Мясорубка

Глава 14. Мясорубка

Враги отошли, но не отступили.

Они перегруппировались за лесом, и разведчики доносили: готовятся к генеральному сражению. Подтягивают свежие силы, обозы, тяжёлую конницу. Наше командование тоже не дремало — армия короля подошла и встала лагерем на восточном берегу, прикрывая дорогу на столицу.

Нас, выживших в крепости, построили наутро. Оборванных, грязных, перемотанных тряпками, но живых. Комендант Ратобор Всеславович прошёл вдоль строя, вглядываясь в лица.

— Молодцы, — сказал он коротко. — Отстояли крепость. Теперь идём дальше. Через два дня — битва. Вы будете в первом ряду.

Кто-то охнул. Кто-то выругался матом. Кожан, стоявший рядом со мной (рука его висела на перевязи, но он настоял, что пойдёт в строй), усмехнулся:

— Первый ряд? Это честь, что ли?

— Это расходный материал, — буркнул Хромой, которого вынесли на носилках. Он потерял обе ноги, но всё ещё был в сознании и не желал уходить в обоз. — Нас, мужиков, всегда вперёд суют. А аристократы сзади постоят, подождут, пока мы кровью умоемся.

— Заткнись, — оборвал его комендант, но без злобы. — Приказ есть приказ. Готовьтесь.

Два дня прошли как в тумане. Нас кормили, выдали новое обмундирование — кожаные куртки с нашитыми железными пластинами, шлемы, щиты. Оружие — кто с мечом, кто с топором, кто с копьём. Я взял меч и копьё — так надёжнее.

Кожан всё время шутил. Страшно, чёрно, но шутил.

— Слышь, Свет, — говорил он, примеряя шлем. — А если меня завтра убьют, ты мои сапоги забери. Только не носи сразу, просуши сначала. А то ноги сопреют.

— Сам просушишь, — отвечал я.

— Ага, — кивал он. — Если успею.

Под утро задремал. И приснился мне 3-й. Тот мальчишка с арены, которого 12-й ударил в солнечное сплетение и отдал зверю. Он стоял передо мной, белый, как его рубаха, и спрашивал: «Ты почему живой, а я нет?»

Я проснулся в холодном поту. Рядом уже строились.

Утро выдалось ясное, холодное. Осень уже вступала в свои права — трава поседела от инея, дыхание вырывалось паром.

Нас построили на правом фланге авангарда. Стояли плотно, плечом к плечу. Слева от меня — Кожан, справа — незнакомый парень из какого-то дальнего полка. Впереди — пустое поле, за ним, у леса, чернело вражеское войско.

— Красиво стоят, — сказал Кожан, кивая на врага. — Прямо как на параде.

— Заткнись, — ответил я машинально.

В тылу, на холме, я заметил их впервые. Маги.

Они стояли отдельной группой — человек десять в длинных тёмных плащах, с посохами в руках. Вокруг них переливалось какое-то слабое сияние, воздух дрожал, как над костром.

— Смотри, — толкнул я Кожана. — Маги.

— Ага, — кивнул он. — Чудодеи наши. Сейчас начнут — только держись. Говорят, они такое могут... огонь с неба, молнии... — Он сплюнул. — Только нам от того не легче. Их магия против нашей — а мы промеж них мясом.

Заиграли трубы. Наши двинулись.

— С Богом, ребята! — пронеслось по рядам.

Мы пошли.

Сотня шагов. Двести. Тишина, только топот ног да лязг оружия. Впереди враг тоже тронулся — чёрная лавина поползла навстречу.

— Щиты! — заорал десятник.

Мы подняли щиты над головами, сомкнули ряд. И тут же — свист. Тысячи стрел взвились в небо, заслонили солнце. Они падали градом, стучали по щитам, вонзались в землю, в людей.

Рядом со мной охнул парень справа — стрела вошла ему в плечо. Он упал, его затоптали. Я не оглядывался.

Ещё залп. Ещё.

Кто-то кричал, кто-то падал, но строй держался. Мы шли.

Стрелы кончились, когда до врага осталось шагов пятьдесят. Мы увидели их лица. Чёрные от копоти, злые, с горящими глазами. Они тоже шли на нас.

— Копья! — рявкнул десятник.

