Пыль дорог

Книга первая. Пыль дорог

Глава 1. Первое воспоминание

Я не знаю, было ли у меня что-то до этого. Бывает ли что-то у человека до первого воспоминания? Должно быть, материнское тепло, темнота, в которой тепло и не страшно, первые слова на незнакомом, ставшем потом родным языке. Но у меня — пустота. Точно кто-то взял мокрую тряпку и стер всё с грифельной доски, оставив лишь серые разводы.

Мое первое воспоминание — это дорога.

Она бесконечна. Она пыльная, серая, изрытая колесами телег и копытами, но сейчас — пустая. Низкое, тяжелое небо давит на плечи, хотя плечи эти так малы, что, кажется, и давить-то не на что. Ноги мои босы, и я смотрю на них, когда идти становится совсем невмоготу. Они тонут в пыли, становятся такими же серыми, как и всё вокруг, и кажется, что это не я иду, а просто две пыльные колонны переставляют себя вперед и вперед по инерции.

Язык во рту распух и стал шершавым, как терка. В голове — гул, похожий на тот, что бывает, если приложить ухо к большой пустой ракушке. Я не помню, откуда я шел. Я не помню, зачем я шел. Я просто шел, потому что если остановлюсь — упаду, а если упаду — уже не встану.

Перед глазами всё плыло, когда я увидел их. Сначала — просто темные пятна на сером фоне, потом они сложились в избы. Деревня. Маленькая, кривая, с соломенными крышами, которые казались взлохмаченными, как головы нищих.

Я ступил на траву, и это было странное ощущение — мягкое, непривычное после жесткой пыли. Я побрел между домами, как слепой щенок, тыкаясь в стены. Людей не было видно, лишь где-то лаяла собака да скрипел журавль колодца.

— Эй! — Голос ударил по ушам, заставив вздрогнуть. Я обернулся.

Передо мной стоял мужик. Широкий в кости, но худой, с темным от загара и грязи лицом и руками, которые, казались сделанными из корней деревьев — такие же узловатые и сильные. Одет он был в рваную рубаху и порты, подвязанные веревкой.

Он смотрел на меня с недоумением, но без злобы. Просто смотрел на странную находку — ребенка, возникшего из ниоткуда посреди дороги.

— Ты чей? — спросил он. Голос у него был низкий, грубый, но в нем слышалась скорее усталость, чем угроза. — Откуда бредешь? Немтырь, что ли?

Звуки, которые он издавал, были для меня пустым набором шорохов и мычания. Я смотрел на его шевелящиеся губы и чувствовал, как стена непонимания становится почти осязаемой, толстой и холодной, как речной лед весной.

Я открыл рот, чтобы ответить, и выдавил из себя хрип. Просто хрип. В горле заскрежетало, как по стеклу. Я не знал этих слов. Я вообще не был уверен, знаю ли я какие-то слова.

Мужик нахмурился, почесал затылок. Он сказал еще что-то, уже громче, словно надеясь, что если крикнуть, меня это прошибет. Потом, видимо, потеряв терпение, шагнул ко мне и взял за подбородок, задрав мою голову вверх. Заглянул в глаза.

— Тощий-то как… — пробормотал он уже тише. — Голодный? Эй, ты есть хочешь?

Я не понимал слов. Но в тот момент, когда он произнес это, мир вокруг меня качнулся. Черные тени выросли из-под земли, заполнили глаза, и я почувствовал, как ноги мои подломились в коленях, точно из них выдернули все кости. Я не упал — я просто стек на землю, как пустой мешок.

Последнее, что я помню перед провалом — это испуганное лицо мужика, склонившееся надо мной, и его руки, которые подхватили меня прежде, чем я ударился лицом о придорожную пыль.

Очнулся я не сразу. Сначала была темнота, теплая и густая, как парное молоко. Потом в темноту начали просачиваться звуки: треск огня, чье-то тяжелое дыхание, далекий плач ребенка. Открывать глаза не хотелось. Тело было ватным, невесомым и одновременно невероятно тяжелым. Но запах… запах заставил меня очнуться окончательно. Это был запах хлеба. Ржаного, грубого, но такого живого, что у меня свело скулы.

Я открыл глаза. Лежал я на чем-то жестком и пахнущем овчиной, укрытый рваным армяком. Вокруг был полумрак, лишь печной огонь освещал углы небольшой, до невозможности тесной избы.

Мужик, тот самый, сидел за грубо сколоченным столом и смотрел на меня. Взгляд у него был усталый и затравленный.

— Очухался, — сказал он без особой радости. В руках у него была краюха хлеба. Черная, подгоревшая с одного боку, но самая прекрасная вещь на свете.

Я сел, привалившись спиной к стене. Голова закружилась, но я не сводил глаз с хлеба.

Мужик понял. Он отломил кусок и, глядя на меня, как на дикого зверька, медленно поднес его ко рту. Откусил сам. Прожевал. Потом отломил еще один маленький кусочек и протянул мне на ладони.

— Еда, — сказал он медленно и громко, ткнув пальцем в хлеб, потом себе в рот. — Е-да. Понимаешь? На, ешь.

Я протянул руку. Пальцы мои дрожали. Я схватил кусок и запихнул его в рот целиком. Вкус был такой, что слезы брызнули из глаз. Грубый, кисловатый, с примесью мякины, но для меня это было вкусом жизни. Я жевал, давясь и торопясь, боясь, что сейчас этот кусок отнимут.

— Савелий! — Женский голос, визгливый и злой, ударил по ушам. Я вздрогнул и вжался в стену.

В горницу из-за занавески выскочила баба. Худая, простоволосая, с красными от недосыпу и, как мне показалось, от слез глазами. За ее юбку цеплялись двое чумазых ребятишек, а на руках она держала третьего, который надрывался от плача.

— Ты что ж это удумал, Савелий! — зашипела она, косясь на меня с такой ненавистью, что мне стало холодно, несмотря на жар от печи. — У самого ртов четверо, жрать нечего, последнюю картошку по пальцам считаем, а он подкидыша в дом тащит! Своих бы выкормить, а он!..

— Молчи, Дарья, — глухо ответил мужик, которого, выходит, звали Савелий. — Не видишь, человек помирал. Не псу же под забором кидать.

— А нам теперь что — всем под забор? — баба уже не шипела, а выла в голос, укачивая орущего младенца. — Чем кормить-то его, Савелий? Воздухом? Ты пойди, погляди в закромах — мыши с голоду повесились! А он…

Дальше я не слушал. Вернее, я не мог слушать, потому что для меня это был просто шум. Но я видел. Видел ее злые, полные отчаяния глаза, видел, как Савелий ссутулился еще сильнее под этим градом упреков, видел голодные мордашки детей, таращившихся на меня из-за материнской юбки. Я был лишним. Я был камнем, который бросили в тощую, и без того переполненную до краев, лодку их жизни.

Савелий молчал, пока жена не выдохлась. Потом тяжело поднялся из-за стола, надел рваный зипун.

— Пойду к старосте, — сказал он, не глядя на нее. — Может, рассудит. Или на мельницу к Игнату зайду. У него башка варит.

Он вышел, хлопнув дверью. А я остался лежать, сжимая в руке корку, и смотрел, как баба Дарья, успокаивая ребенка, с ужасом и злобой смотрит на меня. Я стал для нее не человеком, а бедой.

Савелий шел по деревне, пиная носком разбитого сапога комья грязи. На душе скребли кошки. Дарья, конечно, права. Куда им еще один рот? Свои-то вон пузатые от голодухи, а не от сытости. Но как иначе? Не добивать же мальца. Не волчонок ведь.

У пруда, возле мельницы, он увидел Игната. Мельник был мужик кряжистый, с седой бородой лопатой и тяжелым взглядом. Чинил порванную сеть, сидя на перевернутой лодке.

— Здорово, Игнат, — Савелий присел рядом на корточки, помолчал, собираясь с мыслями.

Игнат глянул исподлобья, кивнул. Сын у него, Митяй, года три как на войне сгинул. С тех пор мельник стал молчалив и суров, словно сама земля.

— Слушай, Игнат… — начал Савелий, теребя в руках травинку. — Беда у меня. Нашел я мальчонку на дороге. Чумазого, тощего, языка не знает, откуда — не ведает. Помешанный, что ли? Принес домой. Дарья вон ревет, последними словами клянет. Куда его девать? К старосте идти? А староста что — в батраки к себе возьмет? У него своих полон двор.

Он замолчал, ожидая ответа.

Игнат отложил сеть. Долго смотрел куда-то вдаль, на темнеющий лес за околицей. Потом перевел взгляд на Савелия, и в глазах у него была такая глухая, застарелая тоска, что Савелию стало не по себе.

