2-й Мазок: Белый Рюдзи Аюкавы

Часть четвёртая

Сколько раз за свою жизнь я хотел умереть — не сосчитать. Но до реальных действий дело дошло лишь однажды.

В средней школе.

Именно тогда я осознал, что такое «чужой взгляд», и попытался втиснуться в рамки того, что все вокруг называли «нормальностью». Лично мне всегда было плевать на гендер, мужчины и женщины для меня — просто люди, но миру требовалась чёткая и понятная структура. Людей делили на категории по физиологическим признакам, растаскивая по стереотипным полюсам. Так проще избежать путаницы, так можно сгрести всех в одну кучу, не утруждая себя долгими разбирательствами. Да и большинству так спокойнее — когда есть чёткое место в системе. И я честно попытался занять своё.

Детская непосредственность семилетки постепенно вытесняется сухой логикой. Человек не может долго оставаться чистым листом — в школе, дома тебя раз за разом закрашивают грязноватыми оттенками, пока ты окончательно не сольёшься с фоном. Так вышло и со мной. Мне по-прежнему нравилась женская одежда, я по-прежнему хотел её носить, но однажды я без спросу взял мамину помаду, и когда она это заметила, меня избили так жестоко, что я думал — она меня убьёт. В меня летели слова: «извращенец», «псих» и прочее. Может, мама пыталась выбить из меня эту «ненормальность», а может, просто взбесилась из-за испорченной помады. Так или иначе, я усвоил урок: то, что мне нравится, не примут ни родители, ни общество.

Для меня носить мужскую одежду и вести себя «по-мужски» было сродни актёрской игре. И, надо признать, роль «идеального парня для девочек» мне удавалась блестяще. Не сочтите за хвастовство, но я быстро бегал, был хорош в спорте, неплохо учился, а благодаря бабушкиным урокам выигрывал награды на художественных конкурсах. Внешность у меня была андрогинной, без сальной пацанской грубости, общался я со всеми одинаково ровно и всегда знал, что именно человек хочет от меня услышать.

Вылитый принц.

Играя кого-то, кем я не был, заработал себе этот статус. Сам я не видел в титуле «принца» никакой ценности, но окружающие воспринимали мою отстранённость как скромность и естественность, что только повышало мои акции. К восьмому классу младшеклассницы, с которыми я даже не пересекался, возвели меня в абсолют, сотворили из меня идола. Этот образ окаменел до такой степени, что я уже шагу не мог ступить в сторону.

Чтобы дотянуть роль принца до конца, пришлось убить собственное сердце. Именно потому, что внутри было пусто, я мог выдавать нужные реплики без капли эмоций, словно зачитывая текст по бумажке. Идеал всегда предсказуем: говори то, что от тебя ждут, и все будут в восторге. Изо дня в день я произносил пустые слова, делал то, что требовалось, и равнодушно купался в обожании. Моя настоящая суть никого не интересовала. Любуясь картиной, люди часто восхищаются техникой или ахают от цены на аукционе, но мало кто пытается заглянуть в душу художника, создавшего её. Не понятый никем, я вынужден был играть роль красивой картинки на стене, чтобы иметь хоть какое-то место в этой жизни.

И это будет продолжаться завтра, послезавтра. Как долго? Понятия не имею.

Неужели мне придётся влачить это жалкое существование в этом дерьмовом мире до самой старости?

От девчонок, желающих встречаться с идолом-принцем, отбоя не было. Будь я «нормальным», наверняка бы возгордился, выбрал бы себе кого-то по вкусу или менял бы их как перчатки, но я этого не делал. Какой смысл быть с человеком, который любит только твою оболочку? Это приносило лишь боль. И пока я игнорировал сыплющиеся на меня признания, во мне открыли новую ценность: я стал переходящим кубком. Обаяй Аюкаву — и докажи всем, что ты самая крутая девчонка в школе.

Люди обожают натягивать на реальность свои идеальные сюжеты. Общепризнанный принц обязан сойтись с первой красавицей школы. На роль героини этого романа выбрали девчонку по фамилии Ханасаки. Яркая, с идеальным лицом — наверное, каждый парень в школе хоть раз мечтал, чтобы она стала его девушкой. В этом плане парни от девчонок мало чем отличаются. Школьные романы — это вообще какая-то ярмарка тщеславия и жажды самоутверждения.

То ли Ханасаки поддалась давлению толпы, то ли решила окончательно застолбить за собой статус «самой-самой», но однажды после уроков она вызвала меня на разговор и, как и десятки других, выдала: «Аюкава, ты мне нравишься». Но в её глазах я себя не видел. Там читалась лишь железобетонная уверенность в хеппи-энде. Преодолевая немое давление её «ты же не откажешь?», я ответил «извини». Как подобает принцу, стараясь ранить принцессу как можно меньше.

Однако слух о том, что я отшил Ханасаки, разлетелся по параллели со скоростью лесного пожара. Девчонки стали коситься на меня с откровенной неприязнью, да и парни переменили тон.