Я опустил копьё, упёр древко в землю. Первая шеренга врага налетела на частокол наших копий. Хруст, крики, кровь. Кто-то упал, кто-то прорвался, и началось.

Месиво.

Я бил копьём, пока древко не переломилось. Выдернул меч. Вокруг были только лица, зубы, налитые кровью глаза. Я рубил, колол, толкал. Кто-то рубил меня — щит принял удар, ещё удар, ещё.

— Держись, Свет! — орал Кожан слева. Он работал одной рукой, но зверел так, что враги шарахались.

Я не видел, что творится справа. Не видел, что слева. Был только этот миг, этот удар, этот враг передо мной.

— А-а-а! — заорал я, рубя какого-то дрэговца с рыжей бородой. Меч вошёл ему в шею, брызнуло горячим, он упал.

— Конница! — закричали сзади.

Я обернулся. С фланга, вынырнув из дыма, на нас неслась лавина конницы. Тяжёлые всадники в броне, с длинными копьями, кони в попонах. Они врезались в наши ряды, как таран в ворота.

Меня сбило с ног. Кто-то упал сверху, кто-то наступил на руку. Я пытался встать, но вокруг были только ноги, кони, кровь.

— Вставай! — Кожан дёрнул меня за шиворот, поставил на ноги. — Бежим!..

Он не договорил. Конник налетел сзади, и Кожан отлетел в сторону, как тряпичная кукла.

— Кожан! — заорал я.

Но его уже не было видно в толчее.

Я побежал. Куда — не знаю. Просто прочь от этой мясорубки. Вокруг рубились, падали, умирали. Крики, ржание коней, лязг металла — всё смешалось в один сплошной вой.

И тут я увидел его.

Всадник в чёрном плаще, на огромном вороном коне, с палицей в руке. Он нёсся прямо на меня. Я поднял меч, попытался заслониться щитом.

Удар.

Палица обрушилась на мой шлем. Мир взорвался болью и ярким светом. Я упал.

Земля была холодной и мокрой от крови. Надо мной проплывали облака, белые, спокойные, равнодушные. Где-то далеко кричали люди, но крики становились всё тише, всё дальше.

Я закрыл глаза.

И всё исчезло.

Глава 15. Выбор

Очнулся я не сразу.

Сознание возвращалось толчками — как волны прибоя, которые то накрывают с головой, то отступают, оставляя на мокром песке обрывки мыслей. Первое, что я почувствовал, — боль. Голова раскалывалась, точно в ней поселился кузнец и бил молотом без устали. Второе — запах. Запах смерти. Тяжёлый, сладковатый, въедающийся в ноздри.

Я открыл глаза.

Надо мной было небо. Серое, низкое, осеннее. Мимо плыли облака, такие же равнодушные, как в тот миг, когда я упал. Я попробовал пошевелиться — и едва не закричал. Каждое движение отдавалось в голове взрывом боли, к горлу подкатывала тошнота.

Я сел. Медленно, осторожно, хватаясь за что-то мягкое и холодное под руками. И только тогда понял, на что опираюсь.

Трупы. Вокруг были трупы.

Они лежали везде — вповалку, друг на друге, в неестественных позах. Свои и чужие, перемешавшиеся в последней схватке. Кровь уже почернела, впиталась в землю, но воздух всё ещё был пропитан ею.

Я встал. Ноги дрожали, подкашивались. Голова кружилась так, что я едва удерживал равновесие. Сделал шаг — и меня вывернуло наизнанку. Желудок был пуст, поэтому наружу вышла только жёлчь — горькая, обжигающая горло.

— Тихо, тихо... — прошептал я сам себе. — Иди. Надо идти.

Я пошёл. Перешагивая через тела, скользя по лужам запёкшейся крови, спотыкаясь о брошенное оружие. Мимо проплывали лица. Вот молодой парень из нашего полка — я запомнил его, потому что он всё время крестился перед боем. Теперь он лежал с открытыми глазами и смотрел в небо, но уже ничего не видел. Вот дрэговец с разрубленной головой — мозги вытекли на траву, и на них уже садились мухи.

— Кожан... — позвал я тихо. — Хромой...

Никто не отзывался.

Я бродил по полю, как призрак среди мёртвых, пока не увидел их. Трое. Они сновали между трупами, нагибались, шарили по карманам, стаскивали сапоги, снимали кольца. Мародёры.

