир.

Может, это и есть кара? Не для них — для меня.

Глава 31. Врата знаний

Дорога до Белозёрска заняла две недели. Я отпустил слуг за несколько вёрст до города — в лесу, у старого тракта. Приказал им лечь в овраг и ждать. Если понадобятся — позову. Если нет — пусть лежат, пока не сгниют. Мёртвые терпеливы.

В город я вошёл один. Обычный путник, каких тысячи. Деньги — увесистый кошель с золотыми — грел бок. Хватит на год учёбы, на жизнь, на книги. Если, конечно, примут.

Я снял небольшую квартирку у вдовы-мещанки на окраине. Комнатка чистенькая, с окошком во двор, с печкой и периной. Хозяйка, тётка Аглая, оказалась говорливой, но незлой. Узнав, что я собираюсь в академию, всплеснула руками:

— Батюшки! Да неужто поступишь? В академию-то! Это ж какие деньги надо! А ты, поди, из крестьян? По виду вроде наш брат.

— Из крестьян, — подтвердил я. — Накопил.

— Ну, дай бог удачи, — перекрестила она меня. — У меня племянник тоже хотел, да не выдюжил, больно трудно. А ты, гляжу, крепкий. Может, и сладится.

Я оставил вещи и пошёл в академию.

Белые стены, кованые ворота, герб — раскрытая книга и факел. Всё как пять лет назад, только теперь я не стоял снаружи с пустыми карманами. Теперь у меня были деньги. И цель.

Приёмная комиссия помещалась в пристройке у ворот. В коридоре толпились абитуриенты — молодые люди в богатых одеждах, с надменными лицами, и несколько девушек под присмотром маменек. Я, в простом суконном кафтане, смотрелся среди них белой вороной. На меня косились, но не трогали — слишком усталый и опасный вид был у человека, прошедшего войну и не знаю что ещё.

Я подошёл к окошечку, за которым сидел тощий клерк с длинным носом.

— Поступать? — спросил он, не поднимая глаз.

— Да.

— Вступительные экзамены через месяц. Сто золотых за право сдавать. Оплатите — получите перечень вопросов за прошлый год.

— А зачем мне прошлогодние вопросы? — уточнил я.

Клерк поднял глаза, усмехнулся.

— Затем, что они каждый год почти одни и те же. Ну, или вы хотите вслепую идти?

Я положил на прилавок сто золотых. Глаза клерка расширились — такие деньги редко видели от оборванцев. Он быстро пересчитал, кивнул и протянул мне тонкую тетрадку.

— Экзамены через месяц. Явитесь к этому числу. Опоздаете — деньги не вернут. Вопросы не копировать, не распространять. Удачи.

Я взял тетрадку и вышел.

Месяц пролетел как один миг. Каждый день я просиживал в библиотеке — той самой, где когда-то читал запоем, не имея системы. Теперь система была. История, арифметика, естественные науки, теория магии, литература. Пять предметов. Пять томов конспектов, которые я выписывал из книг.

Библиотека стоила десять серебряных в день — дорого, но я мог себе позволить. Хозяйка Аглая удивлялась, куда я пропадаю с утра до ночи, но не лезла с расспросами.

В библиотеке я познакомился с ним.

Он сидел за соседним столом, такой же оборванный, как я, и с таким же отчаянием вгрызался в книги. Молодой, лет восемнадцати, рыжий, веснушчатый, с огромными зелёными глазами и руками, испачканными чернилами. Когда он в очередной раз запустил пальцы в шевелюру и застонал, я не выдержал.

— Тяжело? — спросил я.

Он поднял голову, уставился на меня, потом улыбнулся.

— Ой, тяжело! Эта история... я её уже третью ночь учу, а она не лезет! А у вас как?

— Тоже не лезет, — признался я. — Особенно теория магии. Какие-то потоки, резонансы...

