Новый мир, часть 3

Песок был повсюду. Он лез в броню, забивался в прицел, срывался ветром и резал лицо, как наждачная бумага. Воздух был густой от дыма и гари — горели машины, тела, даже трава. Где-то вдалеке визжал раненый — коротко, судорожно. Потом стих. Всё смешалось.

Оперативник Эшелона — молодой, но с глубокими морщинами вокруг глаз — лежал за разбитым грузовиком, держа автомат обеими руками. Магазин почти пуст. Он вжимался в землю, слыша, как пули прошивают металл над ним. Пустой ящик рядом с шипением соскользнул вниз по склону, и тут же в него вонзилась очередь. Рядом взорвался гранатный заряд — его ударило по уху, звон в голове, всё поплыло.

— Господи… — прошептал он, закрывая глаза. — Если слышишь... если ты ещё со мной... я знаю, я ошибался. Я мало молился. Я много убивал. Но… я не хочу умирать здесь. Не сейчас. Дай мне знак. Пожалуйста.

Щёлк.

Нажатие на спуск. Один патрон. Второй. Третий — пусто. Он резко опустился за укрытие, сердце колотится как у загнанного зверя. Он судорожно выдохнул, руки дрожат. Последний, совсем один.

И вдруг… тишина.

Как будто кто-то выдернул штекер из мира. Пули больше не свистели. Ни голосов, ни шагов. Ни одного звука выстрела. Он замер. Не верил.

Медленно приподнялся. Ничего. Ни крика. Ни приказа. Ни свиста в ушах. Он повернул голову… и замер.

На фоне пепельного дыма, как вырезанный из чёрного металла силуэт, стоял человек. Тяжёлый шлем, закрывающая лицо пластина. Слева на плече — символ Эшелона, чёткий, холодный.

Рядом — солдат Чёрного Флага. Или… то, что от него осталось. Тело ещё стояло, но голова уже падала, как пустой пакет. Серое месиво из костей, кожи и крови расползалось по земле. Кровь капала с приклада тяжёлой винтовки. Эшелонец молча вытащил его из черепа, опустив оружие.

Силуэт медленно обернулся, посмотрел на него.

Молча.

Оперативник выронил автомат и только шепнул:

— Спасибо…

Тишина висела над полем боя, как покров. Ни ветра, ни шагов, ни голосов. Лишь хруст гравия под тяжёлым сапогом и редкие капли крови, падающие с приклада на выжженную землю. Силуэт в чёрной броне подошёл ближе к солдату, наклонил голову.

— Где грузовик? — голос был глухим, искажённым фильтрами. Ни капли эмоций. Только необходимость.

Солдат с трудом поднял руку, указав трясущимся пальцем на остов разбитого броневика у холма — его борта были изрешечены, но задняя секция оставалась запертой, опечатанной белым треугольником. Изнутри шёл лёгкий голубой свет, едва заметный в пыльной тьме.

Оперативник в чёрном кивнул. Медленно развернулся, пошёл к грузу, ступая чётко, размеренно.

— Объект получен, — произнёс он в рацию. — Говорит Харон. Артефакт цел, возвращаюсь на базу. Один выживший, в стабильном состоянии. Повторяю: Харон забирает груз. Конец связи.

Он дошёл до грузовика, поднялся по покорёженной ступеньке и осторожно приоткрыл заднюю дверь. Свет усилился — холодный, вибрирующий, неестественный. Внутри, закреплённый тяжёлыми фиксаторами и окружённый изолирующими решётками, лежал контейнер из тёмного стекла. Его контуры дрожали, словно внутри колыхалась сама реальность.

Харон остановился, вытянул руку с встроенным сканером. Сигнал прозвучал трижды — всё чисто.

Контейнер был поднят, уложен на модуль за спиной, зафиксирован. Ни слова больше.

Он повернулся и пошёл обратно, мимо солдата, не удостоив его даже взгляда. Тот стоял, не двигаясь, не дыша, будто боялся нарушить порядок вещей.

Виктор шагал по потрескавшемуся асфальту вдоль полуразрушенного шоссе, петляющего среди холмов, обрамлённых сухими деревьями. Утро только начиналось, небо было затянуто пепельно-серыми облаками, от которых в любой момент мог пролиться дождь. Ветер дул с океана, солёный, прохладный, несущий запах мокрой земли и железа. На фоне хмурого горизонта громоздились высотки Нова Конкордии — ровные, как выстроенные по лекалу, металлические, светящиеся слабыми неоновыми огнями, — и в этом упорядоченном мире всё ещё сохранялся намёк на человеческую жизнь. На выживание.

