Новый мир, часть 8

Виктор очнулся медленно. Воздух был тяжёлым, пахнул гарью, пылью и чем-то жутко знакомым — электрической гарью от расплавленных цепей. Он был весь засыпан мусором — картон, железо, куски бетона, пластиковые панели, какая-то выброшенная одежда. Не было видно неба, только мрак между зданиями. Где-то рядом шумела вода из сломанной трубы, вдалеке доносились приглушённые голоса — корейский. Его искали.

С усилием он отодвинул железный лист, что частично накрывал его, и медленно приподнялся. Голова гудела, системы стабилизации ещё не полностью пришли в себя. Он приложил руку к уху:

— Тимофей, приём. Это Харон. Ты где?

Ответ пришёл с задержкой, но голос был чёткий, хоть и с помехами:

— Живой, мать его... Я двигаюсь к верху Рюгёна. Настоящего. С этого чёртового... Пэкхо-тхап - Башни Белого Тигра - по нам стреляли. Не знаю, что это было, но тебя рубануло. Я прикрою тебя сверху. Двигайся осторожно, весь город на ногах.

Виктор активировал внутренний сканер. Множество красных пятен — сигнатуры врагов — были вокруг. Он находился в переулке между двумя домами, напротив того самого перекрёстка, где упал. Орудия противника были замаскированы, сам выстрел… что-то новое. Возможно, оружие, созданное под конкретную задачу. Или хуже.

— Принято, — прошептал он в рацию. — Не стреляй по моей метке. Буду двигаться внутри зданий.

Он осмотрел себя. Обшивка груди немного деформирована, левый протез слегка перегружен, но в целом — всё функционирует. Аккумуляторы работают, кровоснабжение биологических участков стабильное, зрение и импланты частично восстановлены. Он сжал кулаки, проверяя мускулатуру, и достал пистолет из внутреннего кобура на бедре.

Шум шагов рядом заставил его моментально прижаться к стене. Пятеро. Язык — корейский, грубый, разговорный. Один, похоже, смеялся. Другой что-то щёлкнул — возможно, автоматический сканер. Виктор не стал рисковать.

Он быстро оценил здания: старые квартиры советского типа, первые этажи замурованы плитами и железом, но одна из дверей выглядела относительно целой — проржавевший замок, полузакрытая, немного приоткрытая внутрь. Он подошёл к ней на цыпочках и, не издавая ни звука, толкнул.

Скрип.

Он вжался в проём и закрыл за собой. Полутемно. Запах плесени и давно затхлого воздуха. Внутри — лестница, ведущая вверх. Старая, кривая, с выбитым перилами и облупленной краской на стенах. Где-то наверху скрипнула балка — возможно, крыша провалилась, возможно, кто-то уже там.

Виктор медленно поднял пистолет, включил усиление оптики и начал подниматься.

— Тимофей, я вхожу в дом. Буду двигаться через квартиры к южному выходу. Увидишь движение у Пэкхо-тхап - свистни.

Тот не сразу ответил, но голос был решительным:

— Понял тебя, Харон. Постараюсь не пропустить.

Виктор продолжил подниматься по тёмной лестнице, вглядываясь в грязные пятна на стенах, в отблески света от улицы, пробивающиеся сквозь разбитые окна. Сквозняк ударил в оконную раму, и где-то в комнате позади глухо грохнуло. Виктор моментально развернулся, пистолет поднят, палец на спусковом. От стены отскочила пластиковая бутылка, катнувшись по полу с мёртвым шорохом. Он сделал шаг вперёд — и замер.

На фоне потемневшего окна, чуть раскачиваясь на верёвке, висел труп. Мужчина, кореец, средних лет. Сухое тело, глаза выдавлены, язык опухший. Верёвка прорезала кожу на шее до мяса. Руки болтались бессильно, пальцы полусогнуты. Сильный запах разложения тут же заполнил лёгкие. Смерть была не свежей — дню на третий, не меньше.

— Нихера себе, — пробормотал Виктор, чуть морщась.

Он медленно спрятал пистолет в кобуру и осмотрел себя. Боезапас — неутешительный. Одна обойма. Пятнадцать патронов. Достаточно для короткого боя, но недостаточно, если придётся штурмовать здание или пробиваться.

Выдвинул наноклинок из предплечья — с едва слышным звуком прямоугольное лезвие вышло вперёд. Чирк — и верёвка распалась, труп с глухим ударом упал на пол, в пыль. Виктор присел рядом, сдёрнул верёвку и быстро намотал её. Она была крепкой — армированная нить. Прочная, точно выдержит вес.

— Харон, — пробормотал он в микрофон, — у нас тут висельник. Верёвку снял. Уже неплохо.

Ответ Тимофея пришёл с лёгкой ухмылкой в голосе:

— Найдёшь лезвие - станешь киборгом-ниндзя.

Виктор фыркнул:

— Серьёзный опыт, да?

Пауза. А затем коротко и глухо:

— Многолетний.

Виктор встал, прошёл на кухню квартиры. Старые ящики, облезлые фасады, кое-где облупленная краска. Он открыл первый — пусто. Второй — только какие-то обломки посуды и скобы. Третий — клац. Пара ножей.

Один был обычный кухонный — зазубренный, с поломанной рукояткой. Второй — короткий разделочный, острый, с тяжёлой, чуть загнутой рукоятью. Виктор выбрал его. Примотал к концу верёвки. Проверил: хорошо сидит, баланс в целом сойдёт. Импровизированное шэнбяо — тяжёлое, острое, почти бесшумное в полёте.

Он покрутил верёвку, пробуя размах. Плавно, уверенно. На ближней дистанции — убойно.

— Протестировано, — шепнул он себе под нос. — Пойдёт.

Затем вернулся к мёртвому корейцу, присел на корточки. Осмотрел одежду — карманы, подклад. Ключей нет. Бумаг нет. Ни бейджа, ни знаков отличия. Даже ботинки — разные по износу. Кто-то его уже обобрал, или он сам был никем. Может, местный беженец. Или…

— Тимофей, — передал он в эфир, — похоже, мы не первые, кто прошёл через эту квартиру. Тут всё подчистили.

Тимофей ответил коротко:

— Осторожно. С севера по Пэкхо-тхап что-то движется. Пятно большое. Похоже на броню или артиллерию. Тебе лучше уходить внутрь квартала.

Виктор поднялся, расправил плечи. Металлическая ткань куртки чуть блеснула в тусклом свете, а на предплечье снова выдвинулся клинок. Он провёл им по воздухе, проверяя направление.

— Принято.

Виктор спрыгнул с балкона с отточенной грацией — приземление мягкое, сгруппированное, даже асфальт под ботинками едва вздрогнул. Он быстро осмотрелся: старый дворик, бетон облез, окна зданий тёмные, где-то покосившаяся вывеска с иероглифами. Город был мёртв.

Он поднялся, прикрыв лицо капюшоном, проверил пистолет, импровизированный шэнбяо закинул через плечо, аккуратно закрепив у бедра, как запасное оружие. Сканер пока молчал — ни всплесков активности, ни движения, ни радиоперехватов. Лишь пульсация ритма собственного сердца — точная, отмеренная, как тиканье таймера на гранате.

— Тимофей, — произнёс негромко, касаясь гарнитуры, — спрыгнул. Находжусь во дворе. Напротив - здание китайского посольства. Двигаюсь южнее, по реке.

— Принято. — Голос Тимофея был на удивление бодрым. — Тут сверху всё чисто. Если кого и встретишь - передай от меня привет.

— У тебя всегда такие тёплые приветы? — сдержанно хмыкнул Виктор, уже пробираясь к воротам, ведущим на следующую улицу.

— Только для тех, кто заслужил. А то за столько лет и забыл, как оно - благодарить.

Виктор пересёк проулок, вышел на боковую улицу, укутанную лёгкой пылью и вечерними тенями. С правой стороны — высокий забор посольства, изнутри ни звука. У здания потрескавшиеся плиты, отвалилась пара камер. Возможно, внутри кто-то и есть, но свет не выдаёт. С левой — плотные жилые дома. Не высотки — скорее, старые блочные дома, плотно утрамбованные между двумя переулками. Он держался ближе к стенам, двигался быстро, но не спеша — как призрак с металлом под кожей.

По пути заметил парочку оставленных машин: военные, КНДР, перекошенные, брошенные. Одна с вмятинами, вторая — с пятнами крови на сиденье. Обошёл.

— Тимофей, южная сторона реки Потонг чиста. Ни патрулей, ни техники. Это подозрительно.

— Да ты, может, просто красивый. Они не хотят портить вид.

— Если бы у меня лицо осталось - мог бы принять комплимент, — буркнул Виктор, оглядываясь.

Он уже вышел к небольшому мосту, перекинутому через ручей — приток самой реки. Переход узкий, с проржавевшими перилами. Под ногами скрежетнули болты, но конструкция выдержала.

Как только перешёл, он затаился у стены разрушенного ларька. На горизонте уже вырисовывался силуэт Потонг. Улицы пустые, лишь ветер гоняет обрывки газет, на которых виднелись лица — агитация или пропаганда, не разобрать. Все здания словно вымерли в напряжённом молчании.

— Потонг впереди. Через пару кварталов уже ворота, — передал он.

— Пэкхо-тхап видно откуда угодно, — ответил Тимофей. — Похоже, внутри работает что-то крупное.

— Принято. Выдвигаюсь. Если что — режь с крыши, но по мне не клади. Хотя бы сегодня.

— Не обещаю, — прозвучало в ответ, — если начнёшь прыгать, как на дискотеке, не обижайся.

— Я был на дискотеках, не та атмосфера.

Они отключились почти одновременно. Виктор двинулся дальше. Он миновал ещё пару переулков, держась ближе к тени и заглядывая в витрины, мимо которых проходил. В одной — засохший хлеб, в другой — манекен без головы.

Виктор затаился за корпусом ржавой машины, присев так, чтобы не мелькнуть в окне напротив. Ветер гнал пыль по пустынной улице, закручивая её между стенами домов, как серый вихрь между развалин надежд. Ветер был холодный, колючий, со свистом нырял в щели окон и шевелил обрывки плакатов, когда-то призывавших к борьбе и лояльности. Он наблюдал.

Впереди, у многоэтажки, вывели человек десять — женщины, мужчины, старики. Дети остались внутри, судя по резким приказам корейского офицера, доносящимся сквозь визг ветра. Солдаты с автоматами кричали, что-то требовали. Женщина, держащая в руках фотографию, пыталась объяснить, но её толкнули. Старик, опершись на трость, лишь молча смотрел в глаза солдату перед собой — а потом тот взял и выстрелил ему в грудь. Один, второй, третий. Остальные — выстрелы без слов.

Тела рухнули на землю, словно куклы с обрезанными нитями.

Виктор медленно вдохнул, напряжение растянулось в его плечах. Он ощущал, как под искусственной кожей напряглись синтетические мускулы.

— Тимофей, — произнёс он в рацию низко. — Смотрю за ними. Вывели мирных. Только что - казнили. Просто так.

— Военные преступники, — отозвался ветхий, уставший голос с хрипотцой. — Их теперь не отличить от псов.

— Мне как раз хочется совершить парочку военных преступлений, как в былые времена, — ответил Виктор тихо, но в словах звенело напряжение. — Давно не чувствовал, как штык скользит сквозь броню.

Тимофей помолчал.

— Это тирания. Так нельзя.

Виктор усмехнулся, хотя улыбка его не дошла до глаз. Он смотрел, как один из солдат идёт обратно в здание, прикуривая. Видел, как вторая женщина упала на колени — не от пули, а от сломленного духа. Видел, как офицер поправляет фуражку с тем самым видом, когда человек думает, что контролирует жизнь.

— Думаешь, разрешат поохотиться? — спросил он.

— Разрешение выдаю, — сказал Тимофей. — Раз мы тут одни и без связи. Эшелона тут нет. Никто не вытащит. Никто и не спросит.

— Нихиль хабео, нихиль куро.

Виктор поднялся с колена и разогнулся. Медленно, бесшумно, как зверь, почувствовавший запах крови. Он скользнул вдоль стены здания, в руках затянутый в чёрное металл — пистолет с единственным магазином. Но главное оружие сейчас было — он сам. Он и его злость. Он и это безмолвное, полузамёрзшее поле, где закатное солнце проливало алый свет на растерзанные улицы Пхеньяна.

Виктор проскользнул в разбитую дверь на первом этаже, где стены были облеплены старой побелкой и облупленными лозунгами. Он шепнул в микрофон, настолько тихо, насколько позволял голос:

— Был бы здесь Капиолани, вытащил бы этих людей. Сука, он бы вытащил нас всех, — он говорил почти сам с собой, но Тимофей ответил.

— Его больше нет, Виктор, — голос старика звучал ровно, но с тенью той боли, что не затихает даже после десятилетий. — Он ушёл как солдат. Не надо превращать его в привидение.

Виктор задержал дыхание на долю секунды. Он остановился, прислушался. Только ветер. Шёпот старых ставень.

— Если бы я тогда знал… — прошептал он. — Капи бы всё понял. Лучше всех.

Наступила короткая тишина, а потом Тимофей сказал:

— Те, кому мы доверяем, наносят самые глубокие раны. А те, кто остаётся после, - учатся дышать с дырой в груди.

Виктор резко закрыл глаза, будто ударили. Илай. Последний, кто был рядом не по приказу. Кто смотрел ему в глаза не как на машину. Виктор морщится. Снова изнутри что-то сжалось, а потом снова застыло — привычным слоем брони.

Он прошёл дальше, по обугленным стенам с облупившейся штукатуркой. Пол скрипел, но он ступал как тень. Снизу доносился слабый треск — старая лампа, возможно? Или что-то горит? Он не знал, да и знать не хотел.