— Ой, не говорите! — он замахал руками. — Я вообще не понимаю, зачем это нужно, если у меня магии нет и не будет. Но без теории не примут. Так и сказали: «Вы должны знать основы, даже если не станете магами».

— А вы не маг? — спросил я.

— Нет, — вздохнул он. — Я из мещан, отец лавку держит. Скопил денег, послал учиться. Говорит, выучишься — будешь приказчиком у купца или в управе служить. А я... я сам не знаю, чего хочу. Может, просто мир посмотреть.

— А зовут как?

— Остап. А вас?

— Свет.

Мы разговорились. Остап оказался простым, открытым парнем, с юмором и без спеси. Он тоже мыкался по дешёвым углам, тоже экономил каждую монету. Мы стали заниматься вместе — так легче, можно спрашивать друг друга, объяснять.

— Свет, а ты где такую память натренировал? — удивлялся он. — Ты же страницы наизусть пересказываешь!

— Приходилось, — уклончиво отвечал я. — Всякое бывало.

Он не лез в душу, за что я был благодарен. Сам рассказывал о себе охотно: об отце-лавочнике, о матери, умершей от чахотки, о младшей сестре, которую надо выдать замуж.

— Если не поступлю — всё, позор на всю семью. Деньги-то отдал почти все. Отец последнее отложил.

— Поступим, — сказал я. — Куда денемся.

Экзамены начались через месяц.

Первый — история. Билеты вытягивали из барабана. Мне попался вопрос о войнах Белозёрского королевства с Дрэговским. Я знал это лучше всех — сам через это прошёл. Отвечал спокойно, без запинки. Экзаменатор — сухой старик в очках — слушал, кивал, потом спросил ещё пару вопросов из других билетов. Я ответил.

— Хорошо, — сказал он. — Пять.

Остап вытянул билет про древних князей. Он волновался так, что у него дрожали руки, но ответил твёрдо. Получил четвёрку.

— Нормально, — успокаивал я его. — Главное — сдать.

Второй — арифметика. Тут я плавал, но Остап оказался силён. Он подсказывал мне знаками, когда экзаменатор отворачивался. Мы сдали оба на четвёрки.

Третий — естественные науки. Тут мы оба зубрили, и оба ответили на четвёрки.

Четвёртый — теория магии. Самый страшный. Я сидел перед экзаменатором, старым магом в синей мантии, и чувствовал, как холодный пот течёт по спине. Вопрос про потоки и резонансы я знал, но в голове всё путалось.

— Ну, молодой человек, — сказал маг. — Рассказывайте.

Я начал. Сначала запинался, потом вошёл в ритм. Говорил то, что вызубрил, и вдруг понял, что понимаю, о чём говорю. Не знаю, откуда пришло это понимание — может, от долгой практики с душами, может, просто озарение. Маг слушал, и его брови ползли вверх.

— Любопытно, — сказал он. — Вы необычно трактуете взаимодействие потоков. Откуда такие мысли?

— Из книг, — ответил я. — И из жизни.

Он хмыкнул, поставил пять. Я вышел на ватных ногах.

Остап сдал на три. Вышел бледный, шатаясь.

— Всё, — прошептал он. — Кранты. Не поступлю.

— Не каркай, — оборвал я. — Зачёт есть зачёт.

Пятый — литература. Тут мы оба были сильны — стихи, поэмы, жития. Я получил пять, Остап — четыре.

После экзаменов началось самое страшное — ожидание.

Три дня мы бродили по городу, заходили в трактиры, пили дешёвое пиво и говорили о всякой ерунде. Я почти забыл, зачем вообще сюда пришёл. Но иногда, проходя мимо академических корпусов, я ловил себя на мысли, что ищу среди студенток светловолосую девушку. Эллен.

Она должна быть на третьем курсе. Если, конечно, не бросила, не вышла замуж, не уехала. Мы не виделись пять лет. Я изменился. Она, наверное, тоже.

— Ты чего такой задумчивый? — спросил Остап. — Всё думаешь, сдал или нет?

— И это тоже.

— А о чём ещё?

— О старом, — ответил я. — О людях, которых знал когда-то.

— А-а, — протянул он. — Ну, это у всех бывает. Я вот о мамке думаю. Она бы порадовалась, если б увидела, что я в академию поступил. Не дожила.

Он вздохнул. Мы помолчали.

На четвёртый день у ворот академии вывесили списки.

Толпа абитуриентов и родителей запрудила всю площадь. Мы с Остапом пробивались сквозь людское море, и я чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Глупо. Я столько раз смотрел смерти в лицо, а тут — бумажка с фамилиями.

Списки висели на огромных щитах, разбитые по факультетам. Мы искали себя в общем списке — те, кто прошёл, но не определился с направлением.

— Смотри! — заорал Остап, тыча пальцем. — Я! Я двести первый!

Я всмотрелся. «Остап Мельников — 201». Он поступил.

— Молодец! — крикнул я, хлопнув его по плечу. — А я?

Мы вглядывались дальше. Сотые, двухсотые, трёхсотые... И вдруг я увидел:

«Свет (без фамилии) — 245».

Поступил.

Я выдохнул. Остап повис на мне, заорал что-то радостное, вокруг тоже кричали, плакали, обнимались. А я стоял и смотрел на эту строчку. Свет, без фамилии. Семнадцать лет назад меня нашли на пыльной дороге. Теперь я студент академии.

— Пошли, — сказал Остап, таща меня куда-то. — Отметим! У меня ещё есть серебрушка!

Я дал себя увести. Но перед тем как уйти, ещё раз оглянулся на списки. Там, среди имён, было моё. Я существовал. Я был здесь.

И где-то здесь была Эллен.

Я не знал, зачем хочу её увидеть. Просто хотел. Может, чтобы убедиться, что она жива. Может, чтобы вспомнить, кем я был до всей этой тьмы. А может, просто потому, что в этом огромном мире она была единственной, кто когда-то назвал меня «одинаковым».

Мы пошли в трактир. Впереди был первый курс. Новая жизнь.

А старая... старая осталась за спиной.

Глава 32. Будни академии

Учёба началась обыденно, без фанфар. Никто не бил в литавры, не кричал торжественных речей. Просто утром, в понедельник, мы собрались в большой аудитории, и писарь зачитал списки распределения по группам. Меня определили в седьмую группу, вместе с Остапом и ещё двумя десятками таких же новичков.

Группа оказалась пёстрой. Были здесь и дети богатых купцов, и обедневшие дворяне, и несколько человек, похожих на меня — из простых, пробившихся своим горбом. Держались они особняком, но Остап быстро перезнакомился со всеми. Я больше молчал, наблюдал.

Старосту нам назначили сразу — какого-то вертлявого парня в очках, с фамилией Княжевич. Как он получил эту должность, осталось загадкой: никто его не выбирал, просто объявили. Видимо, так было заведено.

— Слушайте все! — закричал Княжевич, размахивая бумажкой. — Расписание на неделю! Записывайте!

Он продиктовал: понедельник — История магии (лекция), Основы теории магии (семинар); вторник — Практическая алхимия (лаборатория), Литература (семинар); среда — повтор понедельника; четверг — повтор вторника; пятница — самостоятельные занятия в библиотеке; суббота — факультативы.

— А воскресенье? — спросил кто-то.

— Воскресенье — молиться, — фыркнул Княжевич. — Или отдыхать, кому как нравится.

Мы разошлись по аудиториям. Первая пара — История магии.

Профессор Велемир Арсеньевич Ставрогин оказался сухим стариком с козлиной бородкой и глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Он вошёл в аудиторию, шаркая стоптанными башмаками, и сразу же, без предисловий, начал:

— Магия, молодые люди, существует столько же, сколько существует человечество. Но не думайте, что она всегда была такой, как сейчас. Нет. Раньше...

Он остановился, обвёл нас взглядом.

— Раньше магия была другой. Сильнее, грубее, опаснее. Древние маги не нуждались в формулах и расчётах — они просто брали силу из мира, из себя, из крови. Потом пришла цивилизация, и магию загнали в рамки. Хорошо это или плохо — не нам судить.

Кто-то поднял руку.

— Профессор, а правда, что до Катаклизма маги могли горы сворачивать?

Ставрогин усмехнулся.

— Правда. И не только горы. Легенды говорят, что древние владели такой мощью, что могли менять русла рек, вызывать землетрясения, даже воскрешать мёртвых. — Он сделал паузу, и я вздрогнул. — Но за всё приходится платить. Те, кто слишком увлекался, сгорали дотла. Или становились чудовищами.

Он начал рассказывать об эпохах развития магии, о школах, о великих магах прошлого. Я слушал вполуха, но когда речь зашла о запретных направлениях — некромантии, демонологии, — я насторожился.

— Некромантия, — Ставрогин посмотрел куда-то вдаль, — это не просто работа с мёртвыми. Это путь, на котором человек теряет себя. Я знал одного некроманта... в молодости. Блестящий ум, талантливейший маг. А кончил тем, что поднял восстание мертвецов в трёх губерниях. Его сожгли на костре, но перед смертью он смеялся и говорил, что смерть — это только начало.

— А вы верите, профессор, что можно воскресить мёртвого? — спросил Остап.

Ставрогин покачал головой.

— Воскресить — нет. Вернуть душу в тело — да. Но это будет уже не человек. Пустая оболочка, которой движет только воля некроманта. Или жажда крови. — Он поморщился. — Впрочем, довольно. Это не для первого курса. Записывайте: первый период — Магия стихий. Истоки...

Я записывал, но мысли были далеко. Он знал некроманта. Интересно, что бы он сказал, если б узнал, что перед ним сидит такой же?

Вторым уроком была Теория магии. Преподавательница, госпожа Клавдия Петровна Звенигора, оказалась полной противоположностью Ставрогину. Высокая, строгая, с пучком седеющих волос и очками на носу. Она вошла, и в аудитории сразу стало тихо.

— Основы теории магии, — начала она металлическим голосом. — Предмет, который многие считают скучным. Напрасно. Без понимания теории вы никогда не станете настоящими магами. Даже если у вас нет дара — а у большинства из вас его нет, — вы должны знать, как магия работает. Хотя бы для того, чтобы не попасть под чужое заклинание.

Она подошла к доске, взяла мел.

— Магия — это энергия. Она течёт повсюду, как вода. Маг умеет открывать каналы и направлять этот поток. Вопрос: откуда берётся энергия?

Кто-то робко ответил:

— Из мага?

— Из мага — только у самых сильных, — отрезала Звенигора. — И ценой их жизни. Обычно энергия берётся из окружающего мира: из огня, воды, воздуха, земли. Из живых существ. Из эмоций. И — реже — из смерти.

Она сказала это так спокойно, будто речь шла о погоде. А я вспомнил, как поднимал мертвецов, и холодок пробежал по спине.

— Потоки бывают разных типов, — продолжала она. — Есть грубые, материальные — для огненных шаров и ледяных стрел. Есть тонкие — для иллюзий, ментального воздействия. Есть тёмные... но о них позже.

Началась перекличка. Когда дошла очередь до меня, Звенигора посмотрела на список, потом на меня.

— Свет, без фамилии? — переспросила она.

— Да, — ответил я.

— Откуда?

— Из баронства фон Рутгара.

— Грамоте обучен?

— Да.

Она кивнула и перешла к следующему. Но взгляд её задержался на мне чуть дольше, чем на других. Будто что-то почуяла.

После обеда была Практическая алхимия. Лаборатория оказалась светлой комнатой с длинными столами, уставленными склянками, ретортами и горелками. Преподаватель, молодой ещё человек по имени Эразм Викентьевич, с растрёпанными рыжими волосами и веснушками на носу, встретил нас радостной улыбкой.

— Ну-с, молодые люди, — сказал он, потирая руки. — Сегодня будем варить простое зелье от головной боли. Кому пригодится — потом угощайтесь. Кому нет — всё равно варите, для навыка.

Он объяснил рецепт, показал, как измельчать корни, как следить за огнём, когда добавлять настойку полыни. Мы разбились на пары. Я оказался с Остапом.

— Слушай, — шепнул он, толкая меня локтем. — А ты что-нибудь в этом понимаешь?

— Немного, — ответил я. — Травы знаю. Бабка учила.

— О, повезло! А я нюх потеряю, честное слово. Всё перемешаю.

Эразм Викентьевич ходил между столами, заглядывал в котлы, давал советы. Когда он подошёл к нам, я аккуратно снимал пену с отвара.

— Отлично, отлично! — воскликнул он. — Чувствуется рука. Раньше занимались?

— Немного, — повторил я.

— Замечательно! У вас талант, молодой человек. Если будет интерес — приходите на факультатив, я веду углублённый курс.

Я кивнул. Талант... Интересно, что бы он сказал, узнав, чем я занимался на самом деле?

К концу пары у нас получилось вполне приличное зелье. Остап попробовал на себе (голова у него действительно болела после вчерашнего пива) и удивился: помогло.

— Свет, ты гений! — заявил он. — Без тебя я бы тут сварил отрааву.

— Без меня ты бы и не поступил, — напомнил я.

Он засмеялся.

Последним уроком была Литература. Профессор Милий Аркадьевич Сладкопевцев оказался полным, румяным старичком с бакенбардами и сладким голосом. Он говорил о поэзии с таким упоением, будто речь шла о женщине.

— Литература, господа, — вещал он, — это душа народа. Это то, что остаётся, когда империи рушатся, а магия исчезает. Через стихи и прозу мы постигаем вечные истины. Сегодня мы поговорим о Белозёрском эпосе.

Он начал читать нараспев древние баллады о героях, о битвах, о любви. Студенты скучали, кто-то даже задремал, но я слушал. Слова отзывались во мне чем-то знакомым. Баллада о воине, который вернулся с войны и не нашёл дома, — это было про меня.

— ...И встал он на пепелище, и не знал, куда идти, — читал Сладкопевцев. — Ибо дом его сгорел, и жена его мертва, и дети разбрелись по свету. И понял он, что нет ему места среди живых...

Я сжал кулаки. Слишком близко.

— Скажите, молодой человек, — вдруг обратился ко мне профессор, — что вы чувствуете, слушая эти строки?

Я поднял голову. Все смотрели на меня.

— Правду, — ответил я. — Он чувствует правду.

Сладкопевцев улыбнулся.

— Именно. Правду, которую нельзя выразить иначе, только стихами. Садитесь, пять.

Я сел, а Остап толкнул меня в бок:

— Ты чего? Побледнел весь.

— Ничего, — ответил я. — Вспомнилось.

После занятий мы вышли во двор. Осеннее солнце золотило листву, студенты сновали туда-сюда, смеялись, болтали. Я смотрел на них и чувствовал себя чужим. Слишком старым, слишком битым, слишком тёмным.

— Свет, — окликнул Остап. — Ты куда? Пойдём пиво пить, обмоем начало учёбы!

— Иди, — ответил я. — Я потом.

Он пожал плечами и убежал с новыми друзьями. А я остался стоять, глядя на окна третьего этажа, где учились старшие курсы.

Где-то там была Эллен.

Я не знал, зачем хочу её увидеть. Может, просто убедиться, что она жива. Может, спросить, помнит ли она того мальчишку, который нёс её на спине через лес. А может... не знаю.

Я пошёл в сторону библиотеки. Учёба только началась, а впереди было ещё много всего. И тьма, которую я носил в себе, никуда не делась.

Но здесь, среди книг и лекций, она казалась чуть менее давящей.