— Ого, Ханасаки, ты... ты правда разрешишь мне сегодня к тебе зайти?

Пазл сложился чуть позже. У нас отменили тренировку клуба, я убирался в клубной комнате и понёс мусор на задний двор. Там, за школой, я наткнулся на Ямаду и Ханасаки. Сразу почуяв неладное и догадываясь, о чём пойдёт речь, я спрятался за углом и навострил уши.

— Ага. Приходи.

— Б-блин, серьёзно? А родители не будут против, что к тебе парень придёт?

— Они до ночи на работе. Дома никого.

Мне показалось, я даже услышал, как Ямада сглотнул. «Что ты нашёл в этой лживой дряни?» — чуть было не вырвалось у меня.

Видимо, мой отказ задел Ханасаки настолько, что она развернула против меня полномасштабную кампанию чёрного пиара. Распускала слухи, мол, я зазвездился и презираю девчонок, или что слухи о том, что я гей — чистая правда. Она методично разрушала мою репутацию, отрезая меня от всех, лишь бы сгладить факт того, что её отвергли. Да и публике нужна была веская причина, почему сказка о принце и красавице не закончилась счастливым концом. Ведь не бывает сказок, где принц просто отшивает принцессу. И ложь Ханасаки стремительно превращалась в истину. Думал, Ямада, с которым мы неплохо общались, не поведётся на эти бредни, но, видимо, я сильно ошибался. Теперь он на крючке у Ханасаки, и с завтрашнего дня медленно, но верно начнёт отдаляться от меня.

Слушать дальше было тошно, и я ушёл.

Кресло принца, ради которого я убил в себе настоящего себя, вот-вот выбьют из-под меня. Перед глазами всплыло перекошенное от ярости лицо матери, избивающей меня за губную помаду. Неужели теперь вся школа будет смотреть на меня с таким же выражением? А ведь я так старался быть «правильным», чтобы никто меня не ударил. Чтобы самому не пораниться. Чтобы никого не ранить.

Всё в этом мире — дерьмо. Абсолютно всё. «Сдохните все, сдохните», — твердил я про себя. Родители, учителя, одноклассники, всё это так называемое общество, которое не даёт мне быть собой. Это невозможно? Я знаю. Раз моему желанию не суждено сбыться, выход только один.

Мне нужно сдохнуть самому.

Добравшись до безлюдного места за школой, я снял пиджак и привязал его к забору чуть выше головы. То ли в манге, то ли в сериале я видел, что необязательно висеть в петле целиком — достаточно просто пережать шею. Просуну голову в петлю из рукавов, навалюсь всем весом, кровь перестанет поступать в мозг, и я тихо отойду в мир иной. Будет больно, но всё лучше, чем сейчас. Так мне тогда казалось.

— О, помирать собрался?

Услышав девичий голос, я так и замер с петлёй на шее. Повернув голову, я увидел свою одноклассницу, Тоно. Она смотрела на меня из окна школы с таким умиротворённым лицом, словно любовалась клумбой. То ли я был слишком поглощён мыслями о смерти, то ли Тоно умела мастерски сливаться с фоном, но до того момента я даже не подозревал, что там кто-то есть.

— Впервые вижу, как человек кончает с собой.

— Тоно. Будешь стоять и пялиться? Ну и вкусы у тебя.

— Я сижу. Так что буду сидеть и пялиться.

— Да я не об этом!

— Нечего тут орать под окнами кабинета ИЗО. У нас тут, вообще-то, художественный кружок. А ты сюда припёрся.

Тоно сидела в кабинете ИЗО, куда я обычно не заглядывал. Она была единственным членом кружка. В кабинете царил полумрак, учителя тоже не было. Присмотревшись, я заметил у неё на парте развёрнутую газету. Она не использовала её как подстилку для рисования, а просто читала. На уроках в свободное время она всегда сидела уткнувшись в газету, ни с кем не общалась и носила клеймо местной чудачки. У неё была совершенно иная энергетика, нежели у Ханасаки, но благодаря огромным красивым глазам парни порой ею интересовались. Впрочем, её железобетонная аура фрика отпугивала всех, и никто так и не рискнул к ней подкатить. Саму Тоно статус белой вороны совершенно не парил, она никогда не выдавливала из себя фальшивые улыбочки и не поддерживала светские беседы о популярных телешоу.

— И всё-таки, тяжелый ты человек.

Я вытащил голову из петли и подошёл к окну. Рядом с Тоно стоял загрунтованный холст, лежали кисти и палитра с небрежно выдавленными красками. Похоже, она не просто отлынивала от занятий за чтением прессы, а ждала, пока высохнет грунтовка.

— В каком смысле?

— Тебе ведь Ямада нравится, так?

— Ты о чём вообще?

