Восьмой номер

Глава 7. Восьмой номер

Три месяца в Белозёрске сделали из меня то, что я меньше всего ожидал увидеть в зеркале, — загнанного зверя.

Город оказался огромным, шумным и равнодушным. Здесь никому не было дела до тощего паренька с мельницы, который умел читать и писать, но не умел пробиваться локтями. Работа была — да. Но платили за неё такие гроши, что я только диву давался, как вообще люди выживают в этом городе.

Я таскал грузы в порту. Разгружал баржи с зерном и лесом. Чистил выгребные ямы зажиточных купцов. Мыл посуду в дешёвых харчевнях, где посетители норовили запустить руку в миску раньше, чем её поставят на стол. Носил воду, колол дрова, делал всё, за что платили хоть какие-то медяки.

Но медяки таяли быстрее, чем я успевал их зарабатывать.

Постоялый двор «Весёлый гусь» пришлось покинуть уже через две недели. Хозяин, толстый красномордый детина, смотрел на мои тощие мошну с нескрываемым презрением и каждый раз напоминал, что «таким как я» здесь не место. Я перебрался в бараки на окраине.

Бараки — это даже не жильё. Это сарай с нарами в три яруса, где на квадратную сажень приходилось по десять человек. Воняло там так, что непривычный глаз слезился, а привычный — уже не замечал. Клопы, крысы, вечные драки за место у печки, если печка вообще топилась. Здесь жили такие же, как я, — отверженные, нищие, потерявшие всё или не имевшие ничего с самого начала.

Я спал, поджав ноги к подбородку, чтобы не стащили котомку. Мешочек с остатками агафьиных денег я зашил в подкладку рубахи и не снимал даже ночью. Но денег тех оставалось уже — кот наплакал. А впереди была зима.

Об академии я старался не думать.

Иногда, проходя мимо её стен — белых, неприступных, с высокими башнями, уходящими в самое небо, — я останавливался и смотрел. Там, за этими стенами, учились дети знати. Там была Эллен. Там была магия, знания, другая жизнь. Недосягаемая, как звёзды.

— Мечтаешь, парень? — раздался однажды голос за спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял мужик лет сорока, одетый небогато, но чисто. Лицо обычное, неприметное, таких на улице сотни. Только глаза — быстрые, бегающие, цепкие.

— Чего надо? — спросил я хмуро. За три месяца я научился не доверять никому.

— Да ничего, — ухмыльнулся он. — Вижу, стоишь, смотришь. Думаешь, как туда попасть?

Я промолчал.

— А не попасть тебе, — спокойно сказал мужик. — Туда только благородных берут. Да и то — с даром. А у тебя дар есть?

— Откуда ты знаешь, есть или нет? — огрызнулся я.

— А по роже вижу, — засмеялся он. — Не обижайся. Я ж не со злом. Я с делом. Работа нужна?

— Какая работа? — насторожился я.

— Хорошая работа. Платят хорошо.

Я усмехнулся. Слишком часто мне обещали «хорошую работу», а потом посылали чистить отхожие места за три медяка в день. Но этот мужик... в нём было что-то другое. Не знаю, отчаяние ли во мне заговорило, или голод, но я спросил:

— Сколько?

— Много. Столько, сколько ты за три месяца не заработаешь. За один вечер.

Я посмотрел на него. Потом на стены академии. Потом снова на него.

— Идём, — сказал я.

Он привёл меня в район, где я ещё не бывал. Дома здесь были богаче, улицы чище, но людей мало — точно все попрятались по щелям. Мы подошли к большому каменному зданию с глухими стенами и без вывески. Мужик постучал особым образом — три раза, пауза, ещё два.

Дверь открыл детинушка с рожей, не предвещавшей ничего хорошего. Окинул меня взглядом, хмыкнул и пропустил.

Мы спустились в подвал. Лестница уходила глубоко, ступени были каменные, стёртые сотнями ног. Внизу пахло сыростью, потом и ещё чем-то — металлическим, острым. Кровью, понял я вдруг. Здесь пахло кровью.

— Заходи, — мужик подтолкнул меня в спину к двери, за которой слышались голоса.

Я вошёл.

