Пепел

Глава 9. Пепел

Четыре золотых жгли карман.

Я чувствовал их тяжесть при каждом шаге, при каждом движении. Они были тёплыми, точно хранили тепло той крови, которой были оплачены. Но я гнал эти мысли прочь. Что сделано, то сделано. Мёртвым не поможешь, а живым — надо жить.

Наутро после арены я пошёл на базар. Купил одежду — небогатую, но чистую, в какой ходят горожане среднего достатка: суконные штаны, льняную рубаху, добротные башмаки вместо моих развалившихся опорок. Потом постригся у цирюльника, умылся, привёл себя в порядок. В зеркале на меня глядел другой человек — не тот оборванный, затравленный парень, что три месяца мыкался по баракам. Но глаза остались те же. Пустые.

Академия встретила меня воротами из кованого железа и стражником с рожей, не обещавшей ничего хорошего.

— Тебе чего? — спросил он, окидывая меня взглядом. Одет я был прилично, но стражник сразу определил: нездешний, не из благородных.

— Хочу узнать насчёт поступления, — сказал я как можно твёрже.

— Поступления? — он хмыкнул. — Ты? В академию?

— Да.

Он оглянулся на будку, откуда выглядывал второй стражник. Переглянулись. Потом первый сказал:

— Обожди. Схожу спрошу.

Я ждал долго. Солнце поднялось выше, потом начало клониться к закату. Ноги затекли, но я стоял. Наконец стражник вернулся с каким-то человеком в длинном плаще и с цепью на шее — видно, из учёных.

— Ты кто таков? — спросил учёный, разглядывая меня сквозь очки. Говорил он свысока, растягивая слова.

— Свет. Из баронства фон Рутгара. Хочу учиться.

— Учиться? — он усмехнулся. — Читать-писать умеешь?

— Умею. Меня учитель обучал.

— Да ну? И кто же такой добрый?

Я назвал имя. Он пожал плечами — не слыхал. Потом спросил ещё о чём-то, о родителях, о знатности, о деньгах. Я отвечал коротко, глотая обиду.

— Вольные слушатели, — сказал он наконец, — платят десять золотых в год. За право посещать лекции и пользоваться библиотекой. Без права на экзамены и диплом, разумеется. Есть у тебя десять золотых?

У меня было три с половиной. Четыре с арены минус то, что потратил на одежду и стрижку.

— Нет, — сказал я.

— Тогда о чём речь? — учёный развёл руками. — Ступай, молодой человек. И не загораживай проход.

Он ушёл. Стражник задвинул тяжёлый засов. Я остался стоять у ворот, глядя на герб академии — раскрытую книгу и факел над ней. Факел знаний, до которого мне было как до неба.

Библиотека оказалась платной.

Я узнал об этом случайно, когда после неудачи с академией просто пошёл бродить по городу и наткнулся на старое здание с вывеской «Книгохранилище имени святой Ольги». Вход для неучащихся — десять серебряных.

Десять серебряных — это почти золотой. Дорого. Очень дорого. Но у меня были деньги, и я понимал: другой возможности прикоснуться к знаниям у меня не будет.

Я заплатил за неделю.

Библиотека оказалась огромной. Высоченные стеллажи уходили под самый потолок, пахло старыми книгами, пылью и воском. Библиотекарь — древний старик с лицом, похожим на печёное яблоко — взглянул на меня с подозрением, но билет выписал.

— Бери что хочешь. Только не порть. И не выноси. У меня память хорошая.

Я взял.

Первую книгу я выбрал по обложке — она была красивая, с тиснёным золотом переплётом. Внутри оказались стихи. Любовные стихи. Я читал и не понимал половины, но от этого они казались ещё прекраснее.

Потом я брал всё подряд. Географические описания дальних стран, где люди ходят вниз головой и где реки текут из золота. Исторические хроники королей, что правили сотни лет назад. Трактаты о политике, из которых я понимал только то, что все друг друга ненавидят и хотят обмануть. Книги по естественной истории, где рассказывалось о зверях, каких я в жизни не видал.

Я читал запоем. Сидел в библиотеке с утра до вечера, пока не прогоняли. Пытался запомнить каждую страницу, каждую строчку, каждую букву. Мозг кипел, мысли путались, но я не мог остановиться. Это было как голод — только вместо еды я поглощал слова.