— Сын, говоришь? — спросил Игнат хрипло. — На дороге нашел?

— Ну.

— А моего… Моего Митьку с дороги принесли. Только доской.

Он снова замолчал. Савелий понял, о чем думает мельник. Сердце у него сжалось.

— Так я ж не о том, Игнат… — начал было он.

— А ты приведи его, — перебил его мельник. — Покажи.

Савелий поднял глаза. В голове у него мелькнула робкая, почти безумная мысль. Неужели?..

— Приведи, говорю, — повторил Игнат, и голос его дрогнул. — Погляжу.

Небо над деревней тем временем затянуло совсем. Пахло дождем и той особой, щемящей грустью, которая всегда приходит в эти края перед осенью, когда надежд на хороший урожай уже нет, а впереди — только долгая, холодная зима.

Глава 2. Чужой огонь

Савелий пришел за мной на следующее утро. Дарья к тому времени словно выдохлась — не ругалась, только смотрела с каменным лицом и гремела ухватами у печи громче обычного. Меня она старалась не замечать, точно пустое место, и это было даже лучше, чем если бы плевалась.

Савелий кивнул мне на дверь и поманил пальцем. Я понял. Встал. Ноги еще дрожали, но голод уже не выкручивал внутренности так люто — вечером мне перепало еще две ложки пустых щей, и желудок теперь только ныл, напоминая о себе тупой болью.

Мы вышли на улицу. Деревня встретила нас сырым утренним туманом и запахом навоза. Савелий шел быстро, не оглядываясь, и я плелся за ним, босыми ногами шлепая по холодной росе. Люди на нас поглядывали, но не окликали. Чужой ребенок за чужим мужиком — кому какое дело в этих краях, где каждый думает только о том, как дотянуть до весны?

Мельница стояла на отшибе, у пруда. Она не работала — колесо замерло, и с него свисали зеленые космы тины, точно борода утопленника. Рядом — изба, покрепче савельевской, с резным коньком на крыше, но и она глядела сиротливо. Ставни закрыты, двор пуст.

Савелий постучал. Долго никто не открывал. Потом засов лязгнул, и на пороге появился тот самый мужик, с которым он говорил вчера. Мельник.

Он окинул меня взглядом. Взгляд у него был тяжелый, как жернов, и какой-то пустой одновременно. Словно он смотрит сквозь тебя, куда-то далеко, где уже ничего нет.

— Этот? — спросил он глухо.

— Он самый, Игнат, — Савелий слегка подтолкнул меня в спину. Я шагнул вперед и замер.

Игнат долго молчал. Потом повернулся и бросил через плечо:

— Заходите.

Внутри у мельника было чище, чем у Савелия, но бедность чувствовалась и здесь. Добротный стол, лавки, образа в углу. В печи потрескивало полено. Из-за печи вышла старуха — маленькая, сгорбленная, в темном платке. Она посмотрела на меня выцветшими глазами, всплеснула руками, но ничего не сказала. Только вздохнула, как вздыхают над могилой.

— Садись, Савелий, — Игнат указал на лавку. Сам сел напротив. Жена его — Агафьей, как потом оказалось, — осталась стоять у печи, сложив руки под фартуком.

Я стоял посреди избы, не зная, куда деваться. Чувствовал себя нашкодившим щенком, которого привели показывать новому хозяину.

— Работать умеешь? — вдруг спросил меня Игнат. Спросил громко, раздельно, будто я мог понять.

Я не понял. Только смотрел на него.

Игнат усмехнулся горько, покачал головой.

— То-то. Ни уха, ни рыла. — Он перевел взгляд на Савелия. — Немой, что ли? Или придурок?

— Не знаю, Игнат. Может, от страха. Может, от голодухи. Языка не понимает — это точно. Чужеземец, видать. Из каких-то захудалых, что ли? Говорят, за Лесным хребтом люди по-другому бают.

Игнат потер лицо ладонью. Рука у него была широкая, в мозолях, но пальцы дрожали мелкой дрожью — старость или болезнь.

— Оставлю, — сказал он вдруг. Просто и буднично, как о цене на муку. — В хозяйстве руки нужны. Воды натаскать, дров наколоть, за скотиной прибрать. А не выучится — выгоню. Понял?