Он зашёл в одну из комнат. Стол, опрокинутый, тумба, клетка.

И вдруг — рык. Глухой, злобный, с металлическим привкусом. Он резко обернулся — и заметил собаку. Огромный чёрный пёс в клетке. Морда изранена, но глаза горят. Он завыл, и тотчас за стеной кто-то рявкнул на корейском — Виктор разобрал слова «что там?» — а потом шаги. Тяжёлые. Солдат.

Виктор метнулся к стене, укрылся за массивной тумбой, выхватил пистолет. Прижавшись, он закрыл глаза на секунду, сосредотачиваясь. Шаги приближались. Пёс в клетке зарычал вновь, будто почуял запах металла — или злобы.

Виктор молниеносно вынырнул из укрытия и всадил наноклинок из предплечья точно в горло солдату. Остриё вошло мягко, как в тёплое масло — без визга. Солдат захрипел, дёрнулся, а затем тяжело осел на колени, хватаясь за воздух, которого уже не было. Виктор выдернул клинок, и тело медленно завалилось набок.

— Здоровая псина, да? — пробормотал Тимофей в ухе, — Если гавкнет - вали сразу и меняй позицию.

— Жестокий ты, Тимофей, — выдохнул Виктор, вытаскивая клинок обратно в предплечье.

— Что нужно кинуть тонущему корейцу? — с равнодушием прошипел Тимофей.

— И что же?

— Его семью, — и в эфире повисло молчание. Густое, серое, как приближающийся дождь.

Виктор не ответил. Он просто пошёл дальше. Через заднюю дверь, ведущую в переулок — выкрашенную облезлой краской, с ржавой ручкой. Он открыл её медленно, без скрипа. За дверью — узкий проход, с тусклыми огнями на стенах. Где-то за углом били капли по жести — не сплошной ливень, а первая морось. Она слизывала пыль и копоть со стен. Воздух — влажный, пропитанный гарью, сыростью и чем-то несвежим, как дыхание умирающего города.

Он вышел из тени под тонкий серый небосвод. Капли сбегали по вороту куртки, по шапке, оседали на перчатках. Всё вокруг — будто вымершее. Ни одного крика. Только дождь и глухое эхо своих шагов, отражающихся от бетонных фасадов.

— Тебя наградят после такого, — тихо раздалось от Тимофея. — Медалькой какой-то. Может даже речь будет.

— Они могут её себе вшить в задницу, — спокойно отозвался Виктор.

— Вот ты и победил. Поздравляю.

Виктор остановился на мгновение, глядя в мутное окно пустого магазина. В отражении — мокрая фигура без лица, стекающий дождь, и глаза, что никогда не спят.

— Вадэ ад инфернос, — произнёс он, глухо и почти нежно.

— По английски, пожалуйста, — переспросил Тимофей.

— Иди нахер.

Тимофей фыркнул, но не сказал больше ни слова.

Виктор свернул в другую улицу. Там старые машины, гниющие без движения. Одинокий флаг на карнизе, разъеденный дождями и временем. Улица чуть уходила вниз — вода уже собиралась вдоль бордюров.

Виктор выдернул замок с хрустом. Дверца слегка скрипнула, отворяясь внутрь. Металл прохрустел, а за ним — узкая лестница, старая, полусгнившая, но ещё способная выдержать одного киборга. Он поднялся, ступая аккуратно, будто весил не больше ребёнка, хотя его тело могло бы проломить пол при неудачном приземлении.

Наверху — крошечный балкон, облезший, с трещинами на перилах. Место было хорошее: открывался длинный вид на переулок, мостовую и улицу, где патрули иногда проскальзывали между домами. Вечер сгущался, и лёгкий туман ложился на город как простыня, скрывая очертания зданий, скрадывая движение.

— Осторожней, Харон, — прошипел Тимофей в ухе. — Я вижу твою позицию. Если узкоглазые покажуться - дам знать или сразу пристрелю.

— Как мило, — бросил Виктор. — Прямо как в романтических комедиях. Только без любви и с гильзами.

Он прошёл вдоль стенки балкона и заметил деревянную полку у двери в квартиру. На ней — пыль, ржавые банки и две свечи, покрытые засохшими пятнами копоти. Простые, хозяйственные, но воск — это всегда полезно. Мягкий, пластичный, можно использовать в ремонте, в замене уплотнителей, в поджоге или даже в медицине — если знаешь как. Он сунул их во внутренний карман куртки.

— Нашёл пару свечей, — сообщил он в рацию. — Мелочь, но пригодятся. Похоже, жильцы спешно ушли.

— Всё, что не гвоздь, бери, — отозвался Тимофей. — Нам тут не в супермаркете, каждый кусок может спасти задницу. А воск… хорошая вещь. Мы им однажды заделывали микротрещину в фильтре системы жизнеобеспечения, на старом подводном модуле. Продержались два дня, пока не всплыли.

— И что, выжили?

— Все, кроме одного. Но это было не из-за воска. Он полез курить рядом с утечкой кислорода.

Виктор не ответил, только усмехнулся про себя. Он облокотился на перила, взглядом просканировал улицу под ногами. Камера в глазу увеличила изображение. Он отметил тень, что мелькнула в подворотне, но та исчезла прежде, чем он смог среагировать.

— Есть движение. На южной стороне улицы, два дома дальше. Вижу вспышки - фонарик, не инфракрасный. Корейцы. Нервы сдают, прочёсывают всё подряд.

— Пусть только сунутся, — тихо буркнул Тимофей. — Если поднимутся, положу их раньше, чем они вдохнут.

— У нас в России, — негромко сказал Тимофей в рацию, когда на пару секунд воцарилась тишина, — говорят так: «Не рой другому яму, сам в ней ночевать будешь». А у нас, знаешь ли, ямы глубокие, с вечной мерзлотой.

— Прекрасно, — хмыкнул Виктор. — Прямо уютная перспектива на ночь.

Он немного откатился от перил и одним точным движением перемахнул через край балкона. Тело повиновалось без звука, мышцы и синтетика работали как часы. Приземление — бесшумное, чуть согнув колени. Вдох. Выдох. И шаг к оконной раме. Стекло было уже разбито, сквозь трещины в стене пробивался ветер. Виктор скользнул внутрь, как тень, едва касаясь пола.

Внутри пахло пылью, старым деревом и железом. Комната — небольшая, обои отслаиваются, пол покрыт пятнами. Посреди комнаты — тело. Мужчина лет сорока, азиат, лицо уже потемнело от застоявшейся крови. В горле — нож. Чёрная рукоять, военная заточка. В груди — ещё пара аккуратных колотых.

Виктор присел, вытащил нож. Сделал это так, чтобы не издать ни звука. Лезвие было ещё влажным, острым. Он покрутил его в руке, оценил баланс, форму рукояти.

— Нашёл твой шедевр, Тимофей. Прямо произведение искусства. Ты не только киборгов оставляешь за спиной, но и ножи, достойные выставки.

— Если хорошо бросишь - не пискнет. Там лезвие заточено с двойным углом. В горло входит как в масло, а назад не вытянешь - хрящи рвёт.

— Тепло говоришь.

— Я по ножам как по женщинам. Сначала бережно, потом - в сердце.

Виктор усмехнулся, но усмешка пропала так же быстро, как и появилась. Звук. Скрип половиц. Далеко за стеной — едва слышное открытие двери. Хруст стекла под сапогами. Разговор на корейском, приглушённый, но угрожающий. Солдаты вошли в здание.

Он метнулся в угол, где заметил маленький электрощиток — старый, металлический, со следами перегрева на краях. Виктор, не колеблясь, всадил наноклинок в замок и вырвал крышку, потом — внутренности. Пошёл гул, и через секунду всё здание погрузилось в кромешную темноту. Раз — и свет померк, исчезли фонари на лестнице, потухла дежурная лампа в коридоре. Город снаружи остался в сером свечении тумана и моросящего дождя, а этот дом — стал чёрным гробом.

Виктор замер, дыша размеренно, почти неслышно. Он слышал, как солдаты что-то закричали, переговариваясь между собой. Один из них включил фонарик — белый луч скользнул по полу, по стенам, но не достиг того угла, где затаился Виктор.

— Харон, — прошипел Тимофей. — У тебя минута. Двое слева, один у входа, четвёртый встал на лестнице. Могу снять последнего, если дёрнется.

— Оставь мне.

Он опустил глаза на оружие в руке. Это был не просто трофей — это был разговор с ночью. Он сжался в тени, будто становясь тенью сам. Шаг. Второй. Он двигался так, будто пол не существовал. Ни скрипа, ни звука.

Тьма в доме была почти абсолютной. Только фонари солдат резали воздух узкими лезвиями света. Их шаги были осторожными, но всё равно слишком громкими — Виктор слышал каждый. Он наблюдал.

Двое у левой стены разошлись, не глядя друг на друга — один пошёл к старой кухне, другой — вдоль окна. Силуэт в хищном взгляде Виктора — тот, что ближе. Он дождался момента, когда расстояние сократится до пары шагов, и метнулся. Верёвка с прикрученным ножом в руке — шенбяо, оружие, что ему наскоро пришлось смастерить. Он набросил её на шею врага, затянул, резко потянул на себя, утягивая того вниз. Солдат забился, захрипел, ухватился за верёвку руками, пытаясь вырваться.

