2-й Мазок: Белый Рюдзи Аюкавы

Часть первая

Такого расклада я, признаться, не ожидал.

Я лежал, глядя в незнакомый потолок, и ждал сна, который всё никак не шёл. Потолок этой дешёвой, непритязательной гостиницы чем-то неуловимо напоминал тот, что я привык видеть над своей кроватью дома. К слову, в детстве я до смерти боялся потолочных «глаз». Они смотрели на меня сверху вниз — безэмоционально, и так холодно. Протяни руку — не достанешь. Я тогда старался обвешать комнату любимыми вещами, надеясь хоть немного спрятаться от этого пристального взгляда. И даже сейчас, зная, что «глаза» на потолке — лишь плод парейдолической иллюзии[¹], мне порой становится не по себе. То ли они насмехаются надо мной, то ли презирают, то ли жалеют — поди разбери. Уж я-то на собственной шкуре выучил, какой жестокой силой может обладать чужой взгляд.

[1] Парейдолия — это зрительная иллюзия, при которой в абстрактных неодушевлённых объектах или узорах человек видит лица и фигуры.

От моей спальни эту слегка пропахшую пылью комнату отличал лишь непрекращающийся шум моря. С тех самых пор, как я погасил свет, волны накатывали на берег, разбивались и отступали — снова и снова, с утомительным, маниакальным упорством. И всё же в этой их назойливости крылось какое-то успокоение. Вот только сон, несмотря на душевное равновесие, так и не приходил.

— Ятора, ты спишь?

Голос Яторы Ягути, который ещё недавно тихо бубнил что-то у меня под боком, незаметно потонул в шуме прибоя. Я лежал к нему спиной, но теперь обернулся. Бледный лунный свет лился из окна, окрашивая в синеву его безмятежное спящее лицо. «Вымотался, наверное. Немудрено: послезавтра у него второй этап вступительных в Гэйдай, самый разгар экзаменационной гонки». Я прекрасно это знал, но всё равно потащил его за собой к морю. Просто не вынес мысли о том, чтобы остаться совсем одному на тёмном, безжизненном дне, вцепился в лодыжку Яторы — человека, которого даже «другом» называть было как-то неловко, — и потянул за собой со словами: «Слушай, давай утонем вместе».

«Нырнём — может, вместе и пойдём ко дну.

Но если другого выхода нет,

остаётся только прыгнуть».

Я мёртвой хваткой, словно проклятием, вцепился в Ятору — в того, кто упрямо шёл вперёд по пути, который сам для себя перечеркнул. Но где-то в глубине души я ждал, что он вырвет руку и на полном серьёзе заявит: «Знаешь, глупо это, тонуть». Как бы странно это ни звучало, но, возможно, именно поэтому я и позволил себе такую слабость. Если бы он оттолкнул меня, растоптал, и я кубарем полетел бы на морское дно в полном одиночестве — вот тогда бы по-настоящему лишился всего. Экзаменов, семьи, своей комнаты, японской живописи, друзей, нормальной жизни, мечты, будущего. Сбросил бы с себя всё, что держало меня в рамках, и остался бы абсолютно, тотально один. Свалил бы вину за своё одиночество на другого — и взамен обрёл бы свободу.

Но Ятора шагнул в море вместе со мной.

Можно было бы, конечно, цинично предположить, что Ятора, как и я, просто искал повод всё бросить. Экзамены в Гэйдай — самое узкое бутылочное горлышко среди всех университетов Японии, давление там колоссальное, а у Яторы, начавшего рисовать позже остальных, шансов на поступление было не так уж много. Многие, столкнувшись с суровой реальностью, далёкой от идеалов, наверняка задумываются о том, чтобы сойти с дистанции. Но на этом этапе пути сдаваться уже не принято. Даже если в глубине души всё кричит: «Хватит, я хочу сойти!», ты не вырвешься с этой проклятой колеи, пока не измотаешь тело и душу, пока за несколько лет беготни не загонишь себя и всех вокруг до потери пульса. Что, если Ятора тоже так думал? Что, если он сбежал от реальности, чтобы убить время со мной, а потом сказать: «Я провалил экзамены, потому что Рюдзи Аюкава втянул меня в свои проблемы»? Заметь я в его глазах хоть тень подобных мыслей, сам бы отпустил его руку и с усмешкой смотрел бы, как он захлёбывается и идёт ко дну. Погружаясь в пучину вместе с ним.

Но Ятора оказался другим. За его потрясающим, досадным умением подстраиваться под окружающих, меняя цвета словно хамелеон, скрывалось совершенно чистое, прямолинейное упрямство. То ли я изначально в нём ошибался, то ли он так изменился за эти полтора года, но Ятора крепко сжал руку тонущего меня — и шагнул в бездну.

Результатом чего и стала вся эта ситуация.

Ночью я поддался порыву, запрыгнул в последний поезд и умчался на край света — настолько далеко, насколько вообще мог сейчас забраться. Мы завалились в захудалую гостиницу у моря, где почти не было постояльцев, и теперь лежали рядышком на футонах в тесной комнатушке со спёртым воздухом. Начиная этот день, я и в страшном сне не мог представить, чем он закончится. Очертания реальности слегка поплыли, казалось, будто я застрял в каком-то сне или бреду.

Стараясь не разбудить тихо сопящего Ятору, я выбрался из-под одеяла. Спать всё равно не хотелось, так что я оставил попытки заснуть. Стоило покинуть нагретую собственным телом постель, как с губ невольно сорвалось: «Холодрыга...». Я думал сесть на стул у окна и посмотреть на море, но тусклый лунный свет, то и дело прячущийся за облаками, не мог выхватить из мрака даже его очертаний. Из чернильно-чёрного пространства доносился лишь рокот прибоя. Этот звук словно звал меня. Будто спрашивал: «Раз уж приехал, неужели в воду не зайдёшь?»

Сбросив юкату, я переоделся в свою обычную одежду, выскользнул из комнаты и бесшумно спустился по лестнице. Вестибюль представлял собой широкое, просторное помещение, похожее на прихожую. Видимо, чтобы отпугивать зайцев, норовящих сбежать не заплатив, при моём шаге на земляной пол раздался дурацкий электронный перезвон — точь-в-точь как на входе в круглосуточный магазин.

— Решили прогуляться?

Несмотря на глубокую ночь, из крошечного окошка регистратуры выглянул хозяин гостиницы и окинул меня нечитаемым взглядом. То ли парень с длинными волосами в женской одежде был для него в диковинку, то ли ещё что, но его липкий, изучающий взгляд буквально ощупал меня с ног до головы. Ещё при заселении, увидев бронь на двоих парней, он без капли такта ляпнул: «Вы парень, любящий переодеваться в женское?», и неважно, со зла он это спросил или нет — чужое любопытство всегда липнет к коже, и от этого становится мерзко.

— Тут до ближайшего круглосуточного шагать и шагать. Автоматы с напитками есть, минутах в двух ходьбы отсюда.

— А, да нет. Мне просто не спится, подумал пойти на море посмотреть.