Системы не было. Я брал то, что нравилось глазу, то, что казалось важным. Романы соседствовали с военными уставами, географические карты — с житиями святых. Я проглатывал всё подряд, надеясь, что это когда-нибудь пригодится. Что из этого хаоса сложится знание.

На седьмой день я дочитывал книгу о звёздах и их влиянии на судьбы людей, когда чья-то рука легла мне на плечо.

— Свет? — спросил голос.

Я поднял голову. Передо мной стоял он. Савелий. Тот самый мужик, что нашёл меня на дороге много лет назад. Он сильно изменился — постарел, сгорбился, лицо изрезали глубокие морщины. Одет бедно, хуже, чем тогда. Глаза красные, воспалённые.

— Савелий? — я встал, не веря своим глазам. — Ты... как ты меня нашёл?

— Долго искал, — сказал он хрипло. — По всему городу. Спрашивал, где тут парнишка из наших краёв объявлялся. Мне про тебя на базаре рассказали, что ходит тут один, в библиотеку. Я уж думал, не найду.

Сердце моё сжалось нехорошим предчувствием.

— Что случилось? — спросил я. — Дома что?

Савелий опустил глаза. Помолчал. Потом поднял на меня взгляд, и я увидел в нём такое, от чего внутри всё оборвалось.

— Мельник твой... Игнат... занемог сильно. Совсем плох. Послал меня тебя искать. Сказал: найди Света, скажи, чтоб ехал. Проститься, может. Пока не поздно.

Книга выпала из моих рук.

Я не помнил, как выбежал из библиотеки. Как искал обоз, идущий в нашу сторону. Как договаривался с возницей, отдав последние серебряные. Как трясся на телеге двое суток, глядя в одну точку и ничего не видя вокруг.

В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: успеть. Только успеть.

Я не знал, сколько времени. Дорога тянулась бесконечно. Ночь сменялась днём, день — ночью. А я всё смотрел вперёд и молился тем богам, в которых никогда не верил, только бы успеть.

Когда телега въехала в деревню, была уже глухая ночь.

Я спрыгнул, не дожидаясь, пока возница остановит лошадей, и побежал. Мимо изб, мимо пруда, мимо старой ветлы. К мельнице. К дому.

И остановился как вкопанный.

Лампа не горела.

Тот самый фонарь, что Игнат зажигал каждую ночь семнадцать лет, надеясь, что вернётся сын, — он был пуст. Тёмный. Мёртвый.

У меня подкосились ноги. Я упал на колени прямо в грязь и завыл. Как зверь. Как тот мальчишка на арене, когда понял, что сейчас умрёт. Потому что я понял: не успел. Опоздал.

Слёзы хлынули сами, я не мог их остановить. Они текли по лицу, смешивались с грязью, падали на землю. Я не плакал с самого детства. С той самой пыльной дороги, с которой началась моя жизнь. А теперь плакал, уткнувшись лицом в мокрую траву, и выл, и не мог остановиться.

— Свет... — голос Агафьи донёсся откуда-то издалека. — Свет, сыночек...

Я поднял голову. Она стояла на пороге, в тёмном платке, сгорбленная, маленькая, и смотрела на меня. Лицо у неё было спокойное. Только глаза — красные, опухшие.

— Опоздал я, мать, — сказал я, и голос мой был чужой. — Опоздал.

— Заходи, — сказала она тихо. — Заходи, сынок. Помяни отца.

В избе было пусто.

Я сидел за столом, на котором стояла тарелка с кутьёй и горела свеча. Смотрел на образ в углу, под которым всегда сидел Игнат, и не мог поверить, что его больше нет.

— Вчера схоронили, — говорила Агафья, помешивая в печи. — Ты уж прости, Свет. Долго ждать не могли. Лето, жара, тело... ну, ты понимаешь.

Я кивнул. Понимал.

— Как это случилось?

— Сердце, — вздохнула она. — Давно уж болело, ты ж знаешь. А тут как ты уехал, он всё переживал. То ли за тебя боялся, то ли ещё что. А неделю назад упал прямо во дворе. Я выбежала, а он уж не дышит. — Она перекрестилась. — Легко ушёл. Хоть за то спасибо.

Я молчал. Смотрел на свои руки. На них не было крови 3-го. Но было что-то другое. Тяжёлое. Неподъёмное.

— Прости меня, мать, — сказал я вдруг. — Это я во всём виноват. Уехал, бросил вас...

— Глупости не говори, — оборвала она резко. — Не твоя вина. Судьба. Бог дал, Бог взял. А ты живи. Для того и ездил, чтоб жить по-человечески.

