1-й Мазок: Красный Яторы Ягути: Часть Вторя

— Ах! — невольно вскрикнула Мариэ Ягути.

Из прихожей донёсся звук: сын уже обувался. Она схватила бэнто, сиротливо стоявшее на маленьком обеденном столе, и опрометью бросилась в коридор.

— Ятора, бэнто!

Ятора, уже взявшийся за ручку двери, обернулся:

— А…

Он принял коробку. Мариэ с облегчением выдохнула: «Успела». Если бы он пропустил обед и остался голодным, ни о какой полной отдаче на экзамене и речи бы не шло.

Сегодня у Яторы завершающий день вступительных экзаменов. Второй этап. Его цель — Токийский университет искусств, отделение масляной живописи. Конкурс там, говорят, даже выше, чем в Тодай. Когда сын прошёл первый тур, Мариэ уже наполовину уверовала в победу, но по мере приближения второго этапа уверенность сменилась тревогой. И сейчас эта тревога, казалось, давила на неё всем весом — сжимала голову, грудь, желудок. Как мать, она мучительно искала, чем может помочь, но понимала: почти ничем. Только приготовить обед да молиться об успехе.

Сама она никуда не поступала, но прошлой ночью глаз не сомкнула. Искренне завидовала мужу, который с его непробиваемой психикой храпел как ни в чём не бывало. Мариэ проснулась глубокой ночью, покрутилась под одеялом около часа, но снова заснуть побоялась — вдруг проспит? В итоге встала, и не дожидаясь рассвета, заняла пост на кухне. Никаких полуфабрикатов, никакой заморозки. Это был полностью домашний, особый бэнто, на который она потратила больше денег и сил, чем обычно. Полезное, дающее энергию, любимое Яторой — она так долго ломала голову, что в итоге в одной коробке собралась квинтэссенция её кулинарного опыта за все три года старшей школы.

Конечно, она смотрит на сына предвзято, но с тех пор, как Ятора решил поступать в Гэйдай, он трудился не жалея себя. Мариэ знала: за кадром, там, где она не видит, было много боли и трудностей. Ей так хотелось вознаградить его за всё это, похвалить, найти нужные слова. Но словарного запаса катастрофически не хватало, и она терялась.

Конечно, можно было просто сказать: «Удачи, пока!» Но ей казалось, что если она проводит его дежурной фразой, то потом будет жалеть. Нужно было сказать хоть что-то, что зажжёт в нём огонь.

— Мама, может, и не понимает, как это тяжело — рисовать, но ты так долго старался, столько сил вложил, и сегодня, наверное, самый решающий момент… Может, я лезу не в своё дело, но… Получи от этого удовольствие! Слышишь, Ятора!

От волнения мысли путались, и слова вылетели изо рта сами собой, опережая рассудок. Мариэ вся тряслась от напряжения, а виновник торжества лишь выдавил странное «Ха-ха!», натянул улыбку и буднично взялся за дверь.

— Я пошёл.

Дверь тихо отворилась и захлопнулась.

Мариэ едва слышно прошептала: «Счастливого пути…» — и тут же обессиленно опустилась на пол. Ноги не держали. Вся энергия покинула тело, вставать не было никакого желания. Видимо, она так долго была на взводе, что выдохлась даже раньше, чем сам Ятора.

— Всё будет хорошо… правда ведь?

В руке, спрятанной так, чтобы Ятора не заметил, она сжимала листок — рисунок, который сын подарил ей некоторое время назад. На небольшом клочке бумаги была изображена она сама — вид со спины, на кухне, за готовкой. Это был первый раз, когда он нарисовал её — в совершенно обычной, ничем не примечательной повседневности.

Для Мариэ этот листок стал чем-то вроде амулета или оберега. Обычно она хранила его в шкафчике в спальне как зеницу ока, лишь изредка доставая, чтобы взглянуть и помолиться: «С Яторой всё будет хорошо, он поступит».