Виктор быстро понял — душить не получится. Стальной захват — да, но бронежилет, дыхание срывается, но не прекращается. Он сделал шаг вбок, выдвинул наноклинок из правого предплечья, и в один беззвучный рывок вогнал его в тело врага — через плечо и вниз. Металл прошёл между рёбер, пробил лёгкие, возможно зацепил сердце. Солдат выдал судорожный хрип — и затих, сваливаясь в темноту.

Щелчок света — второй заметил. Луч скользнул по полу — и тут же в лицо ему врезался нож. Прямо в щеку, под скуловую кость, рукоять ударилась о кость, и солдат, пошатнувшись, отступил. Виктор не стал добивать — это оружие не выдержало экзамена. Бесполезная затея.

Он отпустил верёвку в сторону и исчез в тени. Солдат у входа замер, крутя фонарик, прислушиваясь. Виктор выбрал позицию, вышел из-за угла — и врезал кулаком. Солдат отшатнулся, но ответил коротким, грубым ударом по корпусу. Виктор отклонился, сделал шаг вбок и ударил снова. Завязалась быстрая, грубая драка — удары кулаков, локтей, короткие захваты. Но у Виктора был козырь. Он рванул правой рукой вверх — и наноклинок сверкнул в темноте, словно молния. Сквозной разрез по животу, тонкая линия, потом — падение. Солдат даже не закричал, просто рухнул, потеряв контроль над телом.

Остался один. На лестнице. Виктор поднял взгляд, вслушался. Осторожный шаг, потом другой. Снизу вверх. Тот ещё не знал, что все остальные уже мертвы.

Он поднял нож Тимофея — тот, что достал из тела, мокрый от крови. Тяжёлый, но сбалансированный. Пальцы сомкнулись, и Виктор метнул. Как камень, точно и быстро. Лезвие вонзилось в горло с хрустом, солдат инстинктивно схватился за шею, но силы уже покинули тело. Он завалился назад, покатившись по лестнице, оставляя за собой след крови и глухие удары о ступени.

Виктор тяжело выдохнул. Прислонился к стене на секунду. Потом поднял глаза.

— Тимофей, сектор чист. Все готовы к похоронной речи.

— Я видел. Красиво.

— Оружие не оправдало себя. Больше таких поделок не будет.

— Да, ты не похож на парня, который любит компромиссы.

Виктор склонился над телом ближайшего солдата, стянул с него старенький пистолет-пулемёт — вид потрёпанный, покрыт следами времени, затвор немного тугой, но патроны внутри свежие. Проверил затвор, глянул на маркировку — северокорейский стандарт, но с какой-то кустарной модификацией на прикладе.

— Надёжный, — тихо сказал Тимофей по рации. — Хотя шумный как моя бывшая на свадьбе сестры.

— Мне и не нужно тихо, — буркнул Виктор, поднимаясь. — Если найду глушитель - хорошо, если нет, этот сгодится.

Он прислонил оружие к груди, закинул ремень через плечо, убрав его под куртку. Сделал шаг — и поморщился. Низ живота сжался болезненно, в голове тоном подался сигнал. Сканер сразу же подал серию вспышек в сетчатке — два повреждения внутренних систем жизнеобеспечения, вероятно вызванных взрывом.

— Взрыв задел пару модулей, — бросил он в микрофон. — Что-то с резервным питанием печени и нижним насосом фильтрации крови.

— Серьёзно? — голос Тимофея стал ощутимо тревожнее. — Сколько тебе до критического отказа?

— Успокойся, — произнёс Виктор, уже ощущая лёгкое покалывание в районе позвоночника. — Протокол регенерации активирован, пара стимуляторов впрыснута. Болит, но жить можно. Я в норме.

— Ты вообще... не человек. Хотя, — добавил Тимофей, — мне такие и нравятся.

В этот момент небо вспыхнуло короткой вспышкой — и почти сразу раздался громкий раскат грома. За ним пришёл дождь. Тяжёлый, острый, как будто ножами резало по крышам и асфальту. Струи хлестали по бетону, по его куртке, по пыльным стенам и трупам. Пыль быстро смывалась, запах крови стал тише, исчезая под свежестью дождя.

— Чёрт, — выругался Виктор, накидывая капюшон. — Как в кошмаре. Мокро, холодно, шумно.

— Зато твои следы смоет, — заметил Тимофей.

— И вражеские тоже, — сухо добавил Виктор. — Теперь всё по наитию.