Я достал из-за пазухи мешочек с остатками денег. Три золотых и немного серебра.

— Возьми, мать. Здесь почти всё, что у меня было. Тебе на жизнь.

— Что ты, Свет! — всплеснула она руками. — Себе оставь! Ты ж в город ехал, учиться хотел...

— Не надо уже, — перебил я. — Не выйдет из меня учёного. А ты одна осталась. Возьми. Мне легче будет.

Она долго смотрела на меня, потом взяла мешочек дрожащими руками. Спрятала за пазуху.

— Спасибо, сынок, — сказала тихо. — Спасибо.

Я пробыл в деревне три дня.

Ходил на могилу. Игната похоронили на деревенском кладбище, под старой берёзой. Крест простой, деревянный, с табличкой, на которой коряво вырезано имя. Я стоял над ним и не мог сказать ни слова. Что говорить? Прости, что не застал? Прости, что уехал? Прости, что был тебе не родным сыном?

Он сам меня сыном называл. Все эти годы. И я только сейчас понял, как много это значило.

На третий день я пошёл к Агафье.

— Мать, — сказал я. — Я уезжаю.

— Куда? — она подняла на меня глаза.

— В солдаты пойду. Наниматься. Деньги нужны, а где их ещё взять, кроме как на войне?

Она перекрестилась.

— Опомнись, Свет! Война — это смерть. Там убивают.

— А здесь не убивают? — усмехнулся я горько. — Здесь, мать, тоже убивают. Только медленнее. И подлее.

Она долго молчала. Потом встала, подошла, обняла меня. Я чувствовал, как дрожат её старые руки.

— Возвращайся, — сказала она шёпотом. — Ты у меня один остался. Возвращайся, слышишь?

Я не ответил. Просто обнял её в ответ и вышел.

У калитки оглянулся. Лампа на шесте так и висела — пустая, тёмная. Зажигать её теперь некому.

Я пошёл по дороге прочь от деревни. Туда, где начиналась большая дорога. Туда, где ждала война.

И не оглядывался больше.

Глава 10. Солдатская кость

Дорога до границы заняла пять дней.

Я ехал на перекладных: то с купцом, везущим соль, то с бродячим сапожником, то с каким-то подозрительным типом, который всю дорогу молчал и только косил на меня глазом. Ночевал в придорожных сёлах, работая за хлеб и угол. Деньги кончились быстро, и к концу пути я представлял собой жалкое зрелище — оборванный, грязный, с ввалившимися щеками.

Но я дошёл.

Крепость называлась Каменный Брод. Она стояла на высоком берегу реки, разделяющей два королевства: наше, Белозёрское, и враждебное — Дрэговское. Река эта, быстрая и холодная, звалась Студёной. Говорили, что по ночам с того берега доносятся волчьи завывания, но волки там были не самые страшные.

Сама крепость громоздилась на скале — серые стены, сложенные из дикого камня, башни по углам, узкие бойницы. Внизу, под стенами, ютился посад — десяток покосившихся изб, кузница, пара лавок. Всё это жило одной жизнью с крепостью, дышало войной, ждало её.

Я вошёл в ворота, когда уже смеркалось. Стражник — пожилой, с рыжей, выцветшей на солнце бородой — окинул меня взглядом и сплюнул сквозь зубы.

— Тебе чего, оборванец?

— К коменданту, — сказал я твёрдо. — В солдаты хочу.

Он хмыкнул, но пропустил. Видно, не в диковинку были здесь такие, как я.

Комендант крепости, старый полковник по имени Ратобор Всеславович, сидел в низкой прокуренной избе, заваленной бумагами и картами. Сам он был грузен, сед, с лицом, изрезанным глубокими морщинами и сабельным шрамом через всю щёку. Глаза у него были маленькие, колючие, но смотрели они на меня не зло, а устало.

— В солдаты, значит? — спросил он, не поднимаясь из-за стола. — Худой ты больно, парень. Кожа да кости. Чем кормить такого? Ветром?

Я молчал.

— Что умеешь? — спросил он, откидываясь на спинку стула.

— Читать умею. Писать.

Он поднял бровь. Переглянулся с писарем, сидевшим в углу.

— Читать? Это хорошо. Грамотные люди в войске нужны. — Он помолчал. — Только на войне это без разницы. Мечом махать умеешь? Копьём? Луком?

— Нет, — ответил я.