Последние слова он опять адресовал мне. Я вздрогнул, услышав резкость, но не двинулся с места.

Савелий облегченно вздохнул, встал.

— Спасибо, Игнат. Век не забуду. Дарья моя… она баба ничего, но голод — он не тетка. Своих трое, сам знаешь…

— Знаю, — оборвал его мельник. — Ступай.

Савелий подошел ко мне, хотел что-то сказать, но только махнул рукой. Потом вышел, и дверь за ним закрылась с тяжелым стуком.

Я остался один среди чужих людей.

Первые дни были как в тумане. Агафья, жена мельника, оказалась не злой, но молчаливой. Она кормила меня — правда, скудно, но кормила. Каша на воде, ломоть хлеба, изредка — пустые щи. Показывала пальцем на вещи и медленно, с расстановкой, называла их.

— Хлеб, — говорила она, тыча коркой мне в лицо. — Хлеб. Запомнил?

Я кивал, и она протягивала мне кусок.

— Вода. Вода.

— Во-да, — пытался повторить я. Получалось хрипло, картаво. Но она почему-то кивала и даже улыбалась краешком губ.

Игнат в эти дни почти не разговаривал со мной. Только смотрел. Пристально, изучающе, будто пытался разглядеть во мне что-то, чего не было. Или кого-то, кого уже нет.

А по ночам он зажигал лампу.

Я просыпался оттого, что свет бил в глаза сквозь щели в ставнях. Сначала думал — пожар. Потом привык. Мельник выходил во двор с жестяным фонарем, в котором чадил масляный фитилек, и вешал его на высокий шест у ворот. Лампа горела всю ночь до рассвета, мигая желтым глазом в темноте.

Однажды я не выдержал. Вышел следом. Ноги мои уже окрепли, и я ступал тихо, как кот. Игнат стоял у шеста, подняв голову, и смотрел на огонь. В лицо ему я боялся заглянуть, но видел со спины, как вздрагивают широкие плечи.

Я кашлянул. Он обернулся резко, зло, но, увидев меня, злость погасла. Осталась только усталость.

— Чего не спишь? — спросил он. Голос сел почти в шепот.

Я молчал. Словарный запас мой тогда состоял из десяти слов: хлеб, вода, печь, дрова, спи, ешь, Игнат, Агафья, да и нет.

Но я ткнул пальцем в лампу.

Игнат проследил за моим пальцем и долго молчал. Потом сел прямо на землю, у ноги, на которой болтался фонарь, и посадил меня рядом.

— Сына жду, — сказал он тихо. — Митьку. По привычке. Хотя знаю, что не придет.

Я не понял половины. Но слово «сын» я уже знал. Агафья показывала на икону в углу и говорила: «Сын. Сын был. Нет сына».

— На войне он, — продолжал Игнат, глядя в огонь. — За короля нашего пошел. За Гостомысла Третьего, чтоб ему пусто было. Воевать с соседями — это у них, у князей да баронов, забава, а кровь — наша, мужицкая.

Я сидел, прижав колени к груди, и слушал. Голос его лился тяжело, как переполненная река, и мне казалось, что я понимаю не слова, а саму боль, которая из этих слов сочилась.

— Обещали, что за веру и короля… А какая вера в этой резне? Бог давно отвернулся от этого мира, — Игнат сплюнул в траву. — И магия ушла. Раньше-то, сказывают, умели люди. Могли огонь с неба свести, могли раны залечить словом. А теперь… Теперь только мечом да топором. И детей наших режут, как скот.

Он замолчал. Я смотрел на лампу. На огонь, который горел зря, в пустоту, для того, кого нет.

— Ты не похож на него, — вдруг сказал Игнат, покосившись на меня. — Митька светлый был, кудрявый, веселый. А ты чернявый, дикий, как волчонок. И молчишь всё. Но все одно — живая душа.

Он тяжело поднялся, взял фонарь с шеста и, к моему удивлению, повесил его на гвоздь у двери, ниже. Так, чтобы свет падал на порог.

— Спи, — бросил он мне. — Завтра работать будешь. Раз живешь здесь — отрабатывать должен.

С тех пор лампа горела каждую ночь. Я привык к ней, как привыкают к собачьему вою или скрипу половиц. И каждый раз, просыпаясь, я видел свет и вспоминал, что где-то во тьме есть огонь, который ждет. Ждет того, кто никогда не вернется.