Он шагнул в соседний двор. Вода уже собралась в лужах, грязь липла к подошвам, но Виктор шёл уверенно. Сквозь низкие переулки, заросшие травой заборы, ржавые велосипеды и оставленные детские игрушки. Всё напоминало о прошлом — о людях, которых здесь больше нет.

Виктор шагнул под козырёк, стряхнул капли с куртки и, не медля, ухватился за влажную ручку старой деревянной двери. Простой жест — и хруст замка отозвался в его ладони, как хрупкая косточка. Он толкнул створку внутрь.

Пахнуло сыростью, старым кофе и пылью. Выцветшие таблички с надписями на хангыле, брошенные кружки, пустые стеллажи — когда-то это была уютная кофейня, может, семейная. Сейчас — лишь осколок прошлого. Он шагнул внутрь и сразу сообщил по рации:

— Кофейня. Пусто.

Голос Тимофея отозвался почти с лёгкой усмешкой:

— Если там чай остался - возьми зелёный.

— Удивлён, что ты не британец, — хмыкнул Виктор, проходя за стойку и на автомате просматривая выдвижные ящики, как будто мог найти что-то полезное.

— А ты, я гляжу, латынь любишь, — спокойно ответил Тимофей. — Чего вдруг?

— Бразилия, — коротко бросил Виктор. — Пока не стреляли - учился. Языки... дисциплинируют.

Он нашёл старую упаковку чая. Протянул пальцем — сухая, но срок годности давно прошёл. Бросил её в рюкзак, не для удовольствия, а из уважения к человеческим привычкам.

Порыв ветра захлопнул за ним дверь, и он снова вышел под дождь. Направился дальше — осталось недолго.

Башня Возрождения — официально "백호탑" (Пэкхо-тхап), что можно перевести как "Башня Белого Тигра". Второй Рюгён, но достроенный и модернизированный, она возвышалась над кварталами Пхеньяна как гвоздь, вбитый в небо. Стеклянные панели были потемневшими, верхушка горела красным огнём прожекторов, подсвечивая дождь, будто капли крови.

Виктор двигался по дворам. Справа — обломки старых машин, заросли. Слева — ряды кирпичных зданий, одноэтажных, в которых когда-то жили рабочие. Улицы пересекались под острыми углами, словно заблудившийся лабиринт из снов. Где-то в окне мелькнул свет, и он сразу опустился, крадучись под тенями.

Сквозь шум дождя слышались отдельные голоса — кто-то курил под козырьком, кто-то пытался перетащить бочку, кто-то смеялся, но в смехе чувствовалась усталость, не злость. Люди жили. Жили при страхе.

Виктор проскочил между двумя зданиями, зашёл в арку и замер. Перед ним — небольшая детская площадка, покосившаяся, заросшая. Громыхнул гром. На секунду Башня Белого Тигра вспыхнула в отражении в луже у его ног. Он поднял голову, глядя на неё — ещё чуть-чуть.

— Тимофей, я на подходе. Один квартал, максимум два.

— Принято. С верхушки вижу улицы, но дымка от дождя мешает. Держи ритм, будь осторожен.

Очередной двор встретил Виктора гробовой тишиной. Старый жилой — типичный для Пхеньяна: бетонные стены, облупившаяся краска, окна в серых шторках. Двор был пуст — ни детей, ни взрослых, только дождь хлестал по жестяному козырьку, создавая рваный, нервный ритм.

Он прошёл во двор, обогнул мусорный бак, провёл пальцами по влажной стене — находил неровность, замочную скважину, отодвинул засов. Дверь поддалась. Позади, у самого входа, Виктор заметил двух корейцев — мужчину и женщину. Они стояли прижавшись друг к другу, напряжённые, растерянные. Глаза женщины метались, мужчина закрыл её плечом.

Виктор сделал резкое движение рукой — ладонь вниз, короткий рез, потом указал на щель между кухонными шкафами. Они сразу поняли. Скользнули в темноту, не издав ни звука.

Сам Виктор продвинулся внутрь. Обувь оставляла следы на пыльном полу. Он осмотрелся — старые столы, один перевёрнут, пару детских игрушек у стены. Протез левой руки щёлкнул, когда он сжал кисть — напряжение, автоматическая реакция перед действием.

Он прошёл мимо кухни и направился к парадной. Замок на входной двери выглядел слабым, ржавчина ползла по корпусу — долго не прослужит. Виктор поднял руку, вложил в плечо силу, другой рукой обхватил ручку. Сделал вдох.

Хруст металла, треск дерева — и дверь рванулась наружу... но не по плану. Сломанная петля не удержала створку — она сорвалась с креплений и, вместо того чтобы упасть наружу, отскочила внутрь с такой силой, что ударила Виктора по лицу краем прямо в лоб.

— Мать твою! — выругался он, отлетая назад и теряя равновесие.