— Так я и думал. — Он вздохнул. — Ну, ничего. Научим. У нас тут школа своя, солдатская. Только сразу скажу: пока учишься, денег не получишь. Только еда и крыша над головой. А как обучим — тогда и жалованье пойдёт. Если, конечно, жив останешься.

Я кивнул.

— Ещё вот что, — комендант наклонился вперёд. — Подпишешь бумагу — дороги назад не будет. Десять лет службы, если повезёт. Если не убьют раньше. А потом — сам решай: оставайся или ступай на все четыре стороны. Но эти десять лет ты мой. Мой и короля. Понял?

— Понял, — сказал я.

Он протянул мне лист, густо исписанный витиеватыми буквами. Я пробежал глазами — стандартный договор, обязующий служить верой и правдой, не дезертировать, не красть, не бунтовать. Внизу — подпись коменданта и печать.

Я взял перо, обмакнул в чернильницу и вывел своё имя: Свет.

— Без фамилии? — удивился писарь.

— Без, — ответил я.

Комендант усмехнулся в усы.

— Бывает. Ладно, ступай в казарму. Найди ротного, Никанора Семёныча. Отдай ему эту бумагу. Он определит.

Я поклонился и вышел.

Казарма оказалась длинным низким строением у внутренней стены. Внутри пахло потом, махоркой, кислыми щами и ещё чем-то неуловимым, что я потом научился определять как запах солдатского жилья — особый, ни с чем не сравнимый запах мужского пота, оружия, кожи и вечной усталости.

Ротный, Никанор Семёныч, оказался мужиком лет сорока, коренастым, кривоногим, с лицом, похожим на старую картофелину. Прочитав бумагу, он оглядел меня с ног до головы и крякнул.

— Тощий, — сказал он. — Кормить тебя теперь, что ли? А где взять? Самим мало. — Он почесал затылок. — Ладно, определим. Эй, Хромой! — крикнул он в глубь казармы. — Прими новенького. Покажешь ему, где спать, что делать. И проследи, чтоб не сбежал, пока не очухается.

Из темноты вышел солдат — молодой ещё, но с костылём под мышкой. Левая нога у него была обрублена ниже колена, культя туго замотана тряпками.

— Хромым кличут, — сказал он, ухмыляясь. — За мной иди.

Он провёл меня в угол казармы, где на нарах лежали какие-то тряпки.

— Вот тут твоё место будет. Если обживёшься, конечно. Вон сундук для вещей, только вещей у тебя нет. Ну ничего, казённое получишь. А пока — спать ложись. Завтра с петухами подъём.

Я лёг на жёсткие доски, прикрывшись рваным армяком, который кто-то оставил на нарах. Вокруг храпели, кашляли, ворочались люди. Пахло так, что непривычного могло вывернуть наизнанку, но я за три месяца бараков привык ко всему.

Закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Три месяца пролетели как один день.

Подъём — затемно. Бегом на плац. Разминка, от которой поначалу ныло всё тело, даже те мышцы, о существовании которых я не подозревал. Потом завтрак — жидкая каша и кружка воды. Потом — учёба.

Меч, копьё, щит.

Сначала деревянные макеты, втрое тяжелее настоящих. Руки отваливались, спина не разгибалась, но Никанор Семёныч стоял над душой и орал так, что стены дрожали:

— Выше щит! Ноги шире! Ты не девка на сеновале, ты солдат! Меч — это твоя жизнь! Запомни: кто меч уронит — тот и голову потеряет!

Я учился. Медленно, со скрипом, но учился. Тело, привыкшее к тяжёлой работе, быстро обретало силу. Через месяц я уже мог держать строй, через два — не выронил меч после первого же удара. Через три — Никанор Семёныч впервые похвалил, правда, в своей манере:

— А ничего, щенок, живучий. Может, и не сдохнешь в первой же сече.

В свободное от тренировок время я работал в казарме. Чистил сортиры, таскал воду, колол дрова, штопал порванные порты сослуживцев. Здесь все так делали — новички были на побегушках у стариков. Это было унизительно, но справедливо: каждый через это прошёл.

Хромой, потерявший ногу в стычке с дрэговскими разъездами, учил меня жизни.

— Ты главное, Свет, — говорил он, сидя на нарах и набивая трубку дешёвым табаком, — не высовывайся. В первом бою главное — выжить. Не геройствуй, не лезь вперёд. Держись середины, слушай команды. А как обстреляешься — тогда и сам поймёшь, что к чему.

