Бремя двух жизней

Глава 46. Бремя двух жизней

Деньги «Лесных» — целое состояние — лежали в тайнике под полом. Тысяч пять золотых, не меньше. Я мог бы не работать всю жизнь, купить дом, открыть лавку, да что угодно. Но мне нужно было другое. Сила. Знания. И время, чтобы их осваивать.

Проблема была в том, что ночные похождения отнимали не только силы, но и сон. Третью ночь подряд я возвращался под утро, падал на кровать и проваливался в забытьё. А утром — колокол, подъём, лекции.

Первой была история магии у профессора Ставрогина.

Я сидел за партой, пытаясь не закрывать глаза. Веки наливались свинцом, голова клонилась вперёд. Ставрогин вещал о древних династиях, но его голос звучал как колыбельная.

— Свет! — вдруг рявкнул он.

Я дёрнулся, едва не свалившись со стула.

— Извольте повторить, что я только что сказал.

Я лихорадочно соображал. Уловил обрывок фразы про династию Рюриковичей.

— Э-э... Рюриковичи правили с девятого века?

— Блестяще, — саркастически похвалил Ставрогин. — Только мы говорим о династии Меровингов, которые к Рюриковичам не имеют никакого отношения. Вы спали, Свет. Не на моей лекции. В следующий раз буду ставить в угол.

— Простите, профессор, — пробормотал я.

Остап сзади толкнул меня в спину и зашептал:

— Ты чего, Свет? Совсем квелый? Всю ночь не спал?

— Потом объясню, — отмахнулся я.

Теория магии у Звенигоры прошла не лучше. Клавдия Петровна вызвала меня к доске решать задачу по резонансу потоков. Я стоял, смотрел на формулы и не видел ничего. Буквы плыли, цифры танцевали.

— Свет, — голос Звенигоры звенел льдом. — Вы издеваетесь? Это задача для первого курса, а вы стоите как пень.

— Я... не выспался, — честно признался я.

— Невыспанность — не оправдание. Садитесь, два. И чтобы завтра я видела вас бодрым, иначе отправитесь на пересдачу.

Я сел, чувствуя, как горят уши. Жердяй обернулся и показал мне кулак — типа, держись.

На алхимии Эразм Викентьевич, обычно мягкий и добрый, тоже вышел из себя.

Я замешивал ингредиенты для зелья бодрости (ирония судьбы) и чуть не уснул, стоя у котла. Рука дрогнула, и вместо трёх капель настойки валериана я вылил полпузырька.

— Свет! — заверещал профессор, подлетая. — Вы что творите? Это же зелье, а не отрава! Вы нам тут всех перетравите!

— Простите, — сказал я в сотый раз за день.

— Вон из лаборатории! Идите проспитесь! Зачёт не поставлю, пока не пересдадите!

Я вышел в коридор и прислонился к стене. Глаза закрывались сами собой.

— Свет! — Милана выскочила следом. Белка на её плече тревожно стрекотала. — Ты чего такой? Заболел?

— Не сплю третьи сутки, — признался я.

— Так и убиться можно! — всплеснула она руками. — Пошли, я тебя настоем напою. У меня есть специальный, от бессонницы и усталости. Правда, он на спирту, но тебе сейчас главное — взбодриться.

— Спасибо, Мила. Ты настоящий друг.

— А то! — улыбнулась она. — Белка, скажи Свету, что он дурак, если не выспится.

Белка фыркнула и спряталась за её плечом.

После обеда было фехтование. Ломов гонял нас как сидоровых коз. Я еле стоял на ногах, меч казался неподъёмным.

— Свет! — орал Ломов. — Ты что, мешком с картошкой прикинулся? Где твоя хвалёная скорость? Где реакция? Ты сегодня как сонная муха!

— Простите, господин Ломов, — выдохнул я, отражая его удар.

— Не прощу! Бегом три круга! Чтобы кровь разогналась!

Я побежал. Ноги заплетались, в глазах темнело. Остап, Жердяй и Тишка, сидевшие на скамье, подбадривали меня кто как мог.

— Давай, Свет! — кричал Остап. — Ещё немного!

— Ты как та сонная муха, которую Ломов прибить хочет! — ржал Жердяй.

— Держись, брат! — орал Тишка, жуя пирожок. — Скоро ужин!