Меня они заметили не сразу. А когда заметили — один поднял голову, осклабился:

— Гляди-ка, живой! Эй, ты, иди сюда!

Я не двинулся. Сил не было. Да и какая разница? Убьют так убьют.

Они подошли. Трое оборванцев, с ножами за поясами, с мешками за спиной. Старший, с рыжей щетиной, оглядел меня с ног до головы.

— Контуженый? — спросил он без особого интереса.

Я кивнул.

— Свои? — он мотнул головой в сторону, где виднелись шатры.

Я не понял сначала. Потом до меня дошло: он спрашивает, чей я. Белозёрский или дрэговский. А я в одежде белозёрского солдата.

— Белозёрский, — сказал я хрипло.

— А, — он махнул рукой. — Тогда вон туда. Там пленных собирают. Иди, не задерживайся.

И они пошли дальше, к новым трупам. Для них я был просто досадной помехой. Живой — и ладно. Не их забота.

Я побрёл, куда указали.

Лагерь для пленных оказался наспех огороженным местом за линией вражеских шатров. Частокол из брёвен, врытых кое-как, внутри — голая земля, на которой сидели и лежали люди. Много людей. Сотни. Все в грязных, окровавленных лохмотьях, перемотанные тряпками, с пустыми глазами.

Меня пропустили без вопросов. Стражник у входа — дрэговец с усталым лицом — только махнул рукой: проходи, мол. Я вошёл и сразу провалился в эту массу страдания.

Кто-то стонал, кто-то молился, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку. Пахло гнилью, нечистотами и той особой вонью, которая появляется, когда много раненых людей собирают в одном месте без всякой помощи.

Я нашёл свободный клочок земли у самого частокола, сел, прислонился спиной к брёвнам и закрыл глаза. Голова гудела, тошнота не проходила, но хотя бы не нужно было никуда идти.

— Эй, — раздалось рядом.

Я открыл глаза. Сосед слева — пожилой солдат с седой бородой и оторванным ухом — смотрел на меня.

— Живой?

— Живой, — ответил я.

— Повезло, — он усмехнулся беззубым ртом. — Или не повезло — это ещё как посмотреть.

Я не ответил.

— Чего молчишь? — не унимался он. — Или язык отняло? Тоже контузия?

— Контузия, — сказал я.

— А-а, — протянул он. — Тогда понятно. У меня тоже контузия была, в прошлую войну. Три дня свет божий не мил был. А потом ничего, отошло. — Он помолчал. — Ты откуда сам?

— Из-под Каменного Брода, — ответил я.

— Из крепости? — он оживился. — Слышал, вы там молодцы. Три дня держались, пока подмога не подошла. Жаль, подмога не спасла.

Я промолчал. Что тут скажешь?

— Меня Ерёмой звать, — представился старик. — Из обозных я. В бою не участвовал, а в плен попал — вот, сижу теперь. А ты как?

— Свет. В авангарде был.

— В авангарде? — он покачал головой. — Тяжело. Много вас там полегло.

— Много, — согласился я.

Вечером принесли еду. Бадья с какой-то бурдой, похожей на баланду из гнилого зерна, и краюха хлеба на десятерых. Мы разделили как могли. Я почти не ел — тошнота не проходила, да и кусок в горло не лез. Но воду выпил жадно.

Ночь была холодная. Мы жались друг к другу, чтобы согреться. Кто-то кашлял, кто-то бредил, кто-то плакал во сне. Я смотрел в небо и думал о том, что все, кого я знал, вероятно, мертвы. Кожан, Хромой, десятник, те парни, с которыми я стоял плечом к плечу. Остался ли хоть кто-то?

— Слышь, Свет, — прошептал Ерёма в темноте. — А ты веришь, что нас обменяют или отпустят?

— Не знаю, — ответил я.

— А я не верю, — сказал он. — Слышал я, что наши проиграли. Король наш... говорят, сбежал. С казной сбежал, а нас бросил.

— Откуда знаешь? — спросил я.

— Сторожей слышал, — вздохнул он. — Они меж собой балакали. Говорят, наши аристократы уже новому королю присягают. А мы тут сидим, как скотина, и никому не нужны.