Имя мне дали через неделю.

Игнат долго ломал голову. Агафья предлагала назвать Петром, в честь ее деда. Игнат морщился — не нравилось. Однажды он сидел на завалинке, чинил упряжь, а я возился рядом, собирал щепки. Вдруг он поднял голову и уставился на меня.

— Глаза у тебя, — сказал он задумчиво. — Светлые. Не наши. Словно выцветшие на солнце. Или вымороженные. Как у тех, кто с севера приходит. Там, говорят, народ есть — весь светлоглазый.

Он помолчал, повертел в руках шило.

— Знаешь, как на северном наречии «свет» будет? — спросил он вдруг. — Сварог. Язычники они, старых богов чтят. Но красиво. Сварог — это свет, небо. А у нас по-простому… Светом бы тебя назвать. Свет. Коротко и ясно.

— Свет, — повторила Агафья, выходя из избы с корытом. — И то верно. Чужой свет в нашем темном царстве. — Она вздохнула. — Пусть будет Свет. Светом крестить не будут, а для жизни сгодится.

Так я стал Светом.

Свет.

Я повторял это слово про себя, ложась спать. Свет. Свет. Света. Оно было теплым, оно было моим. И в ту ночь, когда я впервые уснул, зная свое имя, лампа на дворе горела особенно ярко. И мне показалось на миг, что она ждет не только Митьку. Она ждет и меня тоже. Ждет, чтобы я не заблудился во тьме.

Глава 3. Лесная девочка

Деревня наша стояла на отшибе баронства фон Рутгара. Сам барон — сухой, длинный, как жердь, мужчина с вечно поджатыми губами — появлялся в этих краях редко, только когда собирал оброк или забирал мужиков на очередную войну. Замок его, сложенный из серого камня, громоздился на холме в двух верстах от мельницы, и оттуда, как говорили, было видно всё баронство до самого горизонта.

Замок я видел редко — только когда поднимался на дальние покосы. Он всегда казался мне чужим, враждебным, точно каменный зверь, припавший к земле перед прыжком. И люди оттуда были такие же — чужие.

А обижали меня часто.

Сначала просто дразнили. Собиралась ватага деревенских ребятишек, и начиналось:

— Свет! Свет! А где твой батюшка? А где твоя матушка? Нету! Потому что ты подзаборный! Чужеземец поганый! Свет-свет, язык как ветошь!

Я молчал. Я уже научился понимать их речь, но говорить всё ещё стеснялся. Слова вставали в горле колом, выходили коряво, с чужим, непривычным для здешнего уха выговором. И чем больше я молчал, тем злее становились они.

Особенно усердствовал Ратмир.

Ратмир был сыном десятника баронской стражи — мужика здоровенного, жестокого, который за малейшую провинность порол мужиков плетьми. Сам Ратмир пошёл в отца: широкий в кости, мордатый, с кулаками, похожими на маленькие кузнечные молоты. Он был года на три старше меня, но сильнее — раза в три.

— Эй, чучело! — орал он, завидев меня на улице. — Сколько будет дважды два?

Я молчал. Я знал, что дважды два — четыре, Агафья учила меня считать, когда мешки с мукой взвешивали. Но если отвечу — он начнёт выкручивать уши и требовать, чтоб я говорил ещё, и будет ржать над каждым моим словом.

— Язык проглотил? — Ратмир подходил ближе, и его прихвостни — двое тощих пареньков с куриными мозгами — заходили с боков. — А ну скажи: «хлеб». Скажи, кому говорю!

Я говорил. Потому что если не скажешь — ударит сразу. А если скажешь — ударит после того, как насмеётся.

— Хле-еб, — тянул я, и они валились наземь от хохота.

— Слышали? Слышали? Хле-еб! Как есть немтырь! Может, ты из псов? Гавкни!

Я терпел. Я научился терпеть ещё в те первые дни, когда Савелий привёл меня к Игнату. Терпеть — это было единственное, что я умел хорошо. Может, потому что внутри у меня была такая пустота, что туда можно было складывать любую боль, и она там просто терялась, как камешек, брошенный в глубокий колодец.

Я терпел и работал.

Работа стала моим спасением. Чем больше я уставал, тем меньше думал. Мельница, двор, огород — я хватался за всё. Игнат кряхтел, но не останавливал — сам был работяга. А Агафья только вздыхала, глядя, как я таскаю воду, колю дрова, чищу хлев.

