1-й Мазок: Красный Яторы Ягути: Часть Девятая

— Нашёл! Вот он.

Отряхивая пыль с рук и ног, Юкинобу выполз из тесной кладовки под лестницей. В руке он сжимал скрученный лист плотной бумаги. Всё-таки не выбросил. Тот самый портрет, нарисованный Яторой. Из-за того, что при переезде рисунок запихнули в коробку с другими вещами, он немного помялся, но ленточка, которой он был перевязан, была та самая, из воспоминаний.

— Слушай, ты же потом это всё уберёшь, да?

Мариэ со вздохом оглядела коридор, забаррикадированный вещами, которые он вытащил из кладовки, и заглянула мужу через плечо. Несмотря на ворчание, в её голосе звучало любопытство:

— Надо же, и правда сохранился.

Юкинобу развязал ленту и развернул слегка пожелтевший от времени лист. Воспоминания о тех днях нахлынули бурным потоком. За ностальгией скрывалась отчётливая, колючая горечь. Слово «Папа», выведенное красным мелком, притянуло за собой целый ворох старых эмоций.

— Ну, что скажешь? Видны тут… проблески таланта?

— М-м-м, не знаю. Рисунок как рисунок. Обычная детская мазня.

— Ну да. Куда уж нам в живописи разбираться.

— Вообще-то я немного изучала вопрос, чтоб ты знал.

— И что, стала понимать? — спросил Юкинобу.

— Во-об-ще нет, — с каменным лицом протянула Мариэ.

— А вот я, может, и не понимаю, чем крут Пикассо, но точно знаю: этот рисунок Яторы — хороший.

— Да? И почему же?

— Потому что он меня спас.

— Спас?

— Ну, тогда… Когда компания рухнула, я потерял смысл жизни. Но когда я увидел этот рисунок, когда понял, что в глазах Яторы я выгляжу героем… мне захотелось бороться. Ради него.

— Погоди-погоди, — Мариэ выхватила рисунок из рук мужа. Она то подносила его к глазам, то отводила подальше, склоняя голову то вправо, то влево. — С чего ты взял, что это «герой»?

— В смысле «с чего»? Он же в геройской позе! Смотри, кулак вверх!

— А, это… Типа рука поднята?

— И ещё цвет. Он же весь красный. А Красный — это всегда цвет лидера, цвет героя. Разве нет?

— А-а-а… Вон оно что… — протянула Мариэ и вдруг захихикала.

— Ты чего смеёшься? — Юкинобу ткнул её локтем в бок.

Мариэ, продолжая хихикать, отступила на шаг.

— Слушай, я тут вспомнила.

— Чего?

— Это никакой не герой. И не поза героя.

— Ха?

— Ты не так смотришь. Вот так надо.

Мариэ повернула рисунок боком.

Герой, который только что гордо пронзал кулаком небеса, вдруг завалился на спину, и рисунок мгновенно потерял всякий пафос, превратившись в нечто бесформенное.

— Эй, да ну, бред какой-то. Что это вообще?

— А ты посмотри на подпись. «Папа». Если повернуть лист боком, то и надпись читается правильно, по горизонтали.

— Ну… допустим, — Юкинобу озадаченно почесал затылок. — С надписью совпадает. Но смысл-то какой? Почему я валяюсь?

— Приглядись. Видишь на фоне маленький квадратик? Это телевизор.

— Чего?

— А этот большой прямоугольник, на котором лежит папа, — это диван.

— Диван?..

— Это ты, когда напивался пива под бейсбол и вырубался перед телеком. Вылитый ты! Сейчас, кстати, точно так же выглядишь. Как огромный младенец.

— ЧЕГО?! — голос сорвался на крик.

Если присмотреться, то ноги, которые казались неестественно поджатыми, на самом деле были просто вальяжно раскинуты «лягушкой». Он лежал на диване пузом кверху, правая рука безвольно откинута в сторону (а не вверх!), а левая рука прижата не к сердцу, а сжимает какой-то прямоугольный предмет.

— Это пульт от телевизора, — пояснила Мариэ.

— А почему всё красное?!

— А, это… Ятора тогда забыл свои мелки. Одолжил у друга один-единственный цвет. Сказал: «Папа когда пьяный, у него лицо красное, так что красный мелок подойдёт идеально».

Юкинобу потерял дар речи.

Что это было? Тот катарсис, те слёзы умиления, та клятва «стать героем»… Десять с лишним лет он жил в счастливом неведении, самодовольно считая себя кумиром сына, а на самом деле…

«Боже, какой позор», — он буквально сгорал со стыда. Красный, как тот мелок.

— Беру свои слова назад. Рисунок ужасный. Просто кошмар, — заявила Мариэ и расхохоталась в голос.

— Хватит ржать! — буркнул Юкинобу, но, глядя на неё, не выдержал и сам рассмеялся.

Когда они в последний раз так смеялись? До слёз, до коликов в животе, громко и беззаботно?

— Выкинуть его, что ли, от греха подальше…

— Да ладно тебе, оставим. Всё-таки Ятора старался.

Мариэ, вытирая выступившие от смеха слёзы, аккуратно свернула рисунок в трубочку и снова перевязала лентой.

Был ли у маленького Яторы талант к живописи, они так и не поняли. Но одно стало ясно точно: за семьёй он наблюдал очень внимательно. А наблюдательность — это, наверное, для художника самое главное. Хотя кто его знает.

— Слушай…

— М?

— Как думаешь, Ятора поступит?

Мариэ посмотрела мужу прямо в глаза. В её взгляде смешались надежда и тревога — странный, сложный цвет. Наверное, у него сейчас были точно такие же глаза.

— Конечно поступит.

— Ого. Как уверенно.

— Потому что если он что-то решил, то идёт до конца.

И ещё — потому что он рисует хорошие картины.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