Мариэ не разбиралась в искусстве, но благодаря увлечению сына кое-что поняла. Картина — это не фотография. Кто-то скажет: «Ну это же очевидно», — но раньше она об этой очевидности даже не задумывалась. Картина проходит через глаза художника, растворяется в нём, а затем рождается заново. Даже если сфотографировать её на кухне с того же ракурса, снимок передаст совсем другое. В рисунке Яторы, в каждой линии было всё: то, что он увидел, то, что почувствовал, его мысли и эмоции.

Семья — самые близкие люди, но именно поэтому иногда так трудно выразить чувства словами. Ятора сделал это через рисунок. Может быть, те чувства, что Мариэ вкладывала в бэнто, — тоже из разряда невыразимых словами вещей.

— Всё хорошо. Он поступит. Ятора рисует замечательные картины.

Она крепко прижала рисунок к груди, словно убеждая саму себя.

— Доброе утро.

— Ой!

От неожиданности Мариэ подпрыгнула и обернулась. По лестнице, протирая заспанные глаза, спускался муж. У сына решающий день, а он спокоен как удав.

— Ты сегодня на работу?

— У меня выходной. Отгул взял. Я же вчера говорил.

— А, точно… Ох, я на автомате и тебе бэнто собрала.

Кажется, он действительно что-то такое говорил, но всё сказанное пролетело мимо ушей. Сделав обед Яторе, она по инерции приготовила и мужу. Со второго этапа экзаменов она сама не своя.

Муж усмехнулся:

— Ну, съем позже. Ятора где?

— Только что ушёл.

— Понятно. Он жаловался на самочувствие, как он там?

— Вроде получше, но я всё равно волнуюсь. Надо было всё-таки заставить его наклеить пластырь от жара.

Они оба задумчиво уставились на входную дверь. Вчера за ужином Ятора поел нормально и выглядел здоровым, но после первого дня второго экзамена он вернулся совершенно разбитым и сразу слёг. «Надо же было так некстати», — думала Мариэ, но тут же одёргивала себя: возможно, именно потому, что момент такой важный, организм и дал сбой. Накопившаяся усталость и напряжение взяли своё. Если бы можно было, она бы забрала его болезнь себе.

— И долго ты будешь так сидеть? — прервал тишину муж.

— Да что-то… Я так переволновалась за Ятору, что ноги не держат.

— Смотри, простудишься на полу-то.

Мариэ буркнула «угу» и попыталась встать, опираясь рукой о пол, но в этот момент выронила рисунок. Листок, скользнув по воздуху, спланировал прямо к ногам мужа. Он поднял его быстрее, чем Мариэ успела потянуться.

— Ну, не сказать, что рисунок прям шедевр.

— Прекрати! — возмутилась она. — Ятора старался, рисовал для меня!

— Да я не о том. Я к тому, что с тех пор он наверняка здорово вырос в мастерстве.

— Конечно. Он же столько усилий приложил.

— Усилия не врут, это точно. В бейсболе так же: результат показывает тот, кто не халтурит на тренировках.

— Хватит всё сводить к бейсболу.

— Но всё-таки… когда это он успел полюбить рисование?

Мариэ пожала плечами:

— Сама удивляюсь.

— Разве можно вот так внезапно проснуться, захотеть в художку и сразу научиться так рисовать?

— Не знаю… Может, оно в нём спало?

— Что?

— Талант.

Юкинобу фыркнул.

— Чего смешного?! — обиделась Мариэ. Она говорила совершенно серьёзно.

— Слушай, а куда делись его старые рисунки?

— Старые?

— Ну, когда он мелким был. Из садика, из начальной школы.

— Выбросила, наверное. Квартира же маленькая, хранить негде.

— Всё выбросила?

— Думаю, да. А что ты вдруг вспомнил?

— Да просто подумал: интересно взглянуть, были ли там эти… проблески таланта.

— Ох, не знаю. Может, и завалялось что-то…

— Мне кажется, я один не дал выкинуть.

— Рисунок Яторы?

— Помнишь, портрет? Где он меня нарисовал.

— Разве был такой?

— Был, точно тебе говорю. Я его, кажется, сохранил.

После его слов в памяти Мариэ что-то шевельнулось. Смутные воспоминания оформились в образ.

«Тот рисунок… Кажется, Ятора тогда ещё даже в школу не ходил…»