— Надорвёшься, малый, — говорила она. — Погодь, успеешь ещё.

Но я не мог ждать. Работа гнала мысли прочь.

А потом случилась бабка Фёкла.

Фёкла была деревенская знахарка — старуха древняя, как сам этот лес, с лицом, похожим на печёное яблоко, и руками, которые пахли травами так сильно, что этот запах не выветривался из её избушки даже зимой. Жила она на отшибе, у самого леса, и деревенские её боялись. Поговаривали, что она колдует. Что умеет то, что давно забыто. Что в ней кровь не наша — старая, языческая.

Я зашёл к ней случайно. Игнат послал отнести мешочек муки — бабка Фёкла мельницу нашу уважала, говорила, что у Игната жернова добрые, не жгут зерно. Я постучал, вошёл и замер.

В избе у неё было тесно от висящих пучков трав, от склянок с тёмными настоями, от каких-то корешков, разложенных на полатях. Сама Фёкла сидела у печи и смотрела на меня так, будто видела насквозь.

— А-а, — сказала она скрипуче. — Подкидыш. Свет, стало быть. Ну, клади муку на лавку.

Я положил. Хотел уйти, но она остановила:

— Погодь. Вижу, руки у тебя не заняты. Помоги-ка мне, Свет. В лесу вона траву надобно собрать, пока роса не сошла. А ноги мои уж не те.

Так я и стал к ней ходить.

Сначала просто помогал по хозяйству: воды натаскать, дров нарубить, траву нужную найти. Потом Фёкла начала учить меня различать растения. Показывала сухие пучки, называла, объясняла, от чего какая хворь.

— Вот это — полынь, — говорила она, тыча скрюченным пальцем. — От живота помогает. А это — зверобой, от хвори всякой. А это — белена. Запомни: белену не трожь. Белена — смерть. Или безумие.

Я запоминал. Мне нравилось у Фёклы. Здесь было тихо, пахло лесом и сушёным разнотравьем, и старуха не гнала меня, не смеялась над моей речью. Она вообще редко говорила. Только смотрела своими выцветшими глазами и иногда вздыхала.

— Чудится мне, — сказала она однажды, — что не зря ты к людям прибился. И не зря у Игната живёшь. Может, для того огонь его по ночам горит, чтоб ты с пути не сбился.

Я не понял тогда. Только потом вспомнил эти слова.

В тот день Фёкла послала меня в лес за корнем валерианы. Сказала, что у старосты животы у детей прихватило, надо отвар варить, а корень весь вышел.

Лес за деревней начинался сразу — тёмный, густой, с вековыми елями, что роняли иголки на землю так густо, что под ними ничего не росло, кроме мха. Я любил лес. Здесь меня никто не дразнил, здесь я был сам себе хозяин. Звери не смеются над чужим выговором.

Я нашёл валериану в низине, у старого ручья. Уже начал выкапывать корни, когда услышал плач.

Сначала я подумал — зверёк попал в капкан. В наших лесах ставили силки на зайцев, и частенько попадались лисы или даже барсуки. Я пошёл на звук.

Плач становился громче. И вдруг я понял: это не зверь. Это человек. Ребёнок.

Я раздвинул ветки и увидел её.

Она сидела на поваленном дереве, сжавшись в комок, и плакала навзрыд, уткнувшись лицом в колени. Платье на ней было не наше — из тонкой ткани, с кружевами, но всё перепачкано лесной грязью, а волосы, светлые, как спелая рожь, растрепались и висели сосульками.

Я кашлянул. Она вскинула голову и закричала от испуга.

— Не бойся! — вырвалось у меня. Получилось глухо, картаво. — Я не злой.

Она смотрела на меня огромными глазами, мокрыми от слёз. Глаза были синие, чистые, как небо после дождя. Таких я не видел никогда.

— Ты кто? — спросила она дрожащим голосом. — Ты из людей? Ты не леший?

Я чуть не рассмеялся. Чудно́: она меня боится, хотя я тощий, грязный, в рваной рубахе, а она — как картинка из церковной книги.

— Люди, — сказал я. — Я Свет. А ты кто?

Она всхлипнула, вытерла нос рукавом (совсем по-детски, несмотря на нарядное платье) и ответила:

— Я Элиан. Я... я гулять пошла. А обратно дорогу не найду. Там забор высокий, а я в дыру пролезла, а назад не могу, дыра маленькая... — и снова разревелась.