— На море? Там же фонарей вокруг нет, темень кромешная. Ни черта не увидите.

— Тогда хотя бы послушаю.

Хозяин, даже не пытаясь скрыть подозрение, посмотрел мне в лицо и задумчиво потёр подбородок:

— Раз так, может, выпьете чашечку чая?

— Чая?

— На улице холодно. Лучше согреться перед выходом.

Я понятия не имел, к чему он клонит, но, не дожидаясь ответа, хозяин открыл дверь в столовую у входа и зажёг свет. Отказываться было как-то неловко, так что пришлось войти, отодвинуть стул и сесть. Хозяин залил в пузатый заварочный чайник воду, вскипячённую в обычном железном чайнике на плите — редкость по нынешним временам, — и подождал немного, пока листья раскроются. Заваривал он на удивление ловко и со знанием дела.

— Слушайте, а как к вам лучше обращаться?

— А?

— Рюдзи или Аюкава?

«Откуда он знает моё имя?» — чуть было не сорвалось у меня с языка, но я тут же вспомнил: я же сам заполнял анкету при заселении.

— Зовите меня просто Юка, — выдавила я из себя максимально дружелюбную улыбку, подперев подбородок сцепленными в замок руками. — Меня все так называют.

Обычно, когда я завожу разговор с незнакомцами, они теряются. Парень, выглядящий точь-в-точь как девушка, вдруг начинает басить мужскими словечками — люди путаются, не понимая, как ко мне относиться: как к парню или как к девушке. По мне так разницы никакой, но отсутствие ясности делает беседу натянутой. Как бы мне ни претило, когда нет сил или желания пускаться в долгие объяснения, я стараюсь нацепить на себя «девчачью» интонацию и мимику. Так людям проще переварить мой внешний вид.

— Юка? А почему Юка?

Стоит людям, знающим моё настоящее имя, услышать про «Юку», как они выдают этот вопрос — словно по заранее заученному сценарию. Ответив на него десятки, сотни раз, я выработал идеальный шаблон.

Всё просто: моя фамилия — «А-юка-ва».

Всякий раз, когда я начинаю это объяснять, перед глазами встаёт бабушка. И почему-то именно сегодня её доброе, мягкое лицо со взглядом, прячущим какую-то бездонную глубину, виделась мне особенно отчётливо.

Часть вторая

— Рю, золотце, как же красиво ты рисуешь.

— Ещё бы. Мне и в школе все говорят, что я здорово рисую.

В младших классах я часто рисовал дома. Родители пропадали на работе, так что в основном за мной присматривала бабушка. Будучи большой поклонницей японской живописи, она приучила меня к кисти в том возрасте, когда другие дети ещё калякали мелками и цветными карандашами. Сюжет всегда был один: женские портреты — айдолы из телевизора, актрисы, телезвёзды. Бабушка специально готовила для меня японскую бумагу, пропитанную квасцовой проклейкой-досой, чтобы краски не растекались. Вместо карандаша я делал наброски тонкой контурной кистью, а когда говорил, какой цвет мне нужен, бабушка доставала гансай — японскую акварель — и разводила нужный оттенок на керамическом блюдце. Я обожал моменты, когда в процессе работы передо мной выстраивалась вереница таких блюдец, складываясь в настоящую радугу.

— Какая прелесть. А это кто?

— Аю.

— Аю? Это которая певица?

— Нет.

— А кто же тогда?

— Моя богиня.

Я рисовал свою самую любимую исполнительницу. «Аю» со светлыми волосами, в белоснежном наряде, стоит на краю утёса и поёт на пределе связок. На ней платье с квадратным вырезом и завышенной талией, украшенное оборками — прямо как на благородных дамах со средневековых картин. Этот контраст — невинная, почти девичья хрупкость и невероятная, мощная энергетика во время пения — завораживал меня. Красиво и круто одновременно. Для меня этот образ был абсолютным идеалом.

Немного отодвинувшись, чтобы оценить набросок «Аю», я добавил белого цвета на платье. В японской живописи для белого цвета используют гофун — краску из измельчённых раковин моллюсков. Сначала сухой порошок нужно было тщательно растереть в ступке, затем смешать с животным клеем и долго вымешивать. Хлопот с ним было куда больше, чем с обычным гансаем, который достаточно просто развести водой. В детстве я не понимал, сколько на это уходит труда, но бабушка никогда не жаловалась. Наверное, мне просто нравилось, что кто-то тратит на меня своё время.

Белый цвет казался мне волшебным. Если нанести его на белую бумагу, он не выглядит белым. Сначала нужно положить слой чуть более тёмной краски, и уже поверх неё нанести гофун. Сама мысль о том, что для создания белого требуется другой цвет, казалась мне потрясающей. Разумеется, этому меня тоже научила бабушка.

— Вот оно как, значит, тебе такие девочки нравятся. Потому что красивая?

— Угу. И одежда у неё красивая.

— Одежда?

— Ну да. Посмотри, какие волосы, какое платье. Разве не прелесть?

Бабушка с пониманием закивала:

— Значит, Рюша у нас не девочек рисует, а наряды.

— Ага. Вот бы и мне носить такое же красивое, как Аю.

Бабушка, внимательно разглядывавшая рисунок, сощурила и без того узкие глаза и склонила голову набок:

— Но ты же мальчик?

Я тогда об этом особо не задумывался, но, кажется, я рисовал «девочек» именно потому, что сам хотел быть таким. Носить милую одежду, делать красивые причёски, петь и танцевать перед толпой. Наверное, я просто им завидовал.

— А разве мальчикам нельзя носить красивое?

— Ну почему нельзя, но...

Не то чтобы я хотел родиться девочкой. Просто с самого детства для меня не существовало чётких границ между полами. Я просто хотел носить то, что мне нравится, и стричься так, как мне нравится. Но стоило мне заикнуться об этом родителям, как они каждый раз проводили жирную чёрную черту одними и теми же словами:

— Потому что ты, Рюдзи, мальчик.

Я не понимал смысла этой фразы. Почему девочкам можно наряжаться в то, что мне нравится, а мне, раз я мальчик, нельзя? Причина ускользала от меня. На мои бесконечные «почему?» внятных ответов не находилось, и в конце концов на меня просто орали, чтобы я не приставал.

— Бабуль.

— Что такое?

— Сделай мне хвостики.

Не дожидаясь ответа, я уселся к ней спиной. Бабушка, с видом «ну что с тобой поделаешь», принялась расчёсывать мне волосы. Сердце радостно забилось. Глядя в зеркало, я командовал, куда и как собрать пряди, пока на затылке не появились два высоких хвостика. Длины не хватало, чтобы вышло точь-в-точь как я задумывал, но даже так, глядя на своё отражение, я не мог сдержать восторга. Я крутил головой, и хвостики задорно мотались из стороны в сторону. По-моему, мне очень шло. Вот бы всегда так ходить, и чтобы в школе говорили: «Ой, как мило!» — это было бы просто чудесно.