Я слушал и запоминал.

По ночам, лёжа на нарах, я думал об Игнате. О лампе, которая больше не горит. О матери Агафье, оставшейся одной. Об Эллен, которая где-то там, в академии, учится магии и готовится стать герцогиней. О 3-м, оставшемся на песке арены.

Я гнал эти мысли прочь. Здесь, в крепости, было только одно: война. Близкая, неизбежная, уже дышащая в затылок.

Говорили, что дрэговский король, старый лис Болеслав Кривой, собирает войско на той стороне. Что со дня на день ждут вторжения. Что наша граница — самое пекло, и что многим из нас не суждено увидеть следующую осень.

Я слушал и молчал. Страха не было. Была только пустота внутри и странное, почти болезненное спокойствие.

В конце третьего месяца Никанор Семёныч подозвал меня после учёбы.

— Ну что, Свет, — сказал он, оглядывая меня с ног до головы. — Мечом махать научился. Копьё в цель кидаешь. Строй держишь. Пора и жалованье получать. Десять серебряных в месяц. Поживёшь — увидим.

Я кивнул. Десять серебряных — это немного. Но для меня, никогда не имевшего ничего, это было богатство.

— Только ты это... — ротный понизил голос. — Береги себя. Завтра идём в дозор. Впервые. Посмотрим, чего ты стоишь на самом деле.

В ту ночь я не спал.

Смотрел в потолок, слушал храп товарищей и думал о том, что завтра, возможно, умру. Или убью. Впервые в жизни по-настоящему, не на арене, не глядя, как другие убивают, а сам. Своей рукой.

Странно, но я не боялся. Только любопытство — каково это? И ещё — мысль о том, что если я умру, то, может быть, встречусь там с Игнатом. И он, наконец, перестанет зажигать лампу по ночам, потому что я приду к нему сам.

Я усмехнулся в темноте. Глупые мысли.

Но они грели.

Глава 11. Прорыв

Дозор — это всегда лотерея.

Нас вышло десятеро. Ротный, Никанор Семёныч, сам повёл — не доверял молодым, говорил, что у стариков нюх на засаду лучше. Мы шли налегке: кожаные куртки с нашитыми железными бляхами, мечи, копья, щиты — всё как положено. Шли быстро, почти маршем, вдоль реки, потом свернули к лесу. Там, за лесом, начиналась спорная полоса — нейтральная земля, где частенько шастали дрэговские разъезды.

День выдался серый, тяжёлый. Небо набухло свинцом, но дождь так и не пошёл. К вечеру стало смеркаться, и ротный уже собрался поворачивать назад, когда мы вышли к опушке.

— Стой, — скомандовал Никанор Семёныч, поднимая руку. — Чует моё сердце...

Он не договорил.

Свист. Тёмная стрела выросла из его горла, как чёрный цветок. Ротный схватился за шею, хрипя, кровь хлынула между пальцев, и он рухнул на колени, потом ничком в траву.

— Засада! — заорал кто-то.

Стрелы посыпались градом. Откуда — непонятно. Слева, справа, спереди — лес ожил, зашевелился, выплёвывая чёрные точки. Трое наших упали сразу. Один — с пробитым насквозь горлом, другой — с торчащим из глаза древком, третий закричал и повалился, схватившись за бедро.

— Щиты! Кругом! — рявкнул десятник, оставшийся за старшего.

Мы сомкнулись, подняли щиты над головой и с боков. Стрелы застучали по дереву, как крупный град. Кто-то вскрикнул — стрела нашла щель между щитами.

А потом из леса полезли они.

Дрэговцы. Много. С десяток, а то и больше. В тёмных плащах, с кривыми саблями и топорами. Они выскакивали из-за деревьев, как черти из преисподней, и с воплями неслись на нас.

— Держать строй! — заорал десятник.

Мы держали. Первую волну отбили — трое дрэговцев остались лежать у наших щитов, но и у нас упал ещё один. Потом вторая волна. Третья.

Я бил мечом, не думая, не глядя. Тело работало само, как учили. Удар — в морду, удар — под щит, удар — по ногам. Кто-то падал, кто-то кричал, кровь летела в лицо, но я не останавливался.

— Много их! — крикнул десятник, отирая с лица чужую кровь. — Нас перебьют! Надо прорываться, пока не окружили совсем!