Комната оказалась большой, с низким сводчатым потолком. Вдоль стен — скамьи, на которых сидели мальчишки. Много мальчишек. Я насчитал два десятка. Все — тощие, оборванные, с такими же, как у меня, лицами — затравленными и одновременно отчаянными. На них были надеты белые холщовые рубахи, а на груди у каждого — нашита цифра. Чёрная, крупная.

Посреди комнаты стоял толстяк в богатом камзоле, с жирными пальцами, унизанными перстнями. Он оглядел меня и улыбнулся. Улыбка у него была неприятная — сытая, равнодушная.

— Новенький? — спросил он.

Мужик, что привёл меня, кивнул и быстро исчез за дверью.

— Раздевайся, — приказал толстяк. — До исподнего.

Я заколебался. Мальчишки на скамьях смотрели на меня — кто с любопытством, кто с жалостью, кто с пустотой в глазах.

— Быстро! — гаркнул детина у двери.

Я стянул с себя рваный армяк, рубаху, штаны. Остался в одних портах. Толстяк подошёл, ощупал меня, как скотину на базаре, заглянул в рот, пощупал мышцы на руках.

— Худой, — сказал он с неудовольствием. — Но жилистый. Выживет, может. — Он кивнул детине. — Оденьте. Восьмой номер.

Мне сунули белую рубаху, грубую, колючую. Я натянул её через голову и тут только увидел нашитую на груди цифру. Восемь.

Я сел на скамью, куда указали. Сосед слева, парнишка лет двенадцати с цифрой «три» на впалой груди, покосился на меня.

— Первый раз? — спросил он шёпотом.

— Да, — ответил я.

Он усмехнулся горько.

— И даже не знаешь, куда попал?

— Сказали — работа. Платят хорошо.

— Работа, — он хмыкнул и отвернулся. Потом добавил, не глядя: — Счастливый ты, дурак. Хоть не знаешь. А я знаю. И трясусь уже третий час.

Я похолодел.

— Что здесь будет? — спросил я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В глазах у него плескался такой ужас, что у меня внутри всё оборвалось.

— Ты точно не уйдёшь отсюда живым, — сказал он тихо. — Если повезёт — умрёшь быстро. Если не повезёт...

— Заткнись! — рявкнул детина. — Разговоры!

Парнишка замолчал и уставился в пол. А я сидел, сжимая кулаки, и чувствовал, как холод поднимается откуда-то из живота, заполняет грудь, сдавливает горло.

— Слушайте сюда! — толстяк вышел на середину комнаты, и все разговоры стихли. — Правила для новичков. Слушайте и запоминайте, у меня времени нет по два раза повторять.

Он обвёл нас взглядом, смакуя наше внимание.

— Сейчас вас выведут на арену. В руках у вас ничего не будет. Только рубахи. На арене — лабиринт. Три ряда стен. В центре — Зверь. Кто не знает, что такое Зверь, — объясняю. Мы зовём его Мясоедом. Когда-то, говорят, такие водились в северных лесах, пока их всех не перебили. Ростом с доброго медведя, но длинный, как ящерица. Пасть — от уха до уха. Когти — в палец толщиной. Бегает быстро, чует кровь за версту.

По комнате прошёл вздох. Кто-то всхлипнул.

— Молчать! — гаркнул толстяк. — Первые три минуты Зверь будет в центре, стены вокруг него. Вас выпустят с краю. Стены не дают ему пройти сразу. У вас будет время... побегать. Через три минуты опускается первый ряд стен. Ещё через три — второй. На девятой минуте упадёт последняя стена, и вы останетесь с Мясоедом один на один на открытой арене. Кто доживёт до этого момента — тот молодец. Но главное — кто доживёт до конца. Десять минут. Всего десять минут.

Он улыбнулся своей жирной улыбкой.

— За каждого, кто не доживёт, хозяин платит золотой. Золотые делят между выжившими. Если выживет один — получает всё. Двадцать золотых, если все двадцать полягут, кроме него. Или девятнадцать, если один умрёт, а остальные... ну, вы поняли.

Я смотрел на него и не верил. Этого не может быть. Это шутка. Такого не бывает.

— А теперь самое интересное, — продолжил толстяк. — Наверху, на галереях, сидят богатые господа. Они ставят деньги на то, кто выживет. Кто умрёт первым. Кто продержится дольше всех. Им нравится смотреть. Очень нравится. Так что постарайтесь не разочаровать публику. Бегайте быстро. Кричите громко. Пусть зрелище будет красивым.