В прекрасном настроении, покачивая хвостиками, я раскрашивал рисунок, когда хлопнула входная дверь. Мы с бабушкой переглянулись и посмотрели на часы. Мама вернулась с работы раньше обычного. Бабушка вышла в коридор: «Ты сегодня рано». Мама, тяжело топая, раздражённо бросила, что ей скоро снова уходить.

— Рюдзи, это ещё что такое?

Заглянув в комнату с перекошенным от недовольства лицом, мама схватила меня за руку, рывком подняла с татами и грубо дёрнула за стянутые резинкой волосы. Помню, как у меня всё сжалось внутри, словно меня поймали на месте преступления.

— Прекращай эту дурь. В школу ведь уже пошёл, позорище.

Мама пресекала любые попытки сказать «но» или «ведь». Я с малых лет прекрасно усвоил: любое возражение — это спусковой крючок, который только сильнее её разозлит. Если спорить нельзя, остаётся либо подчиниться, либо молчать. Я всегда выбирал молчание.

— Я тебе сто раз говорила: ты — мальчик. Хватит обезьянничать под девочку, смотреть тошно. Хочешь, чтобы все думали, будто ты ненормальный?

Она стянула резинку, растрепала мне волосы пятернёй и оставила всё как было. Глядя на себя в бабушкино трюмо, я изо всех сил старался не расплакаться.

— Волосы отросли. Завтра скажу отцу, пусть подстрижёт.

— А? Нет, они ещё не длинные.

— Много возни с ними. Пусть машинкой под ноль сбреет.

Кажется, тогда я впервые в жизни узнал, что такое дрожь от первобытного ужаса. Что означает «под ноль», я прекрасно понимал. Внутри всё закричало: «Нет, нет! Это ведь буду не я. Не хочу стричься. Не хочу. Не трогайте меня».

— Нет! Не хочу!

— Да какая разница, что ты хочешь. И так жарко, а скоро лето.

— Но почему... почему нельзя просто отрастить и завязывать?

— Что? Почему? Какое ещё почему?

Моё не выдержавшее «почему?» словно врезалось в маму, её взгляд на глазах потемнел от раздражения, гнева и презрения. Она угрожающе цыкнула языком, заставляя меня сжаться.

— Но ведь…

— Потому что это девчачьи причёски. А ты не девочка. Сколько можно повторять?

— Но...

— Всё, иди уроки делай.

Мама подняла с пола мой рисунок, без малейших колебаний сложила его пополам, хорошенько прогладив сгиб, и, прежде чем мы с бабушкой успели хоть слово вставить, швырнула в мусорное ведро. А потом, оставив меня в полном оцепенении, так же шумно собралась и ушла.

— Такой красивый рисунок испортила, Рюша ведь так старался.

— Бабуль, я не хочу стричься...

Бабушка со вздохом достала из ведра смятый лист, но меня больше всего парализовал страх, что меня побреют наголо. Крупные слёзы покатились по щекам, сдерживаться больше не было сил. Я уткнулся лицом в бабушкины колени и разрыдался в голос. Мне так хотелось, чтобы кто-то сказал: «Всё хорошо, будь таким, каким хочешь», но бабушка лишь мягко гладила меня по спине.

— Рюша, тебе ведь так нравятся длинные волосы.

— Не хочу короткие.

— Не плачь. Бабушка попросит папу, чтобы он сильно не состригал.

— Честно?

— Конечно. Жалко ведь тебя, раз ты так этого не хочешь. А вот с именем...

— Бабуль, я и имя не хочу.

Я поднял залитое слезами лицо, и бабушка снова посмотрела на меня с растерянностью.

— Имя?

— Не хочу, чтобы меня звали Рю. Хочу другое имя.

— Но почему?

— «Рюдзи» — совсем не милое.

— Имя так просто не поменяешь.

— Хочу другое.

И почему всё так? У меня есть то, что я люблю, есть тот «я», которым я хочу быть, но весь мир упорно пытается перелепить меня во что-то иное. Волосы, одежда. И даже имя. Неужели моё существование — это такой страшный грех, который нужно вымарать из этого мира? Все вокруг так и норовят закрасить мои истинные цвета своей грубой «правильностью» и «нормальностью». И как бы я ни завязывал хвостики, крича: «Вот он я! Это я!», никто мне этого не позволял.

— Но ведь мама с папой так старались, когда выбирали тебе имя...

— Не хочу!

Бабушка всегда была на моей стороне, но сказать, что она меня полностью понимала — было бы преувеличением. Мои слова всегда находились где-то за гранью её понимания, и требовать от неё полного принятия было бы жестоко. И всё же, из любви ко мне, она пыталась потакать моим капризам. Услышав мой абсурдный протест против собственного имени, она не отмахнулась, не велела терпеть, а честно попыталась придумать выход. Для меня тогда это было единственным спасением.

— Ну хорошо, давай бабушка придумает тебе милое прозвище.

— А что это?

— Это как второе имя. Поменять твоё мы не можем, но если друзья будут звать тебя по-другому, это ведь тоже хорошо?

Я призадумался. В школе и правда были ребята, которых звали по прозвищам. Это отличная идея, подумал я, и слёзы наконец высохли.

— И какое?

— Дай-ка подумать... Как насчёт «Аю»?

— «Аю», — повторил я, как эхо, и подался вперёд. Аю. Звучит отлично. Мягко, округло, мило. И, что самое главное, точно так же зовут мою любимую певицу. — А почему Аю?

— Ну у тебя же фамилия Аюкава. По-моему, мило.

Я представил, как в школе меня зовут Аю, и моё сжавшееся от тоски сердце на миг расправилось. Куда лучше, чем всякие там Рюдзи или Рю. И мне подходит, и звучит здорово.

Но...

— Аю... ну не знаю.

— Ой, не нравится?

— Аю — это имя моей богини, так что нельзя.

Бабушка на удивление звонко рассмеялась, вытерла мне слёзы платком и ласково сжала мои щёки ладонями.

— А по-моему, тебе бы очень пошло.

— Угу, но я ещё не такой красивый.

— Ну-у-у, тогда, может, будешь Юкой?

— Юка? А почему Юка?

— А-юка-ва. Там же прячется «Юка». Разве плохо?

Я вскочил на ноги и подпрыгнул: «Вот это здорово!». Юка. Имя, которое я так искал. Звучание, которое я так хотел. Тот «я», которым я мечтал стать, должен был носить именно это имя.

— Бабуль, давай с сегодняшнего дня ты будешь звать меня Юка?

— Хорошо-хорошо, договорились. Юка.

— А ещё, ещё... скажи папе, чтобы налысо не стриг.

— И это я тоже поняла. Юка.

Часть третья

— Так как же тебя, Юка, занесло в такую даль?

— Да просто захотелось на море посмотреть. Никакой причины, вдруг нахлынуло.

— Импульсивно?