— Я слышала в классе, как Ханасаки хвасталась, что охмурит Ямаду. Когда я читаю газету, люди почему-то забывают о моём существовании. Она на весь класс трепалась со своими прихлебательницами, так что я всё слышала. А на следующий день ты вдруг решаешь повеситься. Сложив два и два, несложно догадаться о причинах, верно?

Я хотел было возразить, но промолчал.

Всё, что она сказала, было правдой.

— Но как ты...

— Да всё на лице написано. Нужно только отбросить стереотип о том, что парням обязательно нравятся девушки.

Были ли мои чувства к Ямаде тем, что принято называть словом «любовь»? Не знаю. Но из всех одноклассников только он не относился ко мне как к «принцу». Он болтал со мной запросто, не церемонясь, подкалывал. Не строил из меня кумира, общался как с обычным другом. Казалось бы, мелочь, но мне было до одури комфортно. И в какой-то момент мне просто захотелось, чтобы это продолжалось подольше, чтобы мы проводили время только вдвоём.

Даже если бы я признался ему, он вряд ли ответил бы мне взаимностью. Я решил, что сохраню это в тайне до самого выпуска. К счастью, Ямада совершенно не интересовался девчонками, его время никто не монополизировал, и мы часто зависали вместе. Но если Ханасаки возьмёт его в оборот, моё время испарится без следа. Именно так она лишала меня людей, изолируя от общества. Увести Ямаду — это, пожалуй, самый эффективный удар.

Рано или поздно у него всё равно появилась бы девушка, я это понимал. Но смотреть, как он клюет на удочку этой стервы — выше моих сил. Ханасаки поиграет с ним, заберёт всё его время, убедится, что связь между нами разорвана, а потом выбросит, как использованную салфетку. Ямада в упор не видел её прозрачных манипуляций, и от этого становилось невыносимо тоскливо.

Не сказать, что с ним я мог полностью снять маску, но хотя бы мог не играть роль. А если он уплывёт к Ханасаки, и мне придётся до конца школы жить под фальшивой личиной... Зачем тогда вообще жить? Никто всё равно не поймёт мою боль. Никто не примет меня.

— Как же дерьмово...

То, что я прятал под плотным, душным плащом принца — свою жалкую, уродливую суть, которую нельзя было показывать никому, — раскрыли в два счёта. Если Тоно ради забавы кому-нибудь об этом разболтает, слух мигом облетит всю школу. Это прекрасно объяснит мой отказ Ханасаки, и никто не скажет «не может быть». Я лишусь того иллюзорного места, ради которого убил себя, и стану объектом насмешек и больных взглядов. Именно эти взгляды разрушали меня изнутри. На глаза навернулись слёзы, всё поплыло.

— Иди, растрепи всем. Я всё равно умру.

— Ты ещё не передумал топиться в жалости к себе?

— А то нет! Для меня всё кончено.

— Тяжёлый, да ещё и любитель драмы.

— Отвали. Не смей меня останавливать.

— Ну тогда разденься, прежде чем вешаться.

Тоно произнесла это с лёгкой полуулыбкой, но до меня не дошёл смысл сказанного. Почему для смерти нужно раздеваться?

— А? В смысле? Хочешь на меня голого посмотреть?

— Да больно надо.

— Ну, нарисуешь там, как я вишу голый. С тебя станется.

— Хамишь. Ты что, возомнил себя святым Себастьяном? Я не Юкио Мисима, у меня таких наклонностей нет.

— И к чему ты это сказала?

— Да просто подумала, что звучит забавно. Посмотреть, как человек умирает, да ещё и зарисовать — звучит интригующе. Так и поступим. Давай. Тебе же умирать, какая разница? Раздевайся догола и лезь в петлю.

Взяв тюбик с красной краской, Тоно выдавила её на палитру. Для шутки это звучало слишком жутко, к тому же на её лице не было и тени смеха. У меня по спине побежали мурашки.

— Нет. Это позорно.

— Позорно? Умирать?

— Ты же смотреть будешь.

— Раз тебе позорно... — Тоно обмакнула большой палец в красную краску и резко подалась ко мне. Её бледные глаза сверлили меня насквозь. Губы еле заметно шевельнулись, звука я не услышал, но слова словно выжглись прямо в мозгу. — Раз тебе всё ещё не плевать, как на тебя смотрят... — палец Тоно коснулся моих губ. Холодная краска. Тёплое дыхание. Её рука, с силой обхватившая мою шею. И слова, отдающиеся в голове. — Тебе ещё рано умирать.

Палец с силой провёл по моим губам, оставляя жирный красный след. Отпустив мою шею, Тоно отстранилась и самодовольно хмыкнула, словно гордясь удачным мазком. Я не мог оторвать от неё глаз. В её огромных зрачках отражался я сам — жалкий, цепляющийся за жизнь парень с накрашенными красной краской губами. В памяти всплыл тот день, когда я стащил мамину помаду. О чём я тогда думал?

— Рано, значит.

— Не знаю всех подробностей, но догадываюсь, что плащ принца тяжеловат, да?