Я добежал, упал на скамью и закрыл глаза. Мир качался.

— Ты чего, правда не спал? — спросил Остап, присаживаясь рядом.

— Правда, — выдохнул я.

— А чего?

— Дела.

— Тайны, значит, — усмехнулся он. — Ну-ну. Только не умирай. Ты нам нужен живой.

После фехтования я плёлся по коридору, мечтая только об одном — добраться до кровати и рухнуть. Но судьба решила иначе.

— Свет!

Я обернулся. Эллен стояла в конце коридора, у окна, и смотрела на меня. Она была в простом платье, без обычных украшений, и выглядела усталой, но очень красивой.

Я подошёл. Сердце почему-то забилось чаще.

— Привет, — сказал я.

— Привет. — Она улыбнулась. — Ты выглядишь... как будто не спал неделю.

— Третьи сутки, — признался я. — Но кто считает?

— Я считаю. — Она помолчала. — Я видела турнир. Твой бой.

У меня внутри что-то ёкнуло.

— И как тебе? — спросил я с горькой усмешкой. — Зрелище было жалкое?

— Вовсе нет, — серьёзно ответила она. — Ты держался против Ратибора. Он четвёртый курс, сильнейший пиромант академии. А ты — месяц назад не умел зажечь свечу. И ты продержался почти минуту. Это... это впечатляет.

Я посмотрел на неё. В её глазах не было жалости — только искреннее уважение.

— Спасибо, — сказал я. — Приятно слышать.

— Я серьёзно. Ты изменился, Свет. Стал... другим. Сильнее. — Она отвела взгляд. — Я иногда думаю, что было бы, если бы...

— Что?

— Ничего, — она тряхнула головой. — Прости. Я замужем. У меня своя жизнь. Но я рада, что ты здесь. В академии. Что ты учишься, стараешься. Ты заслуживаешь этого.

— Спасибо, — повторил я.

Мы помолчали. В коридоре было тихо — занятия кончились, студенты разошлись. За окном темнело, фонари зажигались один за другим.

— Береги себя, Свет, — сказала Эллен. — Не убивайся так. Сон — это важно.

— Постараюсь.

— И ещё... — она замялась. — Если будет трудно — ты знаешь, где меня найти. Я не та девочка, что потерялась в лесу. Я многое понимаю. Может, не всё, но многое.

Я посмотрел в её глаза. В них было что-то тёплое, родное. То, что я не видел ни у кого другого.

— Спасибо, Эллен.

— Пока, Свет.

Она ушла, а я остался стоять у окна, глядя на фонари. Внутри было странно — и тепло, и больно одновременно. Она была рядом, но недосягаема. Как та лампа Игната, что горела в ночи, но не для меня.

Я пошёл в свою комнату. Спать. Завтра будет новый день. И новая ночь. И новые жертвы.

Трион ждал в тени за воротами. Мой слуга, моя сила, моё проклятие.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. Передо мной стояли два лица — Эллен, с её тёплой улыбкой, и Трион, с его пустыми глазами, в которых горели три души.

Две жизни. Две правды. И одна ноша, которую я нёс один.

Глава 47. Око господне

Он въехал в Белозёрск на сером коне, под стать осеннему небу. Одет был в чёрную сутану поверх лёгкого доспеха, на груди — серебряный восьмиконечный крест, на поясе — меч и кинжал. Лицо — узкое, бледное, с глубоко посаженными глазами, в которых горел холодный, неугасимый огонь. За ним следовали четверо — такие же мрачные, в чёрном, с короткими мечами и арбалетами.

Городской голова, толстый и потный, выбежал навстречу, кланяясь и заискивая.

— Ваше преосвященство! Какая честь! Мы не ждали...

— Я знаю, что не ждали, — голос у инквизитора был тихий, но в нём чувствовалась сталь. — Мне нужна информация о преступлениях последних месяцев. Убийства, пропажи, поджоги. Всё, что кажется вам необычным.

— Но... у нас всё спокойно, ваше преосвященство...

— Спокойно? — инквизитор усмехнулся. — Спокойно там, где за месяц сгорела банда «Лесных», а стража получает взятки? Спокойно там, где по ночам пропадают люди? Не лгите мне. Я этого не люблю.

Голова побледнел и закивал.