— Ага. Абсолютно без всякого плана приехала, — когда я попросила называть меня Юкой, хозяин гостиницы не стал вдаваться в расспросы и сразу перешёл на «Юку». Поначалу он показался мне угрюмым и необщительным, но стоило разговориться, как выяснилось, что он просто из тех людей, у кого эмоции не слишком ярко отражаются на лице. Заваренный им чай оказался неожиданно вкусным. Тепло разлилось по желудку, и напряжение в плечах немного отпустило. — Вас это тревожит?

— Зимой на море не так уж часто приезжают, вот и удивился.

— Ну да, наверное. Логично.

— А твой друг, он тоже хотел море увидеть? Как там бишь его... Хатитора?

— Его зовут Ятора. Это я его втянула, заставила составить мне компанию.

— А, вот как. Хорошие друзья, значит.

— Да не то чтобы прямо друзья. Просто так вышло, что мы здесь оказались.

Хозяин добродушно улыбался, поддерживая беседу, но до меня начало доходить, к чему весь этот разговор и что это за повисшая в воздухе атмосфера. Несмотря на его расслабленный вид, взгляд мужчины ни на секунду не отрывался от меня. Будто он делал набросок с гипсовой статуи, досконально изучая каждую тень и каждую чёрточку моего лица.

— Слушайте, а вы случайно...

— Мм?

— Вы случайно не подумали, что я собралась счёты с жизнью свести?

Хозяин на секунду опешил, но тут же смягчился, перевёл наконец взгляд с меня на окно, выходящее к морю. Снаружи стояла глухая ночь, так что, разумеется, ничего не было видно. Какое-то время он смотрел вдаль, словно вспоминая что-то давно забытое. Я молча отпивала чай, и тут он внезапно начал:

— Давно это было, я тогда только-только перенял управление гостиницей. Лет пятнадцать назад.

— Угу.

— Приехал ко мне как-то постоялец, очень на тебя похожий.

— На меня?

— Мужчина, но одет по-женски. Правда, постарше тебя был, и с первого взгляда было понятно, что это переодетый мужик. И спутник его тоже был в летах.

— Нечасто встретишь такую парочку.

— Да уж, и не говори. Такие клиенты у меня были впервые, я даже не знал, как себя вести. Ну, проводил их в номер, как положено. Решил завести светскую беседу, мол, откуда приехали и всё такое. А он и говорит: на море приехал посмотреть.

— А-а, знакомая песня.

— Посреди зимы на море нормальные люди не ездят. Я сразу заподозрил неладное. И как в воду глядел.

«Как в воду глядел», — мысленно повторила я.

— То есть они в итоге...?

— Да. Поздно ночью. Оба.

Снаружи вновь ухнула волна. Стоило мне представить, как эти двое исчезают в тёмной пучине, как по спине пробежал холодок. Пока мы ехали сюда в поезде, Ятора тоже пробормотал: «Мы что, топиться едем?». Видимо, такое в жизни и правда случается. Учитывая прошлое хозяина, неудивительно, что он с порога спросил, мужчина ли я в женском.

— Значит, сегодня вы решили, что я тоже собираюсь утопиться, и специально завели разговор?

— Хотел сказать, что на улице холодно, лучше не стоит.

Едва уловимая тень, на миг набежавшая на его лицо, рассеялась, и хозяин снова наполнил мою чашку: «Будешь ещё?».

— И правда похожа на самоубийцу?

— Нет. Но, прости за прямоту, вы же школьники? А старшекласснику, переодетому в женское, ох как непросто живётся в этом мире. Небось, мысли всякие в голову лезут.

«А он добряк», — усмехнулась я.

— Всё в порядке. Умирать я не собираюсь. Просто случилось кое-что неприятное, захотелось сбежать подальше от всего этого.

— Вот как. Ну, тогда ладно.

— Да я не то чтобы не собираюсь... Я просто не могу умереть.

— Не можешь?

«Да, не могу».

Сбросить с себя всю одежду, зайти в зимнее море, а на утро позволить Яторе увидеть мой распухший, синюшный, пропитанный водой труп — нет, на такое я пойти не готова. Пока мне не станет абсолютно плевать, кто и в каком виде меня найдёт, я не смогу убить себя. Мне не позволено умирать.

— Это долгая история, но... могу я рассказать?

— Конечно. Мне всё равно заняться нечем, так что я только за.

— Это случилось, когда я училась в средней школе...

Часть четвёртая

Сколько раз за свою жизнь я хотел умереть — не сосчитать. Но до реальных действий дело дошло лишь однажды.

В средней школе.

Именно тогда я осознал, что такое «чужой взгляд», и попытался втиснуться в рамки того, что все вокруг называли «нормальностью». Лично мне всегда было плевать на гендер, мужчины и женщины для меня — просто люди, но миру требовалась чёткая и понятная структура. Людей делили на категории по физиологическим признакам, растаскивая по стереотипным полюсам. Так проще избежать путаницы, так можно сгрести всех в одну кучу, не утруждая себя долгими разбирательствами. Да и большинству так спокойнее — когда есть чёткое место в системе. И я честно попытался занять своё.

Детская непосредственность семилетки постепенно вытесняется сухой логикой. Человек не может долго оставаться чистым листом — в школе, дома тебя раз за разом закрашивают грязноватыми оттенками, пока ты окончательно не сольёшься с фоном. Так вышло и со мной. Мне по-прежнему нравилась женская одежда, я по-прежнему хотел её носить, но однажды я без спросу взял мамину помаду, и когда она это заметила, меня избили так жестоко, что я думал — она меня убьёт. В меня летели слова: «извращенец», «псих» и прочее. Может, мама пыталась выбить из меня эту «ненормальность», а может, просто взбесилась из-за испорченной помады. Так или иначе, я усвоил урок: то, что мне нравится, не примут ни родители, ни общество.

Для меня носить мужскую одежду и вести себя «по-мужски» было сродни актёрской игре. И, надо признать, роль «идеального парня для девочек» мне удавалась блестяще. Не сочтите за хвастовство, но я быстро бегал, был хорош в спорте, неплохо учился, а благодаря бабушкиным урокам выигрывал награды на художественных конкурсах. Внешность у меня была андрогинной, без сальной пацанской грубости, общался я со всеми одинаково ровно и всегда знал, что именно человек хочет от меня услышать.

Вылитый принц.

Играя кого-то, кем я не был, заработал себе этот статус. Сам я не видел в титуле «принца» никакой ценности, но окружающие воспринимали мою отстранённость как скромность и естественность, что только повышало мои акции. К восьмому классу младшеклассницы, с которыми я даже не пересекался, возвели меня в абсолют, сотворили из меня идола. Этот образ окаменел до такой степени, что я уже шагу не мог ступить в сторону.

Чтобы дотянуть роль принца до конца, пришлось убить собственное сердце. Именно потому, что внутри было пусто, я мог выдавать нужные реплики без капли эмоций, словно зачитывая текст по бумажке. Идеал всегда предсказуем: говори то, что от тебя ждут, и все будут в восторге. Изо дня в день я произносил пустые слова, делал то, что требовалось, и равнодушно купался в обожании. Моя настоящая суть никого не интересовала. Любуясь картиной, люди часто восхищаются техникой или ахают от цены на аукционе, но мало кто пытается заглянуть в душу художника, создавшего её. Не понятый никем, я вынужден был играть роль красивой картинки на стене, чтобы иметь хоть какое-то место в этой жизни.

