2- Мазок: Белый Рюдзи Аюкавы

Часть первая

Такого расклада я, признаться, не ожидал.

Я лежал, глядя в незнакомый потолок, и ждал сна, который всё никак не шёл. Потолок этой дешёвой, непритязательной гостиницы чем-то неуловимо напоминал тот, что я привык видеть над своей кроватью дома. К слову, в детстве я до смерти боялся потолочных «глаз». