2-й Мазок: Белый Рюдзи Аюкавы

Часть пятая

Три года в средней школе — странная штука. Пока ты там учишься, кажется, что эта тягомотина не кончится никогда, но стоит подойти выпуску, как понимаешь: всё пролетело в один миг, и даже становится немного жаль. Для меня эти три года промчались как сон, и выпускной прошёл без происшествий. В коридоре у класса стояла Ханасаки, окружённая свитой преданных девиц, и сияла дежурной улыбкой. «Некоторым такие плащи даже не давят», — подумал я, провожая её взглядом. Мы даже не пересеклись глазами.

С Ямадой они, предсказуемо, долго не протянули. Точнее, Ханасаки вряд ли вообще считает его своим «бывшим». И даже на третьем году обучения Ханасаки продолжила свою излюбленную игру: находила видного парня в параллели, влюбляла в себя, а потом отшивала. А перед самым выпуском раструбила на всю школу, что у неё появился парень-студент, чтобы собрать ещё немного внимания. Правда это или ложь — неважно. Думаю, и в старшей школе, и дальше она так и будет играть роль «Ханасаки».

На третьем году я и Ямада оказались в разных классах. Стоило нам оказаться в разных кабинетах, как наша былая близость испарилась, словно её и не было — так всегда бывает. Если мои чувства к нему ограничивались этим, значит, я легко это пережил. После истории с Ханасаки Ямада ни с кем не встречался, я часто видел его в коридоре болтающим с парнями из своего нового класса.

— А ты здорово оброс.

Тихонько выскользнув из шумного класса, где все прощались со школой, я вернулся на то самое место, где год назад пытался повеситься. И точно так же, как тогда, из-за спины раздался голос. Я вздрогнул, хотя, если честно, подсознательно ждал его. Демонстративно мотнув отросшими до плеч волосами, я повернулся.

— Есть немного.

— Что, опять вешаться пришёл?

Тоно по-прежнему сидела на подоконнике, расстелив на парте газету. Если всмотреться в её огромные глаза, можно было увидеть своё отражение. Сняв обувь, я перелез через окно в кабинет ИЗО. Полупустая, мрачная комната — ни души. Даже в день выпускного Тоно торчала здесь, читая свои газеты.

— Да нет, просто зашёл. А ты почему всё ещё здесь?

— Последний день как-никак. Дай хоть немного предаться сантиментам.

— Ну-ну, — усмехнулся я и сел напротив.

С того самого дня, как я пытался повеситься, Тоно прочно обосновалась в моих мыслях. Тот красный мазок, который она оставила на моих губах, вдребезги разбил панцирь, в который я заковал себя, и высвободил все запрятанные глубоко внутри чувства. Моё давнее, отчаянное желание, чтобы кто-то просто сказал: «Ты можешь быть собой», было так легко, так мимолетно исполнено ею. Даже если я наряжусь в женское, даже если признаюсь, что люблю парней — в этом мире есть как минимум один человек, Тоно, который это примет. Одной этой мысли хватало, чтобы почувствовать себя в безопасности. Раз в этом мире есть место, где я могу быть собой, значит, всё не так уж плохо.

Тоно за этот год ни капли не изменилась. Всё так же сидела одна на переменах с газетой, всё так же рисовала в кабинете ИЗО, будучи единственным членом клуба. Мы с ней особо не сблизились, и дистанция между нами так и осталась той же, что в миг, когда её палец коснулся моих губ. Для одноклассников она до самого конца оставалась чудачкой, друзей так и не завела, но осталась верна себе и спокойно дошла до выпуска.

— Тебе учителя не говорили подстричься к выпуску?

— Говорили. А я в ответ: в уставе этого нет. Девочкам, значит, отращивать волосы можно, а мальчикам нельзя? Это дискриминация, говорю. То ли они не захотели со мной связываться, то ли решили, раз уж выпускной — фиг с ним, но прокатило.

— Ха-ха. Смело. В старшей школе так же себя вести будешь?

— Ага. Я специально искал школу, где нет строгого разделения формы на мужскую и женскую. Это было главным критерием. Всё, с играми покончено. Буду говорить, что люблю то, что люблю. Захочу — надену юбку. Влюблюсь в парня — так и скажу.

— Ого. Ну ты даёшь...

Аккуратно свернув газету и убрав её в сумку, Тоно едва заметно улыбнулась и бросила тихое «круто, да?».

— А ты? Куда поступаешь? В Токио останешься?

— Да нет. Уезжаю по обмену.

— За границу?

— Ага. У них учебный год с сентября начинается, так что полгода буду балду пинать.

— Чтобы рисовать?

— Скажешь тоже. Не настолько уж я хорошо рисую. Это просто хобби. Ты вот куда лучше меня это делаешь.

— А зачем тогда? Язык учить?

— Нет, просто хочу узнать. Читаешь новости — и понимаешь, что у этого мира есть изнанка. Интересно же узнать, как на самом деле крутятся шестерёнки. Разве не любопытно, насколько грязна эта их грязь?