И это будет продолжаться завтра, послезавтра. Как долго? Понятия не имею.

Неужели мне придётся влачить это жалкое существование в этом дерьмовом мире до самой старости?

От девчонок, желающих встречаться с идолом-принцем, отбоя не было. Будь я «нормальным», наверняка бы возгордился, выбрал бы себе кого-то по вкусу или менял бы их как перчатки, но я этого не делал. Какой смысл быть с человеком, который любит только твою оболочку? Это приносило лишь боль. И пока я игнорировал сыплющиеся на меня признания, во мне открыли новую ценность: я стал переходящим кубком. Обаяй Аюкаву — и докажи всем, что ты самая крутая девчонка в школе.

Люди обожают натягивать на реальность свои идеальные сюжеты. Общепризнанный принц обязан сойтись с первой красавицей школы. На роль героини этого романа выбрали девчонку по фамилии Ханасаки. Яркая, с идеальным лицом — наверное, каждый парень в школе хоть раз мечтал, чтобы она стала его девушкой. В этом плане парни от девчонок мало чем отличаются. Школьные романы — это вообще какая-то ярмарка тщеславия и жажды самоутверждения.

То ли Ханасаки поддалась давлению толпы, то ли решила окончательно застолбить за собой статус «самой-самой», но однажды после уроков она вызвала меня на разговор и, как и десятки других, выдала: «Аюкава, ты мне нравишься». Но в её глазах я себя не видел. Там читалась лишь железобетонная уверенность в хеппи-энде. Преодолевая немое давление её «ты же не откажешь?», я ответил «извини». Как подобает принцу, стараясь ранить принцессу как можно меньше.

Однако слух о том, что я отшил Ханасаки, разлетелся по параллели со скоростью лесного пожара. Девчонки стали коситься на меня с откровенной неприязнью, да и парни переменили тон.

— Ого, Ханасаки, ты... ты правда разрешишь мне сегодня к тебе зайти?

Пазл сложился чуть позже. У нас отменили тренировку клуба, я убирался в клубной комнате и понёс мусор на задний двор. Там, за школой, я наткнулся на Ямаду и Ханасаки. Сразу почуяв неладное и догадываясь, о чём пойдёт речь, я спрятался за углом и навострил уши.

— Ага. Приходи.

— Б-блин, серьёзно? А родители не будут против, что к тебе парень придёт?

— Они до ночи на работе. Дома никого.

Мне показалось, я даже услышал, как Ямада сглотнул. «Что ты нашёл в этой лживой дряни?» — чуть было не вырвалось у меня.

Видимо, мой отказ задел Ханасаки настолько, что она развернула против меня полномасштабную кампанию чёрного пиара. Распускала слухи, мол, я зазвездился и презираю девчонок, или что слухи о том, что я гей — чистая правда. Она методично разрушала мою репутацию, отрезая меня от всех, лишь бы сгладить факт того, что её отвергли. Да и публике нужна была веская причина, почему сказка о принце и красавице не закончилась счастливым концом. Ведь не бывает сказок, где принц просто отшивает принцессу. И ложь Ханасаки стремительно превращалась в истину. Думал, Ямада, с которым мы неплохо общались, не поведётся на эти бредни, но, видимо, я сильно ошибался. Теперь он на крючке у Ханасаки, и с завтрашнего дня медленно, но верно начнёт отдаляться от меня.

Слушать дальше было тошно, и я ушёл.

Кресло принца, ради которого я убил в себе настоящего себя, вот-вот выбьют из-под меня. Перед глазами всплыло перекошенное от ярости лицо матери, избивающей меня за губную помаду. Неужели теперь вся школа будет смотреть на меня с таким же выражением? А ведь я так старался быть «правильным», чтобы никто меня не ударил. Чтобы самому не пораниться. Чтобы никого не ранить.

Всё в этом мире — дерьмо. Абсолютно всё. «Сдохните все, сдохните», — твердил я про себя. Родители, учителя, одноклассники, всё это так называемое общество, которое не даёт мне быть собой. Это невозможно? Я знаю. Раз моему желанию не суждено сбыться, выход только один.

Мне нужно сдохнуть самому.

Добравшись до безлюдного места за школой, я снял пиджак и привязал его к забору чуть выше головы. То ли в манге, то ли в сериале я видел, что необязательно висеть в петле целиком — достаточно просто пережать шею. Просуну голову в петлю из рукавов, навалюсь всем весом, кровь перестанет поступать в мозг, и я тихо отойду в мир иной. Будет больно, но всё лучше, чем сейчас. Так мне тогда казалось.

— О, помирать собрался?

Услышав девичий голос, я так и замер с петлёй на шее. Повернув голову, я увидел свою одноклассницу, Тоно. Она смотрела на меня из окна школы с таким умиротворённым лицом, словно любовалась клумбой. То ли я был слишком поглощён мыслями о смерти, то ли Тоно умела мастерски сливаться с фоном, но до того момента я даже не подозревал, что там кто-то есть.

— Впервые вижу, как человек кончает с собой.

— Тоно. Будешь стоять и пялиться? Ну и вкусы у тебя.

— Я сижу. Так что буду сидеть и пялиться.

— Да я не об этом!

— Нечего тут орать под окнами кабинета ИЗО. У нас тут, вообще-то, художественный кружок. А ты сюда припёрся.

Тоно сидела в кабинете ИЗО, куда я обычно не заглядывал. Она была единственным членом кружка. В кабинете царил полумрак, учителя тоже не было. Присмотревшись, я заметил у неё на парте развёрнутую газету. Она не использовала её как подстилку для рисования, а просто читала. На уроках в свободное время она всегда сидела уткнувшись в газету, ни с кем не общалась и носила клеймо местной чудачки. У неё была совершенно иная энергетика, нежели у Ханасаки, но благодаря огромным красивым глазам парни порой ею интересовались. Впрочем, её железобетонная аура фрика отпугивала всех, и никто так и не рискнул к ней подкатить. Саму Тоно статус белой вороны совершенно не парил, она никогда не выдавливала из себя фальшивые улыбочки и не поддерживала светские беседы о популярных телешоу.

— И всё-таки, тяжелый ты человек.

Я вытащил голову из петли и подошёл к окну. Рядом с Тоно стоял загрунтованный холст, лежали кисти и палитра с небрежно выдавленными красками. Похоже, она не просто отлынивала от занятий за чтением прессы, а ждала, пока высохнет грунтовка.

— В каком смысле?

— Тебе ведь Ямада нравится, так?

— Ты о чём вообще?

— Я слышала в классе, как Ханасаки хвасталась, что охмурит Ямаду. Когда я читаю газету, люди почему-то забывают о моём существовании. Она на весь класс трепалась со своими прихлебательницами, так что я всё слышала. А на следующий день ты вдруг решаешь повеситься. Сложив два и два, несложно догадаться о причинах, верно?