Контейнер в его левой руке был тяжёлым, но Виктор нёс его так, словно это было продолжение его самого — чёрное стекло, внутри которого мерцал тусклый, почти органический свет. Он пульсировал, как бы живя своей жизнью, как сердце, спрятанное в футляре. Виктор не мог это описать. Иногда у него появлялось ощущение, что он слышит в голове тихое эхо — отголосок, будто кто-то говорит, но слишком далеко, чтобы разобрать слова.

По дороге он прошёл мимо разбитого автомобиля, вросшего в землю, обмотанного лозами. Металлический каркас был раскурочен, ржавая крыша провалена, а рядом валялся старый шлем с символикой Эшелона. Виктор наклонился, на секунду задержался, всмотрелся в эмблему, почти утонувшую в грязи. Прошлое. Остатки людей, сражавшихся, умерших, или просто забытых системой.

Вдалеке раздался гул. Подняв голову, он увидел транспорт Эшелона, летящий к южной части города. Три дрона сопровождения. Логистическая колонна. Значит, операция в регионе продолжается, несмотря на потери.

Контейнер в руке пульсировал ярче, словно реагируя на его мысли.

Он задумался: что это вообще такое? Архосердце. Другие артефакты. Куски древней технологии?

Инопланетная реликвия? Прототип чего-то большего? Никто в Эшелоне не дал ему точного ответа. Только координатор сказал: «Пока оно у нас — зато не у них. Этого достаточно».

Этого недостаточно. Не для него.

Почти через час хода он подошёл к восточным вратам — высокий блокпост, бетонные укрепления, камеры, прожекторы, охрана. Офицер на КПП вышел навстречу, сканируя биометрию. Тот узнал его и чуть напрягся:

— Оператор Виктор... Вы не должны были возвращаться пешком. Что это у вас?

Виктор молча протянул контейнер. Свет внутри дрогнул, при приближении к оборудованию КПП мигнул резким всплеском. Сканеры коротко пикнули, отказав в распознавании.

— Никаких данных. Что это?

— Груз абсолютной важности. Везите в нижний сектор, под командную башню. Только в сопровождении. И без архивов, — ответил Виктор устало, проходя мимо, не оборачиваясь.

Офицер что-то передал по рации, но его уже не было слышно.

Город поглотил его — высокие фасады, стеклянные панели, цифровые экраны, рекламные голограммы. Всё сияло и сверкало, создавая иллюзию мира, где всё под контролем. Но Виктор чувствовал под этой маской слабость — фундамент треснул. Где-то, в центре системы, что-то рушилось. И он знал — рано или поздно эта иллюзия рассыплется.

Он шёл по улицам, мимо прохожих, мимо кафе, мимо экранов, транслирующих новости.

Он свернул во внутренний двор жилого блока. Место, где когда-то тренировался. Где когда-то жил, пусть и недолго. Трава здесь была ровно подстрижена, а дети играли в лазерный теннис, даже не обращая внимания на вооружённого мужчину в форме, прошедшего мимо. Гражданское спокойствие на фоне войны.

Он присел на скамью. В руке — бутылка воды, откуда-то из торгового автомата. Контейнер он отдал — но ощущение, что артефакт всё ещё рядом, не уходило. Будто он зацепился за что-то в нём. Протезы подёргивались — нервная система всё ещё адаптировалась.

Зачем оно им? И кто они?

Он смотрел на небо, в котором начинал сгущаться вечер. Слабый синий оттенок смешивался с золотом заходящего солнца.

И тогда в ухе щёлкнула рация.

— Виктор, это Координатор. Объект доставлен. Сигнатура нестабильна, но под контролем. Мы свяжемся, как только появится информация. До этого - оставайся в городе.

Пауза.

— Отдыхай. Слишком скоро наступит следующий ход.

Сигнал отключился. Виктор не ответил.

Он встал, прошёл мимо стеклянной стены здания, и, глядя на своё отражение — униформа, шлем в руке, лицо с резкими чертами, стальные глаза, — понял, что давно не узнаёт себя.

Виктор провёл ключ-картой по панели у двери, и механизм с лёгким щелчком открыл замок. Он вошёл внутрь, не включая свет. Автоматические датчики под потолком сразу определили движение, и мягкое, приглушённое освещение рассеялось по комнате.