Инквизитора звали отец Севастьян. Родом он был из простой крестьянской семьи, но с детства проявлял необычайные способности — видел то, чего не видели другие. В семнадцать лет он поступил в духовную семинарию, но быстро понял, что простая вера — не его путь. Его призванием стала борьба. Борьба с тьмой, с ересью, с нечистью.

Говорили, что в молодости он раскрыл культ демонопоклонников в трёх губерниях, сжёг двенадцать ведьм, изгнал беса из дочери герцога. Говорили, что он сам однажды чуть не погиб от руки некроманта и с тех пор ненавидит их лютой ненавистью. Говорили, что он никогда не ошибается.

Правда была проще и страшнее. Когда-то у него была семья — жена и маленькая дочь. Они жили в деревне на окраине, и он служил простым священником. Однажды в деревню пришёл некромант. Не такой, как Креон, — мелкий, слабый, но жестокий. Он убил всех, кто попался под руку, а из тел создал нежить. Жена и дочь отца Севастьяна были среди них. Он нашёл их уже мёртвыми, но ещё двигающимися. Ему пришлось сжечь их своими руками.

С тех пор он не знал покоя. Вступил в инквизицию, прошёл обучение, стал лучшим. И теперь каждый некромант для него — личный враг.

В академию отец Севастьян пришёл на третий день. Ректор принял его с почтением и тревогой.

— Чем обязаны, святой отец?

— Мне нужны списки студентов. Всех. И возможность поговорить с некоторыми.

— Но... это нарушение устава...

— Я представляю церковь, — тихо сказал инквизитор. — Устав академии меня не волнует. Если вы не хотите проблем, дайте мне то, что я прошу.

Ректор сдался.

Я узнал об этом от Остапа. Он влетел в столовую, где мы обедали, и зашептал, озираясь:

— Свет, там инквизитор! Настоящий! В академии! Говорят, ищет некроманта!

У меня внутри всё оборвалось.

— Откуда знаешь? — спросил я, стараясь говорить ровно.

— Жердяй видел! Он мимо канцелярии проходил, а там этот, в чёрном, с ректором разговаривал! И листал какие-то бумаги!

Милана побледнела, прижала белку к груди.

— Некроманта? Здесь? В академии? Это же ужасно!

— Ужасно, — согласился я. — Но нам-то чего бояться?

— А вдруг они начнут всех подряд проверять? — заволновался Тишка. — У меня в детстве бородавка была, меня бабка заговором лечила. Вдруг это сочтут колдовством?

— Тишка, ты идиот, — сказал Остап. — Бородавки — не колдовство.

— А вдруг?

Мы засмеялись, но смех был нервный. Я чувствовал, как холод ползёт по спине.

Отец Севастьян начал с порта. Он допрашивал грузчиков, торговцев, проституток. Спрашивал о пропавших, о странных ночных происшествиях, о пожаре в особняке «Лесных». Кто-то молчал из страха, кто-то говорил — инквизитор умел развязывать языки.

На пятый день он пришёл к баракам, где жили бедняки. Старик, которому я когда-то заплатил за информацию, не выдержал давления и рассказал о странном парне, что расспрашивал о бандитах. Описал меня.

Я узнал об этом от своего человека — одного из нищих, которым я иногда помогал деньгами. Он прибежал ночью, постучал в окно.

— Свет, беда, — прошептал он. — Инквизитор тобой интересуется. Старик Никодим раскололся. Теперь они знают, что ты искал «Лесных».

Я замер. Значит, скоро они придут в академию. Будут спрашивать, копать. И если найдут Триона...

— Спасибо, — сказал я, сунув ему монету. — Держи язык за зубами.

Он кивнул и исчез в темноте.

Я сидел в комнате, глядя на дневник Креона. Выход был один — уничтожить все улики. Но дневник... в нём была сила. Знания. Без него я снова стану слабым.

А за окном, в тени, ждал Трион. Мой слуга, моё проклятие, моё спасение.

Что делать? Бежать? Но куда? Оставить академию, друзей, Эллен?

Или остаться и рискнуть?

Я не знал ответа. Но знал одно: отец Севастьян не отстанет. Он будет искать, пока не найдёт. Или пока не умрёт.

А умирать он явно не собирался.