Он засмеялся. Детина у двери подхватил.

— А если я откажусь? — спросил я. Голос мой прозвучал глухо, но твёрдо.

Толстяк перестал смеяться. Посмотрел на меня с любопытством.

— Откажешься? — переспросил он. — Милый мой, ты уже здесь. Ты уже получил номер. Ты уже надел рубаху. Отказаться можно было на входе. Теперь поздно.

Он подошёл ко мне близко, наклонился, дохнул в лицо перегаром и жареным мясом.

— Видишь тех парней у дверей? — он кивнул на детин с дубинами. — Если откажешься — они выведут тебя на арену силой. Только сначала сломают руки и ноги. Чтобы ты не бегал. Чтобы Зверю было легче. А потом выкинут. И ты будешь лежать в центре, смотреть, как он идёт к тебе, и молиться, чтобы он убил тебя быстрее, чем ты истечёшь кровью.

Я молчал.

— Вот и умница, — толстяк похлопал меня по щеке. — Сиди и жди. Скоро начнём.

Он ушёл. Детина у двери зевнул и прислонился к косяку. Мальчишки сидели, вжав головы в плечи. Кто-то молился шёпотом. Кто-то плакал, уткнувшись в колени. Кто-то смотрел в пустоту остановившимися глазами.

Я смотрел на цифру «8» на своей груди.

И вспоминал Игната. Агафью. Бабку Фёклу. Мельницу. Лес. Ту ночь, когда я нёс Эллен на спине через бурелом.

Неужели всё это было зря? Неужели я затем пришёл в этот мир, чтобы умереть в подвале, в белой рубахе с номером, под рёв пьяной толпы?

Где-то наверху загудел рог. Глухо, протяжно.

— Встать! — скомандовал детина. — Построиться по номерам! Выходим!

Мальчишки зашевелились, поднимаясь со скамей. Лица у всех были белые, как наши рубахи.

Я встал. Ноги дрожали, но я заставил их идти.

Впереди открылась дверь, за которой начинался узкий коридор, уходящий куда-то вверх, к свету. К свету, который для многих из нас станет последним.

Я шагнул в этот коридор.

Восьмой номер.

Восьмой.

Глава 8. Десять минут

Гонг ударил так, что у меня заложило уши.

Металлический гул разнёсся над ареной, отразился от каменных стен, и в следующее мгновение два десятка мальчишек в белых рубахах рванули в разные стороны, как тараканы, когда поднимают половик.

Я стоял столбом.

В первые секунды я просто не мог пошевелиться. Глаза мои пытались охватить всё сразу — огромное пространство арены, уходящее вдаль, высоченные стены, сложенные из тёсаного камня, ряды этих стен, уходящие к центру, где в глубине, ещё невидимое, таилось то, что должно было нас убить. И над всем этим — чёрный провал вверху, откуда доносился гул голосов. Там, на галереях, сидели они. Толстосумы. Зрители. Те, кто поставил на наши смерти.

— Беги, дурак!

Чья-то рука вцепилась мне в плечо и рванула с места. Я споткнулся, едва не упал, но меня потащили дальше. Мальчишка с цифрой «12» на груди — рослый, шире меня в плечах, с жёстким, обветренным лицом — тащил меня за собой, не давая опомниться.

— Стоять и смотреть вздумал? — крикнул он, не оборачиваясь. — Зверь чует за версту! Беги!

Я побежал. Ноги сами нашли ритм, и вскоре мы уже петляли между стен лабиринта, не разбирая дороги, лишь бы подальше от того места, где нас выпустили. Рядом, чуть позади, мелькала цифра «3» — тот самый парнишка, что говорил со мной в подвале. Маленький, тощий, но шустрый, он бежал, низко пригибаясь к земле, точно затравленный заяц.

Сзади уже кричали.

Первый крик я узнал сразу — так кричат только тогда, когда смерть приходит внезапно и больно. Крик оборвался бульканьем, и тотчас же ещё один, тоньше, пронзительнее, ударил по ушам. Кто-то визжал, захлёбываясь, и визг этот становился всё тише, точно его уносили вглубь.

— Не оглядывайся! — рявкнул 12-й.

Я не оглядывался. Мы бежали.

12-й бежал первым. Я разглядел его на бегу — ростом он был почти с меня, но шире в кости, с крепкими, мозолистыми руками. На вид лет четырнадцать, но глаза старые, жёсткие, точно он уже видел в этой жизни всё, включая собственную смерть. Коротко стрижен, на скуле шрам — старый, давнишний. Бежал он легко, ровно дыша, и я понял: этот не в первый раз на арене. Или просто успел нахлебаться жизни так, что хуже уже некуда.

3-й — тот самый, что говорил со мной в подвале, — был полной противоположностью. Щуплый, бледный, с огромными испуганными глазами на худом лице. Бежал он неровно, спотыкался, дышал со свистом. Ему бы дома сидеть, у печи, а он здесь, в белой рубахе с цифрой, мчится от зверя, которого даже не видел ещё.

— Сколько прошло? — выдохнул я, поравнявшись с 12-м.

— Две минуты, — ответил он, не сбавляя шага. — Слышишь?

Я прислушался. Крики за спиной не стихали — они множились, раздавались то справа, то слева, перекликались, обрывались, вспыхивали вновь. И сквозь них — низкий, утробный рёв, от которого холод пробегал по коже. Зверь. Он был где-то здесь. Он убивал.

— Бежим дальше, — сказал 12-й. — Надо уйти в дальний конец. Там, может, успеем...

Скрежет.

Металлический лязг, тяжёлый, как вздох великана, прокатился над ареной. Первый ряд стен пришёл в движение. Медленно, со скрипом, каменные плиты уходили вниз, открывая проходы. Теперь зверь мог пройти дальше.

— Стоять! — скомандовал 12-й, останавливаясь как вкопанный. — Одышись. Бежать без толку. Нужно головой думать.

Мы замерли, прижимаясь к стене. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём. 3-й упал на колени, его вырвало — от страха, от бега, от всего сразу.

— Вставай, — 12-й дёрнул его за руку. — Вставай, тварь, или я тебя здесь оставлю.

3-й поднялся, вытирая рот рукавом. Лицо у него было зелёное.

— Пойдём, — 12-й махнул рукой. — Тихо. Не бегом. Слушаем.

Мы двинулись вдоль стены. Шаг, ещё шаг. Где-то впереди, за поворотом, слышались голоса — несколько мальчишек, видно, тоже решили держаться вместе. Они переговаривались, перекликались, и от этого шума у меня внутри всё сжималось. Не кричите, дураки. Он же услышит.

Он услышал.

Мы завернули за угол и увидели это.

Метрах в тридцати от нас, на открытом пространстве между стен, стоял Зверь.

Я никогда не видел таких тварей. Даже в страшных сказках бабки Фёклы не было ничего подобного. Ростом с доброго медведя, но длинный, приземистый, на коротких, но мощных лапах. Шерсть — бурая, свалявшаяся, в тёмных подтёках. Морда — плоская, широкая, с огромной пастью, полной жёлтых клыков. И глаза. Глаза были маленькие, красные, и в них не было ни злобы, ни ярости — только голод. Бесконечный, ненасытный голод.

Он уже нашёл себе добычу.

Четверо. Они бежали вместе, сбившись в кучу, как бараны. Наверное, думали, что вместе легче. Глупые. Зверь не боится толпы.

Первого он достал лапой. Просто махнул, даже не глядя. Когти — чёрные, загнутые, длиной с мой палец — вспороли мальчишке живот от горла до паха. Тот даже закричать не успел. Только рот открыл, а оттуда вместо крика хлынула кровь — густая, тёмная, кипятком. Он упал, и внутренности его вывалились на песок, дымясь в холодном воздухе.

Второй попытался бежать. Зверь не погнался — просто прыгнул. Тяжёлая туша накрыла мальчишку, прижала к земле. Пасть сомкнулась на голове — хруст, как от раздавленного ореха, и голова исчезла. Тело ещё дёргалось, когда Зверь отшвырнул его в сторону и повернулся к остальным.

Третий и четвёртый замерли, прижавшись друг к другу. У одного, мелкого, цифра «15» на груди вся промокла от слёз. Он выл в голос, тонко, по-щенячьи. Второй, постарше, пытался отбиваться — кулаками, ногами, чем придётся.

Зверь не торопился. Он подошёл к ним медленно, смакуя. Потом ударил. Просто ткнул мордой, и мальчишка с цифрой отлетел к стене, сломанной куклой. Тело ударилось о камень, хрустнуло, сползло на песок, оставляя на стене мокрый кровавый след.