Я закрыл глаза. Если это правда... тогда что? Кому мы теперь служили? За что умирали?

Неделя в этом аду тянулась бесконечно.

Каждый день был похож на предыдущий: утро, баланда, бессмысленное сидение, вечер, баланда, ночь. Люди умирали — от ран, от грязи, от тоски. Их выносили за ограду и складывали в штабеля, как дрова. Иногда приезжали телеги и увозили трупы — куда, никто не знал.

Разговоры в нашем углу не умолкали. Говорили о войне, о короле, о жизни. Кто-то ругал командиров, кто-то клялся отомстить, кто-то просто молчал, глядя в пустоту.

— Я вот что думаю, — рассуждал Ерёма, грея руки о пустую кружку. — Бог нас наказывает за грехи. За то, что друг друга режем, за то, что забыли заповеди.

— Бога тут нет, — огрызался молодой парень с перебитой рукой, которого звали Стёпка. — Если бы Бог был, он бы не допустил такого.

— А ты не богохульствуй, — строго говорил Ерёма. — Бог всё видит. Просто пути его неисповедимы.

— Пути, — усмехался Стёпка. — Значит, путь такой — чтоб мы тут с голоду подыхали? А те, кто нас предал, чтоб в золоте купались?

— Молчи, — обрывал его кто-то третий. — Не трави душу.

Я слушал и молчал. У меня не было ни веры, ни злости. Была только пустота. Та самая, с которой я пришёл в этот мир на пыльной дороге.

Иногда я вспоминал Игната. Его лампу, которая горела каждую ночь. Теперь я понимал, что он чувствовал, когда ждал сына. Ждал и знал, что не дождётся. Вот и мне теперь некого ждать и незачем жить.

Но что-то внутри цеплялось за жизнь. Маленькое, упрямое, как тот мальчишка, который семнадцать лет назад брёл по дороге и не упал только потому, что шёл.

На седьмой день утром за оградой поднялся шум.

— Встать! — заорали стражники. — Построиться!

Мы зашевелились, поднимаясь с земли. Кто мог — встал, кого ранило тяжелее — помогали товарищи. Я стоял, держась за бревно, и смотрел на ворота.

В лагерь вошёл генерал.

Он был в парадном мундире, при всех регалиях, с лицом сытым и надменным. За ним — свита офицеров, переводчики, писаря. Он остановился в центре лагеря, обвёл нас взглядом, полным брезгливости, и заговорил громко, чтобы слышали все:

— Солдаты бывшего Белозёрского королевства!

Толпа замерла.

— Ваш король, Гостомысл Третий, бросил вас. Сбежал с казной за границу, как последний трус. Ваши аристократы — те, кто не погиб в битве, — присягнули нашему государю, королю Дрэговскому. Их земли и титулы сохранены за ними. Вы же...

Он сделал паузу, наслаждаясь нашим молчанием.

— Вы — никто. Вы — мясо, которое бросили догнивать в поле. Но наш король милостив. Он даёт вам выбор.

В толпе зашептались.

— Первое, — генерал поднял палец. — Вы можете вступить в армию Дрэговского королевства. Получить жалованье, обмундирование, довольствие. Воевать будете там, куда пошлют. Но вы будете жить. И даже сможете выслужиться, если хватит ума и смелости.

Он помолчал.

— Второе. Можете идти на все четыре стороны. Мы вас не держим. Ваши дома, если они уцелели, теперь принадлежат новым хозяевам. Ваши семьи — если они ещё живы — либо присягнули, либо разделят вашу участь. Идите. Но знайте: никто вас не ждёт.

Он повернулся и пошёл к выходу. У ворот остановился, бросил через плечо:

— Даю вам время до заката. Решайте.

Ворота захлопнулись. Толпа взорвалась гулом.

Я стоял и смотрел на людей вокруг. Кто-то уже кричал, что пойдёт служить новому королю — всё равно где жрать, лишь бы жрать. Кто-то ругался, обещал уйти в леса и партизанить. Кто-то плакал, уткнувшись в колени.

— А ты что решишь, Свет? — спросил Ерёма, подходя ко мне.

Я молчал.

— Я вот, наверное, пойду, — вздохнул он. — Старый я уже, в лесах не выживу. Да и семья у меня... там, в деревне. Может, живы ещё. Надо идти, искать.