— Кто-то должен уйти! — отозвался пожилой солдат, Тимофей, с обожжённым лицом. — Доложить коменданту! Если они здесь — значит, война началась!

Десятник оглядел нас. Нас осталось шестеро, считая его.

Взгляд десятника остановился на мне.

— Свет! — крикнул он.

Я поднял голову.

— Слушай приказ! Сейчас мы ударим вон туда, где их поменьше. Пробьём брешь. Как только увидишь проход — беги. Беги, не оглядывайся. Ты самый молодой, у тебя ноги быстрее. Доложи коменданту: дрэговцы перешли границу. Засада. Нас всех положили, понял?

— Я не могу... — начал я.

— Молчать! — рявкнул он. — Это приказ! Ты понял?!

Я кивнул. В горле стоял ком.

— Тогда — с Богом! — десятник поднял меч. — Ребята, за мной! Ура!

Они рванули. Я — за ними, но чуть сзади, как учили.

Дрэговцы ждали. Но не ждали такой ярости. Наши бились как бешеные. Тимофей принял удар на щит, но тут же получил копьём в бок — упал, но успел подрубить ноги нападавшему. Десятник рубился сразу с двумя, прорывая дорогу. Ещё двое прикрывали фланги.

Я видел, как пал сначала один, потом второй. Как десятник, получив удар саблей по плечу, не остановился, а рванул вперёд, расширяя брешь.

— Беги! — заорал он, падая на колени. — Беги, мать твою!

Я побежал.

Краем глаза увидел, как его добили. Как последний из наших, истекая кровью, ещё пытался заслонить меня, но рухнул лицом в грязь. Я бежал.

Ветки хлестали по лицу, ноги заплетались, но я бежал. Сзади слышались крики погони, но я не оглядывался. Я бежал так, как никогда в жизни. Быстрее, чем от зверя на арене. Быстрее, чем от разбойников в лесу.

Я бежал, потому что они велели. Потому что их смерть должна была стать не напрасной.

В крепость я влетел уже затемно.

Стражник у ворот шарахнулся, увидев меня — всего в крови, с безумными глазами, без щита, без копья, только с мечом в руке.

— Дрэговцы! — выдохнул я, хватая его за грудки. — Перешли границу! Наш дозор... Всех убили... Ротного... Война!

Он побелел, рванул колокол.

Тревога завыла над крепостью, как раненый зверь. Вспыхнули факелы, забегали люди, зазвенело оружие. Кто-то подхватил меня под руки, поволок к коменданту.

Ратобор Всеславович уже стоял на крыльце, накинув плащ наспех. Увидев меня, он понял всё без слов.

— Сколько вас было? — спросил он глухо.

— Десять. Я один.

— Ротный?

— Мёртв. Все мёртвы.

Он сжал кулаки. Помолчал секунду. Потом рявкнул:

— Трубить общий сбор! Всем на стены! Гонцов к королю! Война, мужики! Война!

Я стоял, прислонившись к стене, и смотрел, как крепость оживает. Как бегут солдаты, как тащат бочки с водой, как проверяют тетиву луков. А перед глазами стояли они. Десятник, падающий на колени. Тимофей, закрывающий меня собой. Остальные, чьих имён я даже не запомнил.

Они погибли, чтобы я жил.

Чтобы я рассказал.

Я рассказал.

А теперь — что? Теперь надо воевать.

Хромой, ковыляя, подошёл ко мне, сунул в руки кружку с водой.

— Пей, — сказал он. — И иди к себе. Завтра будет день. Страшный день.

Я выпил. Вода была холодная, почти ледяная. Она не смыла кровь, но немного привела в чувство.

— Они все... — начал я.

— Знаю, — перебил Хромой. — Ты не виноват. Такова война. Одни умирают, чтобы другие жили. Завтра, может, ты умрёшь, чтобы жил кто-то другой.

Я посмотрел на свои руки. На них была кровь. Не чужая — своя, сбитые костяшки, и чужая — та, что летела от ударов. Я не знал, убил ли кого-то сегодня. Наверное, да. Но не помнил. Только мелькающие лица, только крики, только хруст ломаемых костей.

— Иди, — сказал Хромой. — Поспи. Завтра всё по-настоящему.

Я пошёл. Но спать не лёг. Сел на нары, обхватил голову руками и сидел так до самого утра. Слушал, как за стенами крепости нарастает гул — дрэговское войско выходило из леса, готовясь к штурму.

Война началась.

И я был в ней по самую душу.