На пороге — военный. Молодой, автомат наперевес, лицо сжавшееся в крик. Как вдруг, тело солдата корейской армии упало с глухим стуком на плитку. Его бронежилет не спас от высокоточной работы снайпера. Виктор быстро вскочил, обтер лицо от грязи, почесал щеку, где дерево задело. Внутри глухо звенело, как от колокола.

— Чёрт, — прошипел снова, больше от досады, чем от боли. — Тимофей, это ты?

— А кто ж ещё? — отозвался голос в наушнике. — Хоть старый, но рука не дрожит. Не забывай это, Харон.

Виктор хмыкнул и уже хотел шагнуть дальше, как за телом первого солдата в дверях показались ещё двое. Один сразу начал поднимать автомат, второй — медлил, выискивая цель.

Два хлопка с расстояния — и оба повалились почти синхронно, будто споткнулись о невидимую ступень. Один скатился вниз по лестнице, другой остался висеть на перилах, покачиваясь в такт ветру, будто траурное знамя.

— Ускоряйся, — сухо сообщил Тимофей. — По рации передали, что в районе башни движение. Они начинают концентрироваться. У тебя не больше пятнадцати минут, пока не перекроют квартал.

Виктор сглотнул, перескочил через тела, проверил один из автоматов — старый, шершавый от грязи, но патроны ещё были. Поднял одну из подсумок — пригодится, закинул в рюкзак.

Он пробежал через вестибюль, свернул к лестнице, но почти сразу бросил эту идею — прицел, обзор сверху, а значит каждый пролёт может быть прострелен. Задняя лестница была уже в зоне риска. Он вывернул к служебному лифту — замкнут. Тогда, оттолкнувшись от стены, рывком прошёл через подсобку и вышел на противоположную сторону здания, туда, где двор поднимался к высокой кирпичной арке.

Дождь лил сильнее. Сквозь него виднелась верхушка башни — Пэкхо-тхап, Белый Тигр, вся в огнях и тени, как чудовище из прошлого. Там был центр активности, и Виктор знал — там ответы. Там цель.

Он пересёк двор, затаился за мусорными баками, позволил себе вдохнуть полной грудью.

— Ты снаружи видишь улицу к башне? — спросил в рацию.

— Вижу, — ответил Тимофей. — Несколько огневых точек, но пока не замечен. Если и пойдёшь - только низом. Через подвал старой школы справа. Её видно - серое здание с выбитыми окнами. Вход должен быть открыт, я прикрою крышу.

— Принято, — коротко бросил Виктор.

Виктор вбежал в следующий переулок, пересёк улицу зигзагом между разбитой «Киа» и перевёрнутым баком, как вдруг треск в ухе отозвался криком Тимофея — голос напряжённый, надрывный:

— Харон, не тормози! Беги, понял? Беги!

— О чём ты...

Но фразу не дал закончить визг. Где-то в вышине, над серым, заплаканным небом, что-то вспыхнуло.

Словно само пространство вспоролось.

Из верхушки второй башни — Пэкхо-тхап — вылетел снаряд. Он не ревел, не визжал, не вспыхивал огнём, как ракеты. Он просто шёл — с безмолвным, неизбежным присутствием, будто сама смерть, сгусток пустоты.

Он врезался в Рюгён.

В самое сердце верхушки. Там, где окна давно уже не горели светом, где только ржавчина и бетон, остовы и страх. Мгновение — и башня содрогнулась. Потом — гул, хруст, вопли — целая симфония распада.

Виктор остановился как вкопанный.

Ему даже не нужно было поворачиваться. Ветер донёс первый отзвук. Потом — куски бетона, летящие вниз. Огромные глыбы, словно истлевшее мясо с костей гиганта. Секунда — и верхняя треть здания начала заваливаться вбок, вниз, наружу. Целый сегмент — этаж за этажом — медленно, как в кошмаре, отрывался от остального тела башни. Пыль, искры, бетонное крошево.

Где-то там… был Тимофей.

Виктор сделал шаг. Второй. Потом остановился. Пыль уже клубилась над горизонтом. Многотонная глыба обрушилась на соседний корпус. Молния ударила в тень обломков. Где-то начали выть сигнализации, замигали огоньки — не техслужбы, не спасатели — это просто здание умирало, как и всё вокруг него.

Он включил рацию:

— Тимофей... приём.

Белый шум. Искажённый импульс. И снова — пустота.

Харон стоял на дожде, в переулке, в одиночестве. Лишь глухой гул рушащейся мегаструктуры, словно стенания гиганта, терзаемого на куски, отзывались эхом в его грудной клетке, где синтетика спорила с воспоминанием о сердце.

И больше — ничего.