Остался только маленький, пятнадцатый.

Зверь смотрел на него. Мальчишка смотрел на Зверя. Руки его тряслись, ноги подкосились, он упал на колени и закрыл лицо ладонями. Наверное, думал, что так легче. Не видеть.

Зверь наклонился, взял его голову в пасть — аккуратно, почти нежно. И сжал.

Хруст был такой, что у меня подогнулись колени. Я видел, как между клыков брызнуло — красное, белое, серое. И как тело, обезглавленное, ещё стояло на коленях мгновение, прежде чем завалиться набок.

— Бежим, — голос 12-го вырвал меня из оцепенения. — Бежим, пока он жрёт!

— Он не жрёт, — сказал я вдруг. Сам не знаю, зачем. — Он просто убивает. Смотри.

Зверь действительно не ел. Он перешагнул через тела и двинулся дальше, туда, откуда доносились крики. Ему не нужна была еда. Ему нужна была смерть.

— Бежим! — 12-й рванул с места, увлекая нас за собой.

Мы побежали.

Четыре минуты. Пять. Шесть.

Мы бежали, не разбирая дороги, петляя между стен, спотыкаясь о камни. Где-то сзади опустился второй ряд стен — скрежет прокатился по арене, и я понял, что времени осталось всё меньше.

Трупы попадались на каждом шагу.

Вот мальчишка с цифрой «7» — он лежит ничком, и из спины у него торчит острый камень. Сам наткнулся, в панике, глупая смерть.

Вот двое — «4» и «11» — лежат в обнимку, точно братья. У одного горло разорвано так, что голова держится на одной коже. У второго грудь вспорота, и видно, как белеют рёбра в глубине раны.

Вот «19» — он сидит, прислонившись к стене, и смотрит на нас мёртвыми глазами. Руки его сложены на груди, как у покойника. Может, сам сел, когда понял, что не убежать. Может, его так оставили.

Кровь была везде. Она заливала песок, стекала по стенам, пахла железом и чем-то ещё, сладким, тошнотворным. Я наступил в лужу, и нога моя противно чвакнула, оставляя кровавый след.

3-го вырвало снова. Он уже не мог бежать — плёлся, держась за стену, белый как мел.

12-й оглянулся, выругался, подхватил его под руку.

— Держись, падаль. Осталось немного.

Я не знал, откуда он знает, сколько осталось. Но он знал. Он всё знал.

Скрежет.

Третий ряд стен ушёл вниз. Арена открылась полностью. Мы стояли в дальнем углу, прижимаясь к каменной ограде, и видели всё.

В центре арены, шагах в пятидесяти от нас, Зверь добивал последних.

Их оставалось четверо. Они бежали по открытому пространству, но Зверь был быстрее. Он настиг одного, сбил с ног, прижал лапой. Мальчишка бился, кричал, но пасть уже смыкалась на его голове.

Второй споткнулся, упал, попытался ползти. Зверь не обратил на него внимания — рванул за двумя другими. Те бежали, держась за руки, точно это могло им помочь. Зверь догнал, ударил сразу обоих — они разлетелись в разные стороны, как кегли.

Один остался лежать. Второй попытался встать, но нога его была сломана, и он только дёргался на песке, оставляя кровавые полосы.

Зверь вернулся к тому, что полз. Недолго думая, наступил ему на спину лапой. Хруст позвонков я услышал даже отсюда.

Потом добил сломанного.

Потом того, кто лежал без движения — на всякий случай, для верности.

— Сколько нас? — спросил я.

12-й огляделся.

— Мы трое. Вон тот, у стены, — он кивнул. Я увидел мальчишку с цифрой «6», прижавшегося к камням в другом конце арены. — Ещё двое, там, — он указал на противоположную сторону. — И там один. Шестеро. Шестеро осталось.

— Сколько времени? — спросил 3-й, заикаясь.

— Минута. Меньше.

Зверь повернул голову. Он нас заметил.

Он не побежал сразу. Он пошёл. Медленно, вразвалочку, как кот, который знает, что мышь никуда не денется. Кровь капала с его морды, оставляя на песке тёмный след.

— Бежим, — сказал 12-й. — В разные стороны.

Мы рванули.

Я бежал, не чувствуя ног. Воздух рвал лёгкие, сердце колотилось где-то в ушах, перед глазами плыли красные круги. Сзади слышался топот — это Зверь наконец побежал. Он был быстрее. Намного быстрее.