— Да как-то не очень, — ответил я, пристально глядя в её глаза. В этих огромных зеркалах отражалось моё лицо, обрамлённое длинными волосами, но мне казалось, что сама Тоно меня не видит. Мы сидели в полуметре друг от друга, а между нами пролегала пропасть, которую не перепрыгнуть. Наверное, эта дистанция не сократится никогда. Я никогда не смогу стать таким, как она.

— А я, наверное, в старшей школе в художку запишусь.

— Ого. Здорово.

— Попробую поступить в Гэйдай... или вроде того.

Тоно, подперев щеку рукой, молча смотрела на меня.

— Это действительно то, чего ты хочешь?

— Не знаю. Раз уж понятия не имею, куда мне идти, решил для начала хоть какую-то цель выбрать.

— Если ты пойдёшь в художественный клуб, старшаки из спортивных секций будут кусать локти. С твоими-то данными тебя бы с руками оторвали везде.

«Да плевать на них», — усмехнулся я и поднялся с места. Мне хотелось остаться в этой атмосфере подольше, но я понимал, что вечно здесь сидеть нельзя.

— Знаешь, я смог всё это решить только благодаря тебе.

— Да я вроде ничего такого не сделала.

— Ты не дала мне умереть.

Тоно кивнула.

— Да ты бы и сам не умер. Узел был хилый: даже навались ты всем весом, рукава бы просто развязались, и грохнулся бы на задницу. Сам ведь в глубине души это понимал, верно?

«Кто знает», — подумал я, глядя в окно. Если бы рукава развязались, и я просто упал на землю — неужели бы я отступился?

— И всё равно. Ты мне нравишься, Тоно.

Слова легко слетели с губ и растворились в воздухе за окном.

Я и раньше пару раз говорил ей это, но она всегда изящно уходила от ответа, никогда не принимая мои слова всерьёз. Может, ей было плевать на меня, а может, зная, что скоро уедет из страны, не хотела обременять себя привязанностями. И всё же я хотел высказать всё честно, поэтому напоследок произнёс эти слова. Наверное, просто устал держать всё в себе и хотел выговориться. В будущем мне, скорее всего, будут нравиться исключительно парни, но Тоно — она была где-то вне этих категорий.

Тоно, как обычно, ничего не ответила. Она встала, подошла к шкафу у стены и достала цанговый нож с тонким лезвием, какие обычно используют для вырезания трафаретов. Крутя его в пальцах, она подошла ко мне и свободной рукой легонько коснулась моего воротника. Словно под гипнозом, я замер.

— На память о твоём признании.

Повернув лезвие ко мне, Тоно аккуратно подрезала нитки на второй пуговице моего гакурана[²]. Раздался тихий хруст, и пуговица — та самая, что ближе всего к сердцу, — упала в её ладонь. Тоно залюбовалась ею, словно драгоценным камнем.

[2] Гакуран — традиционная мужская школьная форма в Японии, состоящая из чёрного (редко тёмно-синего) пиджака с воротником-стойкой и пуговицами доверху, а также прямых брюк. Произошла от прусской военной формы XIX века, часто используется в анимэ и манге.

— Ничего себе трофей. Наверняка у тебя куча кохаев просила её на память.

— Не знаю. Я сразу сбежал из класса.

Пока я стоял столбом, слушая бешеный стук собственного сердца, Тоно скинула с плеч форменный блейзер, бросила его на стул и принялась расстегивать свою рубашку сверху вниз. Расстегнув две верхние, а затем и третью пуговицу, она обнажила ткань надетого под низ топика. Ни капли не смущаясь, Тоно снова взялась за нож, ловко срезала третью крошечную пуговичку и вложила её мне в руку.

— Вот, держи.

— Ни разу не слышал, чтобы девчонки раздавали пуговицы от своих рубашек.

— Какая разница. Вечно ты придираешься к мелочам.

Бурча себе под нос, я крепко сжал маленькую пуговку, которую — упади она на пол — ни за что не отыскал бы.

— Я, пожалуй, пойду.

— Ага. Бывай.

— И ты.

Вернувшись на место у окна, Тоно положила на стол мою оторванную пуговицу, крутанула её, как волчок, и тихо хихикнула. Кажется, я впервые видел, как она смеется.

— Ты слишком ветреный, да и вкус на мужиков у тебя так себе. Сплошное беспокойство.

— И без тебя разберусь.

— Умирать из-за того, что тебя отшил мужик — это некрасиво, лучше не надо. Повесишься — всё содержимое желудка наружу вывалится. Тела в случае неестественной смерти отправляют на судмедэкспертизу. Разденут догола, и какой-нибудь незнакомый дядька-патологоанатом осмотрит тебя с ног до головы.

— Я не умру.

— Уверен?

— Да. От такого позора я сквозь землю провалюсь.

Разговор оборвался так же внезапно, как и начался. Я вылез в окно, поднял брошенную на землю сумку. Для марта припекало довольно сильно. Сняв гакуран без второй пуговицы, я перекинул его через плечо. Больше я Тоно не видел.