Я хотел было возразить, но промолчал.

Всё, что она сказала, было правдой.

— Но как ты...

— Да всё на лице написано. Нужно только отбросить стереотип о том, что парням обязательно нравятся девушки.

Были ли мои чувства к Ямаде тем, что принято называть словом «любовь»? Не знаю. Но из всех одноклассников только он не относился ко мне как к «принцу». Он болтал со мной запросто, не церемонясь, подкалывал. Не строил из меня кумира, общался как с обычным другом. Казалось бы, мелочь, но мне было до одури комфортно. И в какой-то момент мне просто захотелось, чтобы это продолжалось подольше, чтобы мы проводили время только вдвоём.

Даже если бы я признался ему, он вряд ли ответил бы мне взаимностью. Я решил, что сохраню это в тайне до самого выпуска. К счастью, Ямада совершенно не интересовался девчонками, его время никто не монополизировал, и мы часто зависали вместе. Но если Ханасаки возьмёт его в оборот, моё время испарится без следа. Именно так она лишала меня людей, изолируя от общества. Увести Ямаду — это, пожалуй, самый эффективный удар.

Рано или поздно у него всё равно появилась бы девушка, я это понимал. Но смотреть, как он клюет на удочку этой стервы — выше моих сил. Ханасаки поиграет с ним, заберёт всё его время, убедится, что связь между нами разорвана, а потом выбросит, как использованную салфетку. Ямада в упор не видел её прозрачных манипуляций, и от этого становилось невыносимо тоскливо.

Не сказать, что с ним я мог полностью снять маску, но хотя бы мог не играть роль. А если он уплывёт к Ханасаки, и мне придётся до конца школы жить под фальшивой личиной... Зачем тогда вообще жить? Никто всё равно не поймёт мою боль. Никто не примет меня.

— Как же дерьмово...

То, что я прятал под плотным, душным плащом принца — свою жалкую, уродливую суть, которую нельзя было показывать никому, — раскрыли в два счёта. Если Тоно ради забавы кому-нибудь об этом разболтает, слух мигом облетит всю школу. Это прекрасно объяснит мой отказ Ханасаки, и никто не скажет «не может быть». Я лишусь того иллюзорного места, ради которого убил себя, и стану объектом насмешек и больных взглядов. Именно эти взгляды разрушали меня изнутри. На глаза навернулись слёзы, всё поплыло.

— Иди, растрепи всем. Я всё равно умру.

— Ты ещё не передумал топиться в жалости к себе?

— А то нет! Для меня всё кончено.

— Тяжёлый, да ещё и любитель драмы.

— Отвали. Не смей меня останавливать.

— Ну тогда разденься, прежде чем вешаться.

Тоно произнесла это с лёгкой полуулыбкой, но до меня не дошёл смысл сказанного. Почему для смерти нужно раздеваться?

— А? В смысле? Хочешь на меня голого посмотреть?

— Да больно надо.

— Ну, нарисуешь там, как я вишу голый. С тебя станется.

— Хамишь. Ты что, возомнил себя святым Себастьяном? Я не Юкио Мисима, у меня таких наклонностей нет.

— И к чему ты это сказала?

— Да просто подумала, что звучит забавно. Посмотреть, как человек умирает, да ещё и зарисовать — звучит интригующе. Так и поступим. Давай. Тебе же умирать, какая разница? Раздевайся догола и лезь в петлю.

Взяв тюбик с красной краской, Тоно выдавила её на палитру. Для шутки это звучало слишком жутко, к тому же на её лице не было и тени смеха. У меня по спине побежали мурашки.

— Нет. Это позорно.

— Позорно? Умирать?

— Ты же смотреть будешь.

— Раз тебе позорно... — Тоно обмакнула большой палец в красную краску и резко подалась ко мне. Её бледные глаза сверлили меня насквозь. Губы еле заметно шевельнулись, звука я не услышал, но слова словно выжглись прямо в мозгу. — Раз тебе всё ещё не плевать, как на тебя смотрят... — палец Тоно коснулся моих губ. Холодная краска. Тёплое дыхание. Её рука, с силой обхватившая мою шею. И слова, отдающиеся в голове. — Тебе ещё рано умирать.

Палец с силой провёл по моим губам, оставляя жирный красный след. Отпустив мою шею, Тоно отстранилась и самодовольно хмыкнула, словно гордясь удачным мазком. Я не мог оторвать от неё глаз. В её огромных зрачках отражался я сам — жалкий, цепляющийся за жизнь парень с накрашенными красной краской губами. В памяти всплыл тот день, когда я стащил мамину помаду. О чём я тогда думал?

— Рано, значит.

— Не знаю всех подробностей, но догадываюсь, что плащ принца тяжеловат, да?

Часть пятая

Три года в средней школе — странная штука. Пока ты там учишься, кажется, что эта тягомотина не кончится никогда, но стоит подойти выпуску, как понимаешь: всё пролетело в один миг, и даже становится немного жаль. Для меня эти три года промчались как сон, и выпускной прошёл без происшествий. В коридоре у класса стояла Ханасаки, окружённая свитой преданных девиц, и сияла дежурной улыбкой. «Некоторым такие плащи даже не давят», — подумал я, провожая её взглядом. Мы даже не пересеклись глазами.

С Ямадой они, предсказуемо, долго не протянули. Точнее, Ханасаки вряд ли вообще считает его своим «бывшим». И даже на третьем году обучения Ханасаки продолжила свою излюбленную игру: находила видного парня в параллели, влюбляла в себя, а потом отшивала. А перед самым выпуском раструбила на всю школу, что у неё появился парень-студент, чтобы собрать ещё немного внимания. Правда это или ложь — неважно. Думаю, и в старшей школе, и дальше она так и будет играть роль «Ханасаки».

На третьем году я и Ямада оказались в разных классах. Стоило нам оказаться в разных кабинетах, как наша былая близость испарилась, словно её и не было — так всегда бывает. Если мои чувства к нему ограничивались этим, значит, я легко это пережил. После истории с Ханасаки Ямада ни с кем не встречался, я часто видел его в коридоре болтающим с парнями из своего нового класса.

— А ты здорово оброс.

Тихонько выскользнув из шумного класса, где все прощались со школой, я вернулся на то самое место, где год назад пытался повеситься. И точно так же, как тогда, из-за спины раздался голос. Я вздрогнул, хотя, если честно, подсознательно ждал его. Демонстративно мотнув отросшими до плеч волосами, я повернулся.

— Есть немного.

— Что, опять вешаться пришёл?

Тоно по-прежнему сидела на подоконнике, расстелив на парте газету. Если всмотреться в её огромные глаза, можно было увидеть своё отражение. Сняв обувь, я перелез через окно в кабинет ИЗО. Полупустая, мрачная комната — ни души. Даже в день выпускного Тоно торчала здесь, читая свои газеты.

— Да нет, просто зашёл. А ты почему всё ещё здесь?