— А если они не присягнули? — спросил я.

— Значит, погибли, — ответил он просто. — Но я должен узнать.

Стёпка, тот, с перебитой рукой, подошёл к нам. Глаза у него горели ненавистью.

— Я не пойду к ним, — сказал он зло. — Они наших резали, как скот. Я лучше сдохну, чем на них работать.

— И что ты будешь делать? — спросил Ерёма.

— В леса уйду. Там, говорят, отряды собираются. Кто не сдался. Буду бить их, пока не убьют.

Он посмотрел на меня.

— А ты, Свет? С нами?

Я покачал головой.

— Не знаю, — сказал я. — Мне некуда идти. И не за кого воевать. Король сбежал, аристократы предали. За что мне теперь умирать?

— За родину, — сказал Стёпка.

— Родина — это где? — усмехнулся я горько. — Где та земля, за которую я кровь проливал? Её теперь другим отдали. Где люди, с которыми я дрался? Они мертвы. Где дом? У меня никогда не было дома.

— А мельник? — тихо спросил Ерёма. — Ты рассказывал про мельника, который тебя вырастил.

Я вздрогнул. Мельник. Игнат. Его лампа.

— Он умер, — сказал я. — Я не успел.

— А мать? Агафья?

Я вспомнил её глаза, когда уходил. Её руки, дрожащие на моих плечах. Её шёпот: «Возвращайся».

— Она одна осталась, — сказал я.

— Вот видишь, — Ерёма положил руку мне на плечо. — Есть зачем возвращаться. Не за королём, не за аристократами. За ней.

Я смотрел на него и чувствовал, как в груди шевелится что-то забытое. Тёплое. Живое.

— Я пойду, — сказал я вдруг. — Не к ним. Не в леса. Я пойду домой. К ней.

Ерёма кивнул.

— Правильно, сынок. Иди. А мы уж как-нибудь...

К вечеру ворота открыли.

Мы выходили группами. Кто — к столу вербовщиков, ставить подпись под присягой. Кто — в сторону леса, где уже темнели деревья. А кто — просто в никуда, по дороге, ведущей на восток, к разорённым деревням и пепелищам.

Я вышел одним из последних. Голова ещё болела, но тошнота почти прошла. Ноги несли с трудом, но несли.

Глава 16. Возвращение

Дорога домой заняла неделю.

Я шёл пешком, потому что денег не было, а просить милостыню не позволяла гордость. Кормился тем, что давали в придорожных сёлах за рассказы о войне. Люди слушали жадно, кивали, вздыхали, но в глазах их читалось одно: «А нам-то что?» Война была где-то там, у границы, а здесь, в глубине, жизнь текла по-старому.

Чем ближе я подходил к родным местам, тем страннее становилось на душе. Всё вокруг казалось знакомым до последней берёзки, до последнего камня на дороге, и одновременно чужим. Будто я вернулся в сон, который видел много лет назад, и никак не мог проснуться.

Деревня встретила меня тишиной.

Та же околица, те же покосившиеся избы, тот же запах дыма и навоза. Только народу на улице не было — видно, все по домам сидели, отлёживались после страды. Осень вступала в свои права, и крестьяне готовились к долгой зиме.

Я прошёл мимо дома Савелия — того самого, где меня когда-то выходили. Изба выглядела ещё беднее, чем прежде: крыша прохудилась, забор покосился совсем. На крыльце сидела баба Дарья — постаревшая, седая, с лицом, изрезанным морщинами. Она грызла семечки и смотрела на меня равнодушно, не узнавая.

— Здравствуй, Дарья, — сказал я, останавливаясь.

Она прищурилась, вглядываясь, и вдруг всплеснула руками:

— Свет?! Ты ли это?! Господи Иисусе! А мы уж думали... Савелий! Савелий, иди скорей!

Из избы вышел Савелий. Он сильно сдал: сгорбился, поседел, левая рука висела плетью — видно, паралич разбил. Но глаза узнали сразу.

— Свет... — выдохнул он. — Живой... Вернулся...

Я подошёл, обнял его. Он был лёгкий, как ребёнок.

— Вернулся, — сказал я. — Как вы тут?

— Да как... — он махнул здоровой рукой. — Живём помаленьку. А ты... насовсем?

— Не знаю, — ответил я честно. — Пока не знаю.

Дарья засуетилась, потащила меня в избу. На столе появилась миска щей, краюха хлеба, луковица. Я ел молча, а они смотрели на меня и вздыхали.

— А я ведь к мельнице иду, — сказал я, отодвинув пустую миску. — К матери.

Савелий переглянулся с Дарьей.

— Ты, это... — начал он неловко. — Там у нас новости. Мельница теперь... я работаю на ней. Помогаю Агафье по силам своим.

— Как? — не понял я.

— А так, — вздохнул он. — Барон наш... он ведь присягнул новому королю. Земли свои сохранил. А мельница... она ведь на его земле стоит. Он мог бы и отобрать, но Агафью пожалел. Старуха, говорит, пусть живёт. А работать некому — я и вызвался. Всё не милостыню просить.

— А она как? — спросил я, чувствуя, как сжимается сердце.

— Держится, — ответила Дарья. — Крепкая старуха. Но сдала, конечно. Глаза уже плохо видят, ноги болят. Без помощи ей никак.

Я встал.

— Пойду.

— Иди, — кивнул Савелий. — Она обрадуется. Каждый день тебя вспоминает.

Мельница стояла на прежнем месте, у пруда. Но какой она стала другой! Колесо не вертелось, сломанное ещё при осаде, так и стояло. Двор зарос бурьяном, крыша прохудилась. Только лампа на шесте висела — пустая, тёмная.

Я подошёл к двери, постучал. Тишина. Потом шаркающие шаги, и дверь приоткрылась.

Агафья.

Я узнал её не сразу. Она превратилась в маленькую сгорбленную старушку, почти невесомую. Лицо в глубоких морщинах, глаза выцвели, но в них теплился тот же свет, что и раньше.

— Мать, — сказал я.

Она всмотрелась, и вдруг лицо её дрогнуло, сморщилось, и слёзы потекли по щекам.

— Свет... Свет, сыночек... — она протянула руки, и я шагнул в её объятия. — Живой... Дождалась... Господи, спасибо тебе...

Я обнимал её и чувствовал, как в груди отпускает что-то, что сжималось все эти месяцы. Она была жива. Она ждала.

— Заходи, заходи, — засуетилась она, утирая слёзы. — Сейчас я тебя накормлю, обогрею... Худой-то какой, страсть! Не кормили там, что ли?

— Кормили, мать. Война.

Она вздохнула, перекрестилась на иконы.

— Война... много наших полегло? Я слышала, страшная битва была.

— Много, — ответил я коротко. — Почти все, с кем я служил.

Она помолчала, потом погладила меня по руке.

— Ничего, сынок. Ты живой — и слава Богу. Остальное наживётся.

Вечером пришёл Савелий. Сидели за столом, пили чай с травами. Агафья расспрашивала про войну, про ранение, про плен. Я рассказывал скупо, не вдаваясь в подробности. Зачем ей знать про кровь и грязь?

— А ты надолго? — спросил Савелий.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Хотел с вами побыть. Помочь по хозяйству. А там видно будет.

— Оставайся, — сказала Агафья твёрдо. — Куда тебе сейчас идти? Война кончилась, мир. Здесь твой дом.

— Дом, — повторил я. И вдруг понял, что это правда. Другого дома у меня никогда не было.

Савелий вздохнул.

— А я уж на мельнице твоей... не обессудь, Свет. По старой памяти. Силы не те, но пока шевелюсь.

— Спасибо тебе, — сказал я. — Ты меня когда-то спас. Я этого не забыл.

Он отвёл глаза.

— Брось. Какое там спас... Все мы под Богом ходим.

Ночь я провёл на сеновале. Лежал, смотрел в щели на звёзды и думал о том, что всё могло быть иначе. Мог не вернуться. Мог сгинуть в том поле, как тысячи других. Но вернулся. К этим людям, к этому запаху сена, к этой тишине.

Завтра надо будет посмотреть мельницу, подумать, как чинить. Надо помочь Агафье по дому. Надо жить дальше.

Война кончилась. Для кого-то — победой, для кого-то — поражением. А для нас, простых людей, она просто кончилась. И слава Богу.

Я закрыл глаза и впервые за много месяцев уснул спокойно.