Квартира находилась на тридцать четвёртом этаже одного из административно-жилых зданий восточного сектора. Окна в пол занимали всю стену напротив входа — отсюда открывался вид на половину города, его улицы, мосты, платформы транспорта и здания, исчезающие вдали в лёгком тумане. Где-то вдалеке гудел воздушный конвой, тускло мигали посадочные огни.

Виктор не стал разуваться. Прошёл по гладкому полу, бросил шлем на диван. Тот скатился вниз, стукнувшись о подушку. В комнате стояла чистота — стерильная, почти нежилая. Будто он здесь просто проходящий.

Он подошёл к кухонному блоку, взял из встроенного холодильника бутылку воды, открыл, сделал глоток. Потом ещё один. Прохлада в горле слегка остудила напряжение. Он опёрся руками о край столешницы, склонившись над ней, и долго смотрел в одну точку, ни о чём не думая. В голове звенела тишина, и эта тишина была плотной, давящей.

Минут через десять он наконец сдвинулся с места, снял куртку, отнёс её на спинку кресла. Протезы тихо щёлкали при каждом движении. Левая рука немного подвисала — надо было на техобслуживание. Он задумчиво посмотрел на металлическую поверхность кисти, затем потер виски, проходя мимо телевизора.

На кофейном столике лежал небольшой пульт. Он не притронулся к нему. Ни к экрану, ни к терминалу рядом. Ни к чему, что может снова напомнить о внешнем мире.

Он поднялся по лестнице на внутренний балкон. Постель была идеально застелена. Чужой запаха не было — никто, кроме него, сюда не поднимался. Он сел на край кровати, снял ботинки, протянул искусственные ноги. Через стекло наверху было видно тёмное небо. Уже небо ночного города. Где-то внизу гудела жизнь. Здесь же — только он, бетон, стекло и тень.

Рядом стоял металлический шкаф. Виктор открыл его. Внутри — форма, запасной бронежилет, несколько старых фотографий, и футляр. Он открыл его. Внутри лежал тот самый нож — тот, с которым он прошёл первые задания. Сталь была почёрнена временем, но лезвие — острое, как в день, когда он получил его. Он провёл пальцем по рукоятке, и снова закрыл футляр.

Он вернулся на нижний этаж, зашёл в душевую. Снял остатки одежды, включил воду — горячую. Стоял под ней долго, пока капли не начали обжигать кожу. Оперся руками о кафель, закрыл глаза. Вода смывала кровь, пыль, соль, но не тяжесть, которую он привёз с собой. Ни снаружи, ни изнутри.

Выйдя, он быстро вытерся, накинул тёмную майку и штаны. Вернулся к дивану, опустился в него всем телом, закинув ногу на подлокотник. Взгляд медленно опустился на пол, а разум потемнел.

Спустя некоторое время, свет пробился сквозь полупрозрачные шторы, разливаясь по полу багряным оттенком закатного солнца. Он ударил прямо в лицо Виктору, разбудив того с лёгким раздражением. Он открыл глаза, привыкая к яркости. Несколько секунд оставался лежать, прислушиваясь к тихому гулу города снаружи. Потом медленно сел.

Небо за окнами уже горело оранжевым, постепенно темнея на горизонте. Высотки отбрасывали длинные тени. Виктор провёл рукой по лицу, потом взглянул на левую — суставы протеза немного заедали. Пальцы реагировали с небольшой задержкой. Что-то не в порядке.

Он встал, переоделся в чёрную повседневную форму Эшелона — ту, что не бросалась в глаза на улицах. Закинул через плечо лёгкую сумку. Надев куртку, вышел из квартиры, снова проведя картой по панели.

Спустился вниз пешком — лифту он, как правило, не доверял. Пара-тройка пролётов — и он уже на улице. Внизу воздух был теплее, плотнее, наполнен запахами еды, машин, разогретого асфальта. Люди шли по своим делам. Разговоры, музыка из открытых кафе, звук уличных экранов. Всё казалось слишком живым.

Он шёл медленно, без спешки. Прошёл мимо цветочного рынка, где кто-то продавал редкие виды растений, потом свернул в старый квартал, где улицы сужались, а стены зданий были исписаны неоновыми тегами и граффити. Здесь было меньше дронов, меньше рекламы — будто город забывал об этих местах.