— Последний день как-никак. Дай хоть немного предаться сантиментам.

— Ну-ну, — усмехнулся я и сел напротив.

С того самого дня, как я пытался повеситься, Тоно прочно обосновалась в моих мыслях. Тот красный мазок, который она оставила на моих губах, вдребезги разбил панцирь, в который я заковал себя, и высвободил все запрятанные глубоко внутри чувства. Моё давнее, отчаянное желание, чтобы кто-то просто сказал: «Ты можешь быть собой», было так легко, так мимолетно исполнено ею. Даже если я наряжусь в женское, даже если признаюсь, что люблю парней — в этом мире есть как минимум один человек, Тоно, который это примет. Одной этой мысли хватало, чтобы почувствовать себя в безопасности. Раз в этом мире есть место, где я могу быть собой, значит, всё не так уж плохо.

Тоно за этот год ни капли не изменилась. Всё так же сидела одна на переменах с газетой, всё так же рисовала в кабинете ИЗО, будучи единственным членом клуба. Мы с ней особо не сблизились, и дистанция между нами так и осталась той же, что в миг, когда её палец коснулся моих губ. Для одноклассников она до самого конца оставалась чудачкой, друзей так и не завела, но осталась верна себе и спокойно дошла до выпуска.

— Тебе учителя не говорили подстричься к выпуску?

— Говорили. А я в ответ: в уставе этого нет. Девочкам, значит, отращивать волосы можно, а мальчикам нельзя? Это дискриминация, говорю. То ли они не захотели со мной связываться, то ли решили, раз уж выпускной — фиг с ним, но прокатило.

— Ха-ха. Смело. В старшей школе так же себя вести будешь?

— Ага. Я специально искал школу, где нет строгого разделения формы на мужскую и женскую. Это было главным критерием. Всё, с играми покончено. Буду говорить, что люблю то, что люблю. Захочу — надену юбку. Влюблюсь в парня — так и скажу.

— Ого. Ну ты даёшь...

Аккуратно свернув газету и убрав её в сумку, Тоно едва заметно улыбнулась и бросила тихое «круто, да?».

— А ты? Куда поступаешь? В Токио останешься?

— Да нет. Уезжаю по обмену.

— За границу?

— Ага. У них учебный год с сентября начинается, так что полгода буду балду пинать.

— Чтобы рисовать?

— Скажешь тоже. Не настолько уж я хорошо рисую. Это просто хобби. Ты вот куда лучше меня это делаешь.

— А зачем тогда? Язык учить?

— Нет, просто хочу узнать. Читаешь новости — и понимаешь, что у этого мира есть изнанка. Интересно же узнать, как на самом деле крутятся шестерёнки. Разве не любопытно, насколько грязна эта их грязь?

— Да как-то не очень, — ответил я, пристально глядя в её глаза. В этих огромных зеркалах отражалось моё лицо, обрамлённое длинными волосами, но мне казалось, что сама Тоно меня не видит. Мы сидели в полуметре друг от друга, а между нами пролегала пропасть, которую не перепрыгнуть. Наверное, эта дистанция не сократится никогда. Я никогда не смогу стать таким, как она.

— А я, наверное, в старшей школе в художку запишусь.

— Ого. Здорово.

— Попробую поступить в Гэйдай... или вроде того.

Тоно, подперев щеку рукой, молча смотрела на меня.

— Это действительно то, чего ты хочешь?

— Не знаю. Раз уж понятия не имею, куда мне идти, решил для начала хоть какую-то цель выбрать.

— Если ты пойдёшь в художественный клуб, старшаки из спортивных секций будут кусать локти. С твоими-то данными тебя бы с руками оторвали везде.

«Да плевать на них», — усмехнулся я и поднялся с места. Мне хотелось остаться в этой атмосфере подольше, но я понимал, что вечно здесь сидеть нельзя.

— Знаешь, я смог всё это решить только благодаря тебе.

— Да я вроде ничего такого не сделала.

— Ты не дала мне умереть.

Тоно кивнула.

— Да ты бы и сам не умер. Узел был хилый: даже навались ты всем весом, рукава бы просто развязались, и грохнулся бы на задницу. Сам ведь в глубине души это понимал, верно?

«Кто знает», — подумал я, глядя в окно. Если бы рукава развязались, и я просто упал на землю — неужели бы я отступился?

— И всё равно. Ты мне нравишься, Тоно.

Слова легко слетели с губ и растворились в воздухе за окном.

Я и раньше пару раз говорил ей это, но она всегда изящно уходила от ответа, никогда не принимая мои слова всерьёз. Может, ей было плевать на меня, а может, зная, что скоро уедет из страны, не хотела обременять себя привязанностями. И всё же я хотел высказать всё честно, поэтому напоследок произнёс эти слова. Наверное, просто устал держать всё в себе и хотел выговориться. В будущем мне, скорее всего, будут нравиться исключительно парни, но Тоно — она была где-то вне этих категорий.

Тоно, как обычно, ничего не ответила. Она встала, подошла к шкафу у стены и достала цанговый нож с тонким лезвием, какие обычно используют для вырезания трафаретов. Крутя его в пальцах, она подошла ко мне и свободной рукой легонько коснулась моего воротника. Словно под гипнозом, я замер.

— На память о твоём признании.

Повернув лезвие ко мне, Тоно аккуратно подрезала нитки на второй пуговице моего гакурана[²]. Раздался тихий хруст, и пуговица — та самая, что ближе всего к сердцу, — упала в её ладонь. Тоно залюбовалась ею, словно драгоценным камнем.

[2] Гакуран — традиционная мужская школьная форма в Японии, состоящая из чёрного (редко тёмно-синего) пиджака с воротником-стойкой и пуговицами доверху, а также прямых брюк. Произошла от прусской военной формы XIX века, часто используется в анимэ и манге.

— Ничего себе трофей. Наверняка у тебя куча кохаев просила её на память.

— Не знаю. Я сразу сбежал из класса.

Пока я стоял столбом, слушая бешеный стук собственного сердца, Тоно скинула с плеч форменный блейзер, бросила его на стул и принялась расстегивать свою рубашку сверху вниз. Расстегнув две верхние, а затем и третью пуговицу, она обнажила ткань надетого под низ топика. Ни капли не смущаясь, Тоно снова взялась за нож, ловко срезала третью крошечную пуговичку и вложила её мне в руку.

— Вот, держи.

— Ни разу не слышал, чтобы девчонки раздавали пуговицы от своих рубашек.

— Какая разница. Вечно ты придираешься к мелочам.

Бурча себе под нос, я крепко сжал маленькую пуговку, которую — упади она на пол — ни за что не отыскал бы.

— Я, пожалуй, пойду.

— Ага. Бывай.

— И ты.

Вернувшись на место у окна, Тоно положила на стол мою оторванную пуговицу, крутанула её, как волчок, и тихо хихикнула. Кажется, я впервые видел, как она смеется.

— Ты слишком ветреный, да и вкус на мужиков у тебя так себе. Сплошное беспокойство.

— И без тебя разберусь.

— Умирать из-за того, что тебя отшил мужик — это некрасиво, лучше не надо. Повесишься — всё содержимое желудка наружу вывалится. Тела в случае неестественной смерти отправляют на судмедэкспертизу. Разденут догола, и какой-нибудь незнакомый дядька-патологоанатом осмотрит тебя с ног до головы.

— Я не умру.

— Уверен?

— Да. От такого позора я сквозь землю провалюсь.

Разговор оборвался так же внезапно, как и начался. Я вылез в окно, поднял брошенную на землю сумку. Для марта припекало довольно сильно. Сняв гакуран без второй пуговицы, я перекинул его через плечо. Больше я Тоно не видел.

Часть шестая

— Вот оно что, — шумно выдохнул хозяин гостиницы, — чай в моей чашке, которую я обхватила обеими руками, давно остыл. Кажется, я затянула свой рассказ. Выложила всё, о чём никогда и никому не рассказывала. И с чего бы это меня так прорвало именно здесь? Сама себе удивляюсь. — А Яторе ты это рассказывала?

— Нет. Знакомым как-то неловко такое вываливать. Может, прозвучит грубо, но порой чужому человеку открыться куда проще. Как в сказке: выкопал ямку и крикнул, что у царя Мидаса ослиные уши.

— Вот оно что, — снова повисло в воздухе столовой. Хозяин заложил руки за голову и откинулся на спинку стула. — Этот Ятора для тебя важный человек? Твой друг?

— Да ну бросьте. «Друг» — это как-то не про нас. Да и коллега по художественному кружку — тоже как-то сухо звучит.

— Но ведь он приехал с тобой накануне важнейшего экзамена, чтобы составить компанию? Думаю, для него ты точно человек не посторонний.

— Думаете? — я отвела взгляд.

Понятия не имею, о чём думал Ятора, когда тащился со мной в эту глушь. Но хозяин прав: будь ему плевать, стал бы он тратить на меня время в такой важный момент? Проблема в том, что я не заслужила такого отношения, ничего не дала ему взамен. Этот дисбаланс, это несовпадение между отданным и полученным никак не хотело укладываться у меня в голове.

— Может, расскажешь ему? То, что только что поведала мне.

— Зачем?

— Наверняка Ятора тоже боялся, что ты что-то с собой сделаешь. Если ты нормально объяснишь ему, что умирать не собираешься, ему станет легче. Мне вот после твоего рассказа полегчало.

— Понятно.

— Не хочешь?

— Ну, если спросит — расскажу. Самой начинать разговор как-то глупо.

— Знаешь, иногда полезно раскрыть душу перед товарищем.

«Раскрыть душу?» — переспросила я взглядом. Хозяин сделал жест руками, словно распахивая рубашку на груди. В памяти тут же всплыл образ Тоно в день выпуска — то, как она расстегнула пуговицы и вложила мне в руку свою.

— Я пока не готова к таким откровениям.

— Запомни: люди куда теплее, чем кажутся. Почти как свежезаваренный чай.

«Точно», — опомнилась я и посмотрела в окно. Я ведь чай пила, чтобы согреться перед выходом к морю. Тело налилось теплом, под так и не снятым шарфом выступила испарина. Небо совсем посветлело. Наступило утро.

— Ого, уже утро. Пойду всё-таки на море посмотрю.

— Будь осторожна. Входная дверь не заперта, гуляй сколько влезет.

— Спасибо.

— Да, чуть не забыл! Пока вы спали, мне от скуки не сиделось на месте, и я приготовил завтрак. Как Ятора проснётся — спускайтесь поесть.

— Мы же вроде без питания снимали?

— Вчера рыбу хорошую завезли, а из гостей только вы двое. Не пропадать же добру.

— Тогда с удовольствием примем приглашение, — лучезарно улыбнулась я. Хозяин тоже улыбнулся в ответ, уже более естественно. — Слушайте.

— Мм?

— Можете не говорить Яторе, о чём мы тут болтали?

— А почему?

— Как-то неловко, — хозяин сухо хохотнул и, сделав жест из серии «ничего не видел, ничего не слышал» — прикрыв ладонями глаза и уши, — поднялся со стула. — А, кстати, про того переодетого мужчину, о котором вы говорили.

— Да?

— Они в итоге погибли? Оба?

— Не-а. Решили утопиться, зашли в море, да передумали — вода ледяная, холодно им было. До глубины даже не дошли, волнами их обратно на берег и выкинуло. Так и притащились обратно, мокрые до нитки, зуб на зуб не попадает. Ох и намучился я тогда с ними.

«Вот оно что», — подумала я и вышла из столовой с лёгким сердцем.

Часть седьмая

Прошёл уже, наверное, час.

Глядя на зимнее море, забываешь о времени. Согревшееся было тело постепенно остывало на ветру, но я не мог оторвать взгляд от волн, монотонно накатывающих на берег. С каждым грохотом прибоя в голове вспыхивали воспоминания, будя старые эмоции. В основном плохие. Но среди них таились и теплящиеся крупицы света.

Облака разошлись, и показалось ясное голубое небо. Синева моря и синева неба. Разделённые линией горизонта, они отражались друг в друге, рождая совершенно новые оттенки. Только сейчас до меня дошло: сколько же цветов таится в этом мире. В последнее время я напрочь забыл, зачем вообще рисую. Но глядя на сегодняшний пейзаж, я поймал себя на мысли: а ведь это стоило бы нарисовать.

— Рано ты.

Голос прозвучал сверху. Я не вздрогнул. Наверное, я стоял здесь именно потому, что ждал этих слов. Подняв голову, я увидел Ятору, смотрящего на меня из окна второго этажа. Голос его слегка дрожал. И лицо, кажется, было бледнее обычного. «Ну чего ты, я же сказал, что не умру», — мысленно усмехнулся я.

«А ты всё-таки добрый».

— С добрым утром. Хозяин сказал, что приготовил нам завтрак.

В чём-то мы с Яторой похожи. Так же, как я всю жизнь таскал на себе плащ идеального принца, Ятора кутался в тяжелую, душную мантию «отличника». Эта мантия лишала его свободы, но он даже не осознавал её тяжести, пока не попытался сбросить. Может, это была обычная неприязнь к себе подобным, но, глядя на Ятору, который в упор не замечал, что играет роль, я злился, цеплялся к нему, порой говорил жестокие вещи. Но сейчас я чувствовал: возможно, я смогу хоть чуточку открыться ему и показать, что у меня внутри.

— Э, мы же вроде номер без питания снимали? — озадаченно отозвался Ятора.

Оставив его нелепый вопрос без ответа, я посмотрел на восток. Там, за синевой неба, пылало ослепительно белым светом солнце. Если смешать все цвета, получится чёрный. Но все они изначально рождаются из белого света. Синий, красный, все семь цветов радуги — в их основе лежит чистое, белое сияние.

В глубине моей души — остался ли там ещё этот чистый, белый свет?

КОНЕЦ ВТОРОЙ ГЛАВЫ