Глава 48. Заметая следы

Ночь опустилась на Белозёрск внезапно, как топор палача. Я сидел в своей комнате, глядя на пляшущее пламя свечи, и думал. Инквизитор уже имел моё описание. Семнадцать лет, худощавый, тёмные волосы, светлые глаза. Таких в городе сотни, но если начнут проверять всех подряд — обязательно выйдут на меня. Старик Никодим — единственная ниточка, ведущая от меня к «Лесным». Если инквизитор снова допросит его, тот под давлением вспомнит детали, которые меня выдадут. Значит, Никодим должен замолчать. Навсегда.

Я надел тёмный плащ, сунул за пояс нож. Трион ждал в тени за воротами академии. Мой трёхдушный слуга стоял неподвижно, как статуя, только глаза тускло светились в темноте.

— Трион, — сказал я тихо. — Ты должен уйти из города. Сегодня же. Инквизитор ищет нас. Если найдут тебя — найдут и меня. Иди в лес, к старому кладбищу за рекой. Спрячься там. Я приду, когда всё утихнет.

Он кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли тень той тройной души, что жила внутри.

— А ты? — спросил он. Голос звучал странно, будто трое говорили вразнобой.

— Я справлюсь. Иди.

Он исчез в темноте, бесшумно, как и подобает мёртвому. Я остался один.

Бараки, где жил Никодим, находились на окраине, за портовыми складами. Район грязный, вонючий, опасный. Ночью сюда даже стража не совалась. Но мне бояться было нечего.

Я нашёл нужную лачугу по запаху — старик держал коз, и воняло от него соответственно. Дверь не запиралась — кому нужно грабить нищего? Я вошёл.

Никодим спал на куче тряпья, прикрывшись рваным тулупом. Я зажёг свечу, присел рядом. Он заворочался, открыл мутные глаза, и вдруг узнал меня. Ужас исказил его морщинистое лицо.

— Ты... — прохрипел он. — Не убивай! Я ничего не сказал!

— Ты уже сказал, — ответил я спокойно. — Инквизитор знает про меня. Спасибо тебе, Никодим.

— Я не хотел! Он пытал! Не огнём, так словом! Я не выдержал! Пощади, Христом Богом прошу!

Он встал на колени, трясясь, протягивая ко мне скрюченные пальцы. Я смотрел на него и не чувствовал ничего. Только холодную пустоту.

— Ты понимаешь, что из-за тебя я могу погибнуть? Что из-за твоего языка сожгут не только меня, но и моих друзей, которые ничего не знают?

— Я не хотел! — завыл он.

— Знаю. Но это ничего не меняет.

Я вытащил нож. Никодим закричал, но я зажал ему рот рукой. Один удар — и всё кончилось. Тело обмякло, тёплая кровь залила мои пальцы.

Я вытер нож о его же одежду, поднялся. Посмотрел на труп. Ничего. Ни сожаления, ни страха. Только усталость.

Надо было сделать так, чтобы смерть выглядела естественно. Я обшарил лачугу, нашёл пустую бутылку из-под самогона, разлил остатки по полу. Поджёг. Огонь лизнул тряпки, побежал по стенам. Я вышел, закрыл дверь и растворился в темноте.

Сзади занималось зарево. Скоро соседи спохватятся, но найдут только обгоревший труп. Пьяный старик угорел в пожаре. Никто не свяжет это с инквизицией.

Я шёл обратно и думал о том, как легко убивать, когда внутри пустота. И как тяжело будет жить с этим дальше.

Утром в академии было неспокойно. Слухи об инквизиторе разрослись до невероятных размеров. Говорили, что он уже арестовал троих, что нашёл подвал с трупами, что завтра начнутся казни. Остап метался по коридору, собирая новости.

— Свет, ты слышал? — заорал он, увидев меня. — Ночью сгорел какой-то старик в порту! Инквизитор думает, что это связано!

— С чего бы? — спросил я равнодушно.

— Не знаю! Но все говорят, что это подозрительно!

Я пожал плечами. Внутри было пусто.

Милана подошла, обеспокоенная, белка на плече нервничала.

— Свет, ты сегодня какой-то бледный. Случилось что?

— Нет. Просто не выспался.

Она посмотрела на меня с сомнением, но ничего не сказала.