Виктор остановился у закусочной, взял кофе в металлическом стакане. Пил медленно, прогуливаясь вдоль набережной. Там, где вода лизала бетонные плиты, играли дети. Несколько стариков спорили о политике на скамейке. Он смотрел на них, будто из другого мира. Из мира, где уже давно нельзя было просто сидеть и спорить — только действовать. Всегда действовать.

Солнце почти скрылось, когда он дошёл до нужной улицы. Старая библиотека, частично полуразрушенная, частично восстановленная. Фасад облупился, окна на верхних этажах — заколочены. Но внизу — всё выглядело открытым. Табличка была старая, но аккуратно вычищенная: Centro Cultural Independente. Тут почти не было камер. И это было важно.

Он толкнул дверь. Внутри пахло пылью, старой бумагой и машинным маслом.

— Закрыто, — донёсся голос из дальнего зала.

— Харон, — спокойно сказал он.

Из-за стойки показался мужчина лет тридцати пяти, в очках с голографическими линзами, в сером комбинезоне, перепачканном в масле и графене. Дреды были собраны в хвост, на шее висел кулон в форме микросхемы.

— Ах, — сказал он, чуть наклонившись. — Ты пришёл за старым другом?

Виктор поднял левую руку.

— Она снова глючит.

Мужчина усмехнулся и махнул рукой:

— Идём. Подвал на месте, инструменты под рукой. Надеюсь, в этот раз тебя не пытались разобрать по частям?

Виктор молча закрыл за собой дверь. Подвал, в котором обитал техник Штауберг, всегда казался отрезанным от мира — бетонные стены, старая библиотека над головой, глухой гул изоляции и запах озона от перегретых контактов. На полу стояли ящики с деталями, свисали провода, мерцали импровизированные экраны.

Он сбросил куртку, затем бронежилет. Остался в чёрных штанах и ботинках. Свет из потолочных ламп упал на его грудь — металл, углеволокно, шрамы и полированные сегменты.

Штауберг повернулся к нему, и на миг замер, открыв рот.

— Боже мой…

Он подошёл ближе, не дыша, рассматривая тело Виктора как инженерный кошмар и гениальную головоломку одновременно. Левая половина груди была заменена — гладкие полимерные вставки с теплоотводами, между ними встроенные порты. От левого плеча вниз — модульный имплант, собранный с военным стандартом, но явно не стандартный вариант.

— Никогда… Никогда не видел такого. Ни у кого. Даже в старых архивах от "Корпуса-9". Кто тебя так… собрал?

— Эшелон, потом Чёрный Флаг, — коротко ответил Виктор, присаживаясь на металлический стол. — Но всё же, Эшелон перепроверил и допилил.

Он кивнул на имплант левой руки, уже подключённый к диагностике.

— Скан на пальцах пропадает. Иногда при вращении всё заедает.

Штауберг кивнул, почти машинально, но не мог оторвать взгляд от лица. Виктор словно был человеком и одновременно — напоминанием о том, что от человечности можно оставить лишь оболочку.

— У тебя… у тебя ведь практически ничего не осталось. Половина грудной клетки, шея, правое плечо, ключица, рука до локтя. Всё остальное - импланты. И твоя голова… Твои глаза, уши - это ж механика. Даже череп, вон, у виска - пластина. Ты...

Он не договорил.

Виктор не ответил. Он лишь смотрел перед собой, молча.

— Как ты ещё держишься? Это не просто киберизация - у тебя мозг… здесь заменён, а вот тут, — Штауберг указал на затылок, — репликация ткани. Это уже не нейроимплант, это… стабилизированная матрица. Они по частям собирали тебе разум?

— Часть мозга - от "Флага", — сказал Виктор, даже не посмотрев на него. — Но остальное они не успели тронуть. Эшелон исправил, что смог. Они уверены, что я стабилен.

— А ты сам уверен, майн юнге?

Виктор медленно повернул голову.

— Ищ бин ищ, дер хирург.

Виктор скептически усмехнулся и кивнул.

— Только не лезь в меня слишком глубоко, Штауберг, — буркнул он, застёгивая молнию куртки.

— Не лезу, не лезу, — развёл руками техник, опускаясь обратно в кресло у терминала. — Но, Виктор... если ты и дальше будешь ходить по миру с такими железяками, тебе нужен будет кто-то, кто умеет это обслуживать. А таких, как я, на пальцах пересчитать. Особенно тех, кто не сдаст тебя в первый же регистр надзора.