Я оглянулся на бегу и увидел.

Зверь мчался прямо на нас. На троих. Расстояние таяло с каждым мгновением. Ещё секунда — и он настигнет.

И тут 12-й сделал это.

Он резко остановился, развернулся и со всей силы ударил 3-го кулаком в солнечное сплетение. Тот охнул, сложился пополам и рухнул на песок.

— Ты что?! — закричал я.

12-й уже бежал дальше, в сторону. Зверь, увидев упавшую жертву, затормозил, развернулся и пошёл к 3-му.

— За что? — крикнул 3-й, глядя на него снизу вверх. В глазах его была такая боль, такая обида, что у меня сердце разорвалось бы, если бы было время. — За что?!

12-й не ответил. Он бежал.

А я понял.

Это был расчёт. Гнусный, циничный расчёт. Зверю всё равно, кого убивать. Главное — чтобы он убивал кого-то, пока не кончится время. И 12-й принёс 3-го в жертву, чтобы выиграть эти последние секунды.

Я рванул в другую сторону, подальше от них, подальше от этого ужаса. Сзади раздался крик — короткий, захлебнувшийся. Потом хруст. Потом тишина.

Я бежал, не оглядываясь.

Гонг.

Гул металла прокатился над ареной, и в то же мгновение из-под земли, из невидимых щелей, взметнулись решётки, отгораживая Зверя от нас. Он ударился в прутья мордой, зарычал, но решётки держали крепко.

Всё кончилось.

Я упал на колени и меня вырвало. Прямо на песок, на котором ещё не высохла кровь.

Их осталось четверо. Я, 12-й, 6-й и ещё один парнишка с цифрой «14», который выполз из какого-то угла, весь в чужой крови, но живой.

Нас вывели с арены тем же путём, каким привели. В подвале нас ждал толстяк. Он улыбался во весь рот, потирал жирные руки.

— Ну что, мальчики, — сказал он. — Поздравляю. Вы выжили. Шестнадцать золотых на четверых. По четыре каждому.

Он кинул на стол монеты. Я смотрел на них и не мог пошевелиться. Четыре золотых. Целое состояние. То, ради чего я сюда пришёл.

12-й спокойно взял свою долю, ссыпал в карман. Потом повернулся ко мне. Взгляд у него был пустой, равнодушный.

— Зачем? — спросил я. Голос мой прозвучал хрипло, чуть слышно.

— Что — зачем? — он усмехнулся.

— Зачем ты его... 3-го?

12-й пожал плечами.

— Мы бы все сдохли. Все четверо. А так — четверо выжило. Он умер, зато мы живы. Арифметика, парень.

— Это не арифметика, — сказал я. — Это...

Я не нашёл слова.

— Это жизнь, — закончил за меня 12-й. — Ты здесь новенький, я вижу. Не в первой, что ли? Ну так запомни: на арене каждый сам за себя. Он бы тоже не постеснялся, если б мог.

Я посмотрел на монеты в своей руке. Четыре золотых. Тяжёлые, жёлтые, с оттиснутым гербом. Цена крови. Цена жизни. Цена того, что я позволил этому случиться.

— Если бы не он, ты бы тоже сдох, — сказал 12-й, направляясь к выходу. — Так что не бери в голову. Радуйся, что живой.

Он ушёл. 6-й и 14-й тоже забрали монеты и ушли, не глядя друг на друга.

А я остался стоять, сжимая в руке золото, и смотрел на дверь, за которой скрылся 12-й.

Он был прав. Если бы не он, я бы умер. Он спас мне жизнь, принеся в жертву другого. И от этого правда была ещё горше.

Я вышел на улицу. Ночь стояла тёмная, безлунная. Где-то вдали лаяли собаки, пьяные голоса пели песни. Город жил своей жизнью, не зная и не желая знать о том, что произошло сегодня в подвалах.

Я сунул золотые в карман и пошёл прочь.

Четыре золотых.

Цена моей жизни.

Цена смерти того мальчишки с цифрой «3», который сидел рядом со мной в подвале и говорил: «Ты точно не уйдёшь отсюда живым».

Я ушёл. А он остался там, на песке, с размозжённой головой.

И ночь приняла меня в свои объятия, холодная и равнодушная, как та тварь на арене.