А я думал о том, что инквизитор теперь потерял свидетеля. Но не потерял интерес. Он будет копать дальше. И мне нужно быть готовым ко всему.

Трион ждал в лесу. Дневник лежал под половицей. А в груди стучало сердце, которое, казалось, с каждым убийством билось всё тише.

Сколько ещё? Сколько душ нужно принести в жертву, чтобы остаться в живых? И когда это кончится?

Ответа не было. Только холодный ветер за окном да тени, что прятались в углах.

Глава 49. Крысолов

Смерть Никодима стала для отца Севастьяна не потерей, а подтверждением. Если старика убили сразу после его допроса — значит, боялись. Значит, некромант здесь, в городе, и он достаточно умён, чтобы заметать следы. Инквизитор не спал третью ночь, сидел в своей каморке при церкви, разложив карту Белозёрска и записи с показаниями.

— Он не уйдёт, — шептал он, глядя на пламя свечи. — Рано или поздно он ошибётся. Надо только заставить его ошибиться.

Утром он призвал своих людей.

— Пустите слух. По городу, по трактирам, по рынкам. Скажите, что нашлись новые свидетели. Что двое грузчиков видели, как странный парень выходил из особняка «Лесных» в ночь пожара. Что они готовы дать показания. Пусть об этом говорят везде.

— А если некромант не поверит? — спросил один из помощников.

— Поверит, — усмехнулся Севастьян. — Такие, как он, не могут не верить. Они всегда боятся, что кто-то видел, кто-то знает, кто-то выдаст. Он придёт. А мы будем ждать.

Слух разлетелся по городу со скоростью чумы. В портовых кабаках только и говорили, что о двух грузчиках, которые видели убийцу. На рынке торговки судачили, пересказывая небылицы. Даже в академии студенты обсуждали новость.

— Слышал, Свет? — Остап подлетел ко мне после лекции. — Говорят, того некроманта, что банду сжёг, видели! Два свидетеля нашлись! Их инквизитор под охрану взял, будут судить!

У меня внутри всё оборвалось.

— Откуда знаешь?

— Все говорят! В порту только об этом и треплются. Скоро его поймают, вот увидишь!

Я кивнул, стараясь сохранить спокойствие. Но внутри бушевала буря. Новые свидетели? Этого не может быть. Я был осторожен. Я никого не оставлял в живых. Кроме... кроме того разбойника, которого отпустил тогда, в самом начале? Нет, он не мог. Он же видел, что я сделал с его друзьями, он должен был бежать без оглядки.

Но если кто-то действительно видел? Если я ошибся?

Мысль жгла, как калёное железо. Я не мог рисковать. Если эти двое действительно существуют, их надо заставить молчать. Но если это ловушка...

Весь день я ходил сам не свой. На алхимии перепутал ингредиенты, Эразм Викентьевич выгнал из лаборатории. На фехтовании Ломов орал, что я как сонная муха. Друзья переглядывались, шептались, но не лезли с вопросами.

А я думал. Думал, как узнать правду. И решил: пойду ночью в порт. Сам посмотрю, есть ли там эти свидетели. Если есть — уберу. Если нет — значит, это ловушка, и надо быть вдвойне осторожным.

Трион ждал в лесу. Я мог бы взять его, но риск был велик — если инквизитор устроил засаду, мёртвый слуга станет неоспоримым доказательством. Нет, пойду один.

Ночь выдалась тёмной, безлунной. Я крался по портовым переулкам, прижимаясь к стенам. Сердце колотилось, но не от страха — от предвкушения. Где-то здесь, по слухам, держали свидетелей.

Я вышел к старому складу, где, по словам местных, инквизитор устроил временный штаб. Окна светились, у входа стояли двое стражников. Я затаился в тени, наблюдая. Внутри мелькали силуэты. Кто-то ходил, разговаривал.

Вдруг дверь открылась, и вышел он. Отец Севастьян. В чёрной сутане, с крестом на груди. Он остановился на пороге, вдохнул холодный воздух и вдруг посмотрел прямо в мою сторону.

— Выходи, — сказал он негромко. — Я знаю, что ты здесь.

Я замер. Неужели заметил? Нет, не мог. Я был слишком осторожен.

— Я никого не вижу, — ответил я, не двигаясь.