Виктор посмотрел на него с лёгкой тенью напряжения в глазах.

— Если бы я думал, что ты сдашь - не пришёл бы.

Штауберг одобрительно кивнул. Штауберг склонился к панели на левом предплечье Виктора, подключая к клеммам тонкие провода. Щелчок — и на экране его планшета вспыхнули линии кода и импульсных графиков.

— Сейчас может немного покалывать в груди, — сказал он деловито, не отрываясь от экрана. — Синхронизация нервных каналов с блоком питания… вот, пошло.

Виктор лишь кивнул. Через пару секунд он почувствовал, как из глубины металлической груди пошёл зуд — будто крошечные иголки пробегали под кожей, но там, где её больше не было. Тёплое покалывание распространилось от левого плеча в центр грудной клетки. Он сжал зубы, не издав ни звука, и выждал, пока Штауберг закончит.

— Давай, открывай глаза, — сказал техник спустя минуту. — Проверяй.

Виктор медленно распахнул веки. Левое плечо и рука отозвались без задержек. Он сжал кулак. Разжал. Пошевелил пальцами, вращая суставами — послушность была, и ещё какая. Впервые за последние дни всё работало почти как прежде — плавно, чётко, без сбоев.

— Работает, — коротко бросил он.

Штауберг удовлетворённо хмыкнул, отсоединяя кабели.

— Я же говорил. Тебе просто мешал сбитый импульс управления. Протокол "Чёрного Флага" был примитивным, но вредным. Сейчас всё на прежней сетке Эшелона, с автокоррекцией. Правда, не удивляйся, если ночью будет жечь лопатку. Иногда микроскачки остаются.

Виктор встал, не торопясь натягивая рубашку, а затем куртку.

— Сколько с меня?

Штауберг, не поднимая глаз от планшета, усмехнулся:

— За такой взгляд на твои импланты - это я тебе должен. Ещё долго. А теперь проваливай, у меня ещё три киберголовастика с распухшими нейросетями в очереди. Одному вообще шейный буфер плавит каждый раз, как он к пиву прикасается.

Виктор хмыкнул и направился к выходу, но, остановившись на пороге, обернулся:

— Штауберг... Если кто будет расспрашивать обо мне - ты меня даже не знаешь. Понял?

— Виктор, — устало вздохнул техник, не глядя, — я даже себя не знаю, когда надо.

Виктор вышел, шаги его заглушались бетонными стенами подвала. Поднявшись по чугунной лестнице обратно в читальный зал, он вышел наружу. Солнце уже клонилось к закату, заливая улицы багрово-оранжевым светом. Машины ползли по дорогам, прохожие болтали на углах, словно ничего страшного в мире и не происходило.

Но Виктор чувствовал. Где-то там, внизу под улицами, на дне океана, в штабах и военных блоках — происходило нечто. "Нулевой узел" не просто так подавал сигнал. Архосердце забрали, и он так и не знал, активировали его или нет. А теперь — ещё и тот артефакт, который он притащил из-под пуль.

Виктор зашёл в квартиру и молча закрыл за собой дверь. Город за панорамными окнами потихоньку засыпал — огни домов отражались в стекле, как звёзды в мутной воде. Он снял куртку, повесил на крючок у входа, прошёл по квартире, где всё ещё пахло металлом с улицы и пылью после дневной жары.

На кухне было чисто. Всё стояло на местах — вмонтированная варочная поверхность, ножи, тёмные шкафы, металлическая раковина. Не включая свет, Виктор подошёл к холодильнику, открыл его, достал нужное — кусок охлаждённого куриного филе, пару спелых томатов, небольшой кочан брокколи, лук, чеснок, два яйца и соевый соус. Закрыл дверцу. Затем начал готовить.

Сначала — курица. Он промыл филе под прохладной водой, обсушил бумажным полотенцем и уложил на деревянную доску. Острым ножом срезал лишние волокна, жир. Нарезал на тонкие полоски, почти как для вок-обжарки. Посолил, поперчил. Добавил каплю тёмного кунжутного масла, сбрызнул соевым — совсем немного — и оставил промариноваться прямо на доске.

