2-й Мазок: Белый Рюдзи Аюкавы

Часть вторая

— Рю, золотце, как же красиво ты рисуешь.

— Ещё бы. Мне и в школе все говорят, что я здорово рисую.

В младших классах я часто рисовал дома. Родители пропадали на работе, так что в основном за мной присматривала бабушка. Будучи большой поклонницей японской живописи, она приучила меня к кисти в том возрасте, когда другие дети ещё калякали мелками и цветными карандашами. Сюжет всегда был один: женские портреты — айдолы из телевизора, актрисы, телезвёзды. Бабушка специально готовила для меня японскую бумагу, пропитанную квасцовой проклейкой-досой, чтобы краски не растекались. Вместо карандаша я делал наброски тонкой контурной кистью, а когда говорил, какой цвет мне нужен, бабушка доставала гансай — японскую акварель — и разводила нужный оттенок на керамическом блюдце. Я обожал моменты, когда в процессе работы передо мной выстраивалась вереница таких блюдец, складываясь в настоящую радугу.

— Какая прелесть. А это кто?

— Аю.

— Аю? Это которая певица?

— Нет.

— А кто же тогда?

— Моя богиня.

Я рисовал свою самую любимую исполнительницу. «Аю» со светлыми волосами, в белоснежном наряде, стоит на краю утёса и поёт на пределе связок. На ней платье с квадратным вырезом и завышенной талией, украшенное оборками — прямо как на благородных дамах со средневековых картин. Этот контраст — невинная, почти девичья хрупкость и невероятная, мощная энергетика во время пения — завораживал меня. Красиво и круто одновременно. Для меня этот образ был абсолютным идеалом.

Немного отодвинувшись, чтобы оценить набросок «Аю», я добавил белого цвета на платье. В японской живописи для белого цвета используют гофун — краску из измельчённых раковин моллюсков. Сначала сухой порошок нужно было тщательно растереть в ступке, затем смешать с животным клеем и долго вымешивать. Хлопот с ним было куда больше, чем с обычным гансаем, который достаточно просто развести водой. В детстве я не понимал, сколько на это уходит труда, но бабушка никогда не жаловалась. Наверное, мне просто нравилось, что кто-то тратит на меня своё время.

Белый цвет казался мне волшебным. Если нанести его на белую бумагу, он не выглядит белым. Сначала нужно положить слой чуть более тёмной краски, и уже поверх неё нанести гофун. Сама мысль о том, что для создания белого требуется другой цвет, казалась мне потрясающей. Разумеется, этому меня тоже научила бабушка.

— Вот оно как, значит, тебе такие девочки нравятся. Потому что красивая?

— Угу. И одежда у неё красивая.

— Одежда?

— Ну да. Посмотри, какие волосы, какое платье. Разве не прелесть?

Бабушка с пониманием закивала:

— Значит, Рюша у нас не девочек рисует, а наряды.

— Ага. Вот бы и мне носить такое же красивое, как Аю.

Бабушка, внимательно разглядывавшая рисунок, сощурила и без того узкие глаза и склонила голову набок:

— Но ты же мальчик?

Я тогда об этом особо не задумывался, но, кажется, я рисовал «девочек» именно потому, что сам хотел быть таким. Носить милую одежду, делать красивые причёски, петь и танцевать перед толпой. Наверное, я просто им завидовал.

— А разве мальчикам нельзя носить красивое?

— Ну почему нельзя, но...

Не то чтобы я хотел родиться девочкой. Просто с самого детства для меня не существовало чётких границ между полами. Я просто хотел носить то, что мне нравится, и стричься так, как мне нравится. Но стоило мне заикнуться об этом родителям, как они каждый раз проводили жирную чёрную черту одними и теми же словами:

— Потому что ты, Рюдзи, мальчик.

Я не понимал смысла этой фразы. Почему девочкам можно наряжаться в то, что мне нравится, а мне, раз я мальчик, нельзя? Причина ускользала от меня. На мои бесконечные «почему?» внятных ответов не находилось, и в конце концов на меня просто орали, чтобы я не приставал.

— Бабуль.

— Что такое?

— Сделай мне хвостики.

Не дожидаясь ответа, я уселся к ней спиной. Бабушка, с видом «ну что с тобой поделаешь», принялась расчёсывать мне волосы. Сердце радостно забилось. Глядя в зеркало, я командовал, куда и как собрать пряди, пока на затылке не появились два высоких хвостика. Длины не хватало, чтобы вышло точь-в-точь как я задумывал, но даже так, глядя на своё отражение, я не мог сдержать восторга. Я крутил головой, и хвостики задорно мотались из стороны в сторону. По-моему, мне очень шло. Вот бы всегда так ходить, и чтобы в школе говорили: «Ой, как мило!» — это было бы просто чудесно.

В прекрасном настроении, покачивая хвостиками, я раскрашивал рисунок, когда хлопнула входная дверь. Мы с бабушкой переглянулись и посмотрели на часы. Мама вернулась с работы раньше обычного. Бабушка вышла в коридор: «Ты сегодня рано». Мама, тяжело топая, раздражённо бросила, что ей скоро снова уходить.

— Рюдзи, это ещё что такое?

Заглянув в комнату с перекошенным от недовольства лицом, мама схватила меня за руку, рывком подняла с татами и грубо дёрнула за стянутые резинкой волосы. Помню, как у меня всё сжалось внутри, словно меня поймали на месте преступления.

— Прекращай эту дурь. В школу ведь уже пошёл, позорище.

Мама пресекала любые попытки сказать «но» или «ведь». Я с малых лет прекрасно усвоил: любое возражение — это спусковой крючок, который только сильнее её разозлит. Если спорить нельзя, остаётся либо подчиниться, либо молчать. Я всегда выбирал молчание.