— Но ты здесь, — он усмехнулся. — Я чувствую тебя. Смертью пахнет. Тьмой. Ты думал, я поверю, что ты не придёшь? Я знаю вашу породу. Вы не можете оставить свидетелей. Это ваша слабость.

Он сделал шаг вперёд. Я отступил в тень, готовясь бежать.

— Беги, — сказал инквизитор. — Беги, некромант. Но я всё равно найду тебя. Ты уже сделал ошибку, придя сюда. Теперь я знаю, что ты близко. И ты не уйдёшь.

Я рванул прочь, петляя по переулкам. Сзади засвистели, закричали. Стража бросилась в погоню, но я знал эти лабиринты лучше них. Я ушёл.

Но сердце колотилось уже не от предвкушения — от страха. Он не видел меня, но чувствовал. Он знал, что я здесь. И он прав: я ошибся. Пришёл в ловушку, не убедившись, что она существует.

Теперь инквизитор знает, что некромант в городе и что он действует. И он не успокоится, пока не найдёт меня.

Я сидел в своей комнате, глядя на дневник Креона. Выход один — уходить из города. Бросить академию, друзей, Эллен. Начать всё заново, где-нибудь далеко, где меня не найдут.

Но внутри что-то сопротивлялось. Я не хотел бежать. Я хотел остаться. Хотел доказать, что я сильнее. Что я не позволю какому-то святоше загнать меня в угол.

За окном занимался рассвет. Новый день начинался. И новая охота.

На этот раз охота на меня.

Глава 50. Исповедь

Утро встретило меня серым, тяжёлым небом и противным мелким дождём, который моросил без остановки, пробирая до костей. Я не спал всю ночь. Сидел в комнате, глядя на стену, и прокручивал в голове свой идиотский поступок. Зачем я пошёл туда? Знал же, что ловушка. Знал, а всё равно пошёл, как мотылёк на пламя. Страх. Проклятый страх, что кто-то видел, кто-то выдаст, заставил меня потерять голову.

Теперь инквизитор знает, что я существую. Что я рядом. И он не остановится.

В дверь постучали. Я вздрогнул.

— Свет! — голос Остапа. — Ты там? Вставай, там это... инквизитор в академии. Всех по одному вызывают. Нашу группу после завтрака.

Я выдохнул. Не сразу. Значит, ещё есть время.

— Иду.

В коридорах академии было непривычно тихо. Студенты жались по углам, перешёптывались, косились на чёрные фигуры, стоящие у дверей. Инквизиторы. Их было четверо, они охраняли вход в зал, где вёл допрос отец Севастьян.

Мы сидели на скамье, ожидая очереди. Остап трясся мелкой дрожью, Жердяй побелел, Тишка жевал пирожок без всякого аппетита, что было верным признаком сильнейшего стресса. Милана прижимала к себе белку и шептала молитвы.

— Свет, — прошептала она, — мне страшно. А вдруг они меня ведьмой сочтут? Я же травы собираю, лечу...

— Не сочтут, — ответил я как можно увереннее. — Ты никого не убивала.

— А ты? — вдруг спросила она, глядя мне прямо в глаза.

Я замер. В её взгляде не было подозрения, только странная, щемящая тревога.

— На войне, — сказал я.

Она кивнула, но в глазах осталось что-то... невысказанное.

— Свет! — вызвал помощник инквизитора. — Заходи.

Я встал. Ноги были ватными, но я заставил себя идти ровно. Дверь закрылась за мной с тяжёлым стуком.

В зале было полутемно. Окна завешены плотной тканью, горели только свечи на длинном столе, за которым сидел отец Севастьян. Рядом с ним — писарь с пером и бумагой. В углу стояли двое стражников с арбалетами на изготовку.

— Садитесь, — инквизитор указал на стул напротив.

Я сел. Он смотрел на меня долго, изучающе. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и, казалось, видели насквозь.

— Свет, — произнёс он, заглядывая в бумаги. — Без фамилии. Студент первого курса. Из баронства фон Рутгара. Участвовал в войне, Каменный Брод. Потом север, наёмник. Поступил в академию месяц назад. — Он поднял глаза. — Интересная биография. Очень интересная.

Я молчал.

— Что скажете? — спросил он.

— Всё верно, — ответил я.

— Верно, — кивнул он. — Но неполно. Где вы были три ночи назад? С восьмого на девятое число?

— В академии. Спал.

— Кто может подтвердить?

— Соседи по комнате. Остап Мельников, Никодим Жердяй...

— Они спали, — перебил он. — Могли не заметить, что вы уходили.

— Я не уходил.

— А позавчера? В ночь, когда сгорел старик Никодим в портовых бараках?

Внутри всё похолодело. Но я заставил лицо оставаться спокойным.

— Спал.

— Опять спал, — усмехнулся Севастьян. — Вы много спите, Свет. А между тем в городе происходит столько интересного. Убийства, поджоги, исчезновения. И все ночью.

— Я студент, — ответил я. — Учёба отнимает силы. Я не слежу за ночной жизнью.

— Не следите, — повторил он. — А что вы делали вечером третьего дня, когда в порту видели странного человека, похожего на вас по описанию?

— Не знаю, о ком вы. Меня там не было.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Знаете, Свет, у меня нюх на таких, как вы. Я чую ложь. И вы врёте. Не сильно, умело, но врёте. Ваше сердце бьётся чуть быстрее, зрачки чуть расширены, голос чуть напряжён. Обычный человек не заметит. А я замечаю.

Я молчал. Что я мог сказать?

— Скажите, — вдруг мягко спросил он, — вы верите в Бога?

Вопрос был неожиданным.

— Верю, — ответил я.

— Хорошо. А в дьявола?

— Верить не обязательно. Я его видел.

Он прищурился.

— Где?

— На войне. В глазах людей, которые убивали друг друга. В глазах мародёров, насильников. Дьявол не всегда ходит с рогами. Иногда он носит человеческое лицо.

Севастьян долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— С этим я согласен. — Он встал, подошёл к окну, отдёрнул ткань, выглянул на улицу. — Я тоже видел дьявола. В глазах некроманта, который убил мою семью. Мою жену, мою маленькую дочь. — Он обернулся. — Они были мёртвы, но двигались. Шли на меня, протягивая руки. Я сжёг их. Своими руками. Чтобы они обрели покой.

В его голосе не было боли. Только холодная, ледяная решимость.

— С тех пор я ищу таких, как он. И я найду того, кто орудует в этом городе. Даже если мне придётся перевернуть каждый камень, допросить каждого студента, сжечь каждую подозрительную лачугу. Он не уйдёт.

Он снова сел напротив меня.

— Вы мне не нравитесь, Свет. Не знаю почему. Может, потому что вы слишком спокойны для парня, который прошёл войну. Слишком ровно отвечаете. Слишком мало эмоций. Это подозрительно.

— Я просто устал, — ответил я. — Война отнимает эмоции.

— Устал, — повторил он. — Возможно. Но я буду за вами следить. Я буду следить за всеми. И если вы хоть раз ошибётесь — я узнаю. И тогда никакие соседи по комнате вас не спасут.

Он кивнул писару, тот перестал записывать.

— Можете идти.

Я встал, чувствуя, как дрожат колени. У двери обернулся.

— Отец Севастьян, — сказал я. — Вы правда думаете, что все некроманты — чудовища?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Все, кого я встречал, — ответил он. — Потому что некромантия — это путь, на котором человек теряет человечность. Сначала он убивает врагов, потом тех, кто мешает, потом тех, кто просто есть. И в конце остаётся только пустота. Я видел это сотни раз.

— А если некромант убивает только убийц? Тех, кто заслужил?

— Смерть — не наша забота, — жёстко ответил он. — Бог даёт жизнь, Бог забирает. Кто дал человеку право решать, кто заслужил, а кто нет? Это гордыня. А гордыня — первый шаг к падению.

Я кивнул и вышел.

В коридоре меня ждали. Остап подскочил, заглядывая в глаза.

— Ну что? Что он спрашивал?

— Обычное, — ответил я. — Где был, что делал. Сказал, что будет следить.

— Следить? За всеми? — ужаснулся Тишка.

— За всеми.

Милана подошла, взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой и живой.

— Ты бледный, — сказала она. — Идём, я налью чаю.

Я дал себя увести. Но краем глаза заметил, как из зала вышел помощник инквизитора и направился к ректору. Докладывать.

Отец Севастьян отметил меня. Теперь я под колпаком.

Один неверный шаг — и всё.