Пока курица пропитывалась, Виктор занялся овощами. Помидоры он разрезал крест-накрест и опустил в миску с кипятком, а спустя минуту достал, снял кожицу, нарезал мякоть крупными кусками. Лук — полукольцами. Чеснок — тонкими лепестками. Брокколи он разобрал на мелкие соцветия и быстро пробланшировал в кастрюле с подсоленной водой, всего пару минут, чтобы осталась хрусткость. Вода сразу слилась, а брокколи — в миску со льдом, чтобы не потеряли цвет.

На сковороде с антипригарным покрытием разогрелось немного оливкового масла. Виктор кинул туда чеснок, он зашипел, выпустив аромат. Следом — лук, помешивая деревянной лопаткой, чтобы не подгорел. Курицу он добавил, когда лук стал полупрозрачным и начал золотиться. Мясо моментально схватилось от жара, начало покрываться румяной корочкой. С каждой стороны — не больше трёх минут.

Далее пошли помидоры — сок из них стекал, смешиваясь с маслом и соевым соусом, создавая ароматную подливу. Он уменьшил огонь, прикрыл крышкой и дал всему потомиться несколько минут. После чего добавил брокколи и аккуратно перемешал, чтобы не превратить её в кашу.

Параллельно, Виктор поставил маленькую сковородку, капнул немного масла и разбил туда два яйца. Он не мешал их — просто дал белку схватиться, а желтку остаться чуть жидким. Снял с огня в нужный момент, пока края не начали подгорать.

Готовую курицу с овощами он переложил в глубокую тёмную тарелку — посыпал немного молотым чили и сушёным базиликом, по краям выложил яйца. Взял ложку и палочки. Не стал включать свет — в полумраке квартиры, под огни заката, тарелка будто светилась сама. От неё шёл запах домашнего, тёплого ужина — жар, чеснок, томаты, немного остроты и свежесть зелени.

Виктор взял палочки в правую руку и ложку — в левую, словно подстраховываясь, как привык на заданиях: одна рука для точности, другая для контроля. Он поддел первый кусочек курицы, погрузил его в подливу с расплавившимися томатами, прижал к языку.

Вкус ударил сразу. Обжаренное мясо оказалось снаружи хрустящим, а внутри — нежным, сочным, и каждый его волок шептал, сколько было жара и терпения, чтобы получиться таким. Соус был густым, насыщенным — помидоры отдали свою сладость, кунжутное масло добавило дымной горечи, а чеснок и соя вплелись в фоновую солоновато-пряную волну. Он не торопился. От каждого кусочка тепло расходилось по груди, будто он ел не еду, а память о доме, которого у него больше нет.

Следом он отломил нежное соцветие брокколи, макнул его в густой соус — хруст! Простой, но свежий вкус зелени, в котором всё ещё оставалось немного холода из ледяной ванны, отозвался как будто в самой коре мозга, где всё ещё хранилось что-то чистое. Брокколи была не гарниром — она как будто гасила жар курицы, успокаивала.

Ложкой он зачерпнул подливу, кусочек томата, немного обжаренного лука. Проглотил. Кисло-сладкий и тёплый вкус смешался с чуть терпкой горечью от сои — и всё это на фоне аромата жареного чеснока и лёгкой остроты. Яйцо... он поддел одно, перенёс на середину тарелки, проколол желток. Он мягко растёкся, окрасив еду золотом. Палочками захватил немного белка, чуть соуса, курицы и лука. Съел. Закрыл глаза. Желток, как бархат, обволакивал всё, делал текстуру еды плотной, шелковистой. Было горячо, но не обжигающе. Было остро, но не слишком. Было... по-человечески. Как будто он ел не просто ужин, а маленький кусочек себя самого — того, кем был до всего этого.

Он не торопился. Ни один кусок не остался в тарелке. Он доел, а после выпил остатки подливы. Сел на диван, облокотился локтями на колени. Несколько секунд смотрел в пустую тарелку. Потом встал и молча подошёл к холодильнику.

Открыл. Там стояли две одинаковые бутылки воды без этикеток. Он взял первую, открутил, сделал два глубоких глотка. Холодная вода хлынула в горло, сбивая остаточное тепло еды, очищая вкус. Он закрутил бутылку, аккуратно поставил обратно. Затем взял вторую. Сделал два глотка. Та же процедура. Та же чистота. Как ритуал.

Захлопнул дверь холодильника. В квартире снова стало тихо. Тихо настолько, что было слышно, как за окнами в городе на один огонёк стало меньше — кто-то уснул. Виктор остался стоять, глядя в темноту, с лёгкой тяжестью в животе и странной пустотой внутри.

Так и закончился этот день.