Тут до меня дошло. Забор. Высокий забор. В баронстве только одно место огорожено таким забором, что в дыру не пролезешь обратно. Замок.

— Ты... — я запнулся, подбирая слово. — Ты дочка барона?

Она кивнула, шмыгая носом.

Я растерялся. Баронская дочь в лесу, одна, в соплях и грязи, и ревёт, как простая деревенская девчонка. Такого не бывает. Такие, как она, должны сидеть в высоких башнях и в окно глядеть, а не по лесам шастать.

— Ты говорить как-то... странно говоришь, — вдруг сказала она, перестав плакать и с любопытством уставившись на меня. — Ты не здешний?

Обида кольнула под ребро. Опять про речь. Даже эта, напуганная, и та заметила.

— Я тут живу, — ответил я коротко. — У мельника. Работаю.

— У мельника? — она сморщила носик. — А это кто? Муку мелет, да? А почему ты так говоришь? Ты заика? Или у тебя язык неправильный?

Я промолчал. Повернулся и пошёл прочь.

— Эй! — закричала она. — Ты куда? Не уходи! Я боюсь!

Я остановился. Вздохнул. Вернулся.

— Пошли, — сказал я. — Провожу. Замок знаю. Вон туда, через овраг.

Элиан вскочила, подобрала подол и послушно зашагала за мной, как привязанная. Некоторое время шли молча. Потом она снова заговорила:

— А ты на меня не сердись. Я не со зла. Просто интересно. Я никогда не видела... таких. Ты из чужих земель, да?

— Не знаю, — буркнул я. — Не помню.

— Как это — не помнишь?

Я пожал плечами. Не хотелось рассказывать про дорогу, про пыль, про то, как я появился из ниоткуда. Это было моё, личное, не для барышень в кружевах.

— Ты, наверное, сирота, — вздохнула она. — У меня тоже мамы нет. Умерла. Два года назад.

Я покосился на неё. Говорила она просто, без жалости к себе, просто сообщала факт. И в этот момент она перестала быть для меня «баронской дочкой». Стала просто девочкой, у которой нет матери.

— У меня тоже, — сказал я тихо. — Нет никого.

Она остановилась и посмотрела на меня по-новому. Взгляд у неё был острый, но не злой. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли видеть больше, чем другие.

— Значит, мы одинаковые, — сказала она просто. — Только ты в деревне живёшь, а я в замке. А так — одинаковые. У обоих никого.

Я не знал, что ответить. Никто никогда не говорил со мной так. Как с равным.

— Спасибо, что проводил, — добавила она, когда мы вышли к опушке, откуда уже видна была стена замка и ворота. — А ты приходи ещё. В лес. Я иногда гуляю. Только никому не говори, ладно? Мне нельзя одной, но я всё равно хожу. Нянька старая, не углядит.

Она улыбнулась мне — светло, открыто, будто мы были давними друзьями. И убежала, мелькая светлым платьем между стволов.

А я стоял и смотрел ей вслед, и в груди у меня что-то странно щемило. Не больно. А так... тепло, что ли. Будто маленький огонёк зажёгся там, где до этого была только пустота.

Вечером я пришёл к бабке Фёкле с пустыми руками. Валериану так и не выкопал.

— Что ж ты, Свет? — спросила она, глядя на меня пристально. — Заблудился, что ли?

— Нет, — ответил я. — Девочку встретил. Баронскую. Провожал.

Фёкла долго молчала, помешивая варево в горшке. Потом сказала, не оборачиваясь:

— Баронскую, говоришь? Элиан, поди?

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— А я много чего знаю, — усмехнулась старуха. — Про неё особенно. Мать у неё, покойная баронесса, ко мне хаживала. Травы просила. От хвори женской. Да не помогло. А девочка та... — она покачала головой. — Непростая девочка. Не по времени разумная. И глаза у неё... пустые. Как у той, кто много видит, да сказать не может.

Я не понял тогда, что она имела в виду. Только позже, много позже, я вспомнил эти слова.

А пока я просто сидел в тёплой избе, слушал, как потрескивают дрова, и думал о синих глазах и светлых волосах. И о том, что в этом мире, где все надо мной смеются, нашёлся кто-то, кто назвал меня одинаковым.

Это было странное чувство.

И немного страшное.