— Я тебе сто раз говорила: ты — мальчик. Хватит обезьянничать под девочку, смотреть тошно. Хочешь, чтобы все думали, будто ты ненормальный?

Она стянула резинку, растрепала мне волосы пятернёй и оставила всё как было. Глядя на себя в бабушкино трюмо, я изо всех сил старался не расплакаться.

— Волосы отросли. Завтра скажу отцу, пусть подстрижёт.

— А? Нет, они ещё не длинные.

— Много возни с ними. Пусть машинкой под ноль сбреет.

Кажется, тогда я впервые в жизни узнал, что такое дрожь от первобытного ужаса. Что означает «под ноль», я прекрасно понимал. Внутри всё закричало: «Нет, нет! Это ведь буду не я. Не хочу стричься. Не хочу. Не трогайте меня».

— Нет! Не хочу!

— Да какая разница, что ты хочешь. И так жарко, а скоро лето.

— Но почему... почему нельзя просто отрастить и завязывать?

— Что? Почему? Какое ещё почему?

Моё не выдержавшее «почему?» словно врезалось в маму, её взгляд на глазах потемнел от раздражения, гнева и презрения. Она угрожающе цыкнула языком, заставляя меня сжаться.

— Но ведь…

— Потому что это девчачьи причёски. А ты не девочка. Сколько можно повторять?

— Но...

— Всё, иди уроки делай.

Мама подняла с пола мой рисунок, без малейших колебаний сложила его пополам, хорошенько прогладив сгиб, и, прежде чем мы с бабушкой успели хоть слово вставить, швырнула в мусорное ведро. А потом, оставив меня в полном оцепенении, так же шумно собралась и ушла.

— Такой красивый рисунок испортила, Рюша ведь так старался.

— Бабуль, я не хочу стричься...

Бабушка со вздохом достала из ведра смятый лист, но меня больше всего парализовал страх, что меня побреют наголо. Крупные слёзы покатились по щекам, сдерживаться больше не было сил. Я уткнулся лицом в бабушкины колени и разрыдался в голос. Мне так хотелось, чтобы кто-то сказал: «Всё хорошо, будь таким, каким хочешь», но бабушка лишь мягко гладила меня по спине.

— Рюша, тебе ведь так нравятся длинные волосы.

— Не хочу короткие.

— Не плачь. Бабушка попросит папу, чтобы он сильно не состригал.

— Честно?

— Конечно. Жалко ведь тебя, раз ты так этого не хочешь. А вот с именем...

— Бабуль, я и имя не хочу.

Я поднял залитое слезами лицо, и бабушка снова посмотрела на меня с растерянностью.

— Имя?

— Не хочу, чтобы меня звали Рю. Хочу другое имя.

— Но почему?

— «Рюдзи» — совсем не милое.

— Имя так просто не поменяешь.

— Хочу другое.

И почему всё так? У меня есть то, что я люблю, есть тот «я», которым я хочу быть, но весь мир упорно пытается перелепить меня во что-то иное. Волосы, одежда. И даже имя. Неужели моё существование — это такой страшный грех, который нужно вымарать из этого мира? Все вокруг так и норовят закрасить мои истинные цвета своей грубой «правильностью» и «нормальностью». И как бы я ни завязывал хвостики, крича: «Вот он я! Это я!», никто мне этого не позволял.

— Но ведь мама с папой так старались, когда выбирали тебе имя...

— Не хочу!

Бабушка всегда была на моей стороне, но сказать, что она меня полностью понимала — было бы преувеличением. Мои слова всегда находились где-то за гранью её понимания, и требовать от неё полного принятия было бы жестоко. И всё же, из любви ко мне, она пыталась потакать моим капризам. Услышав мой абсурдный протест против собственного имени, она не отмахнулась, не велела терпеть, а честно попыталась придумать выход. Для меня тогда это было единственным спасением.

— Ну хорошо, давай бабушка придумает тебе милое прозвище.

— А что это?

— Это как второе имя. Поменять твоё мы не можем, но если друзья будут звать тебя по-другому, это ведь тоже хорошо?

Я призадумался. В школе и правда были ребята, которых звали по прозвищам. Это отличная идея, подумал я, и слёзы наконец высохли.

— И какое?

— Дай-ка подумать... Как насчёт «Аю»?

— «Аю», — повторил я, как эхо, и подался вперёд. Аю. Звучит отлично. Мягко, округло, мило. И, что самое главное, точно так же зовут мою любимую певицу. — А почему Аю?

— Ну у тебя же фамилия Аюкава. По-моему, мило.

Я представил, как в школе меня зовут Аю, и моё сжавшееся от тоски сердце на миг расправилось. Куда лучше, чем всякие там Рюдзи или Рю. И мне подходит, и звучит здорово.

Но...

— Аю... ну не знаю.

— Ой, не нравится?

— Аю — это имя моей богини, так что нельзя.

Бабушка на удивление звонко рассмеялась, вытерла мне слёзы платком и ласково сжала мои щёки ладонями.

— А по-моему, тебе бы очень пошло.

— Угу, но я ещё не такой красивый.

— Ну-у-у, тогда, может, будешь Юкой?

— Юка? А почему Юка?

— А-юка-ва. Там же прячется «Юка». Разве плохо?

Я вскочил на ноги и подпрыгнул: «Вот это здорово!». Юка. Имя, которое я так искал. Звучание, которое я так хотел. Тот «я», которым я мечтал стать, должен был носить именно это имя.

— Бабуль, давай с сегодняшнего дня ты будешь звать меня Юка?

— Хорошо-хорошо, договорились. Юка.

— А ещё, ещё... скажи папе, чтобы налысо не стриг.

— И это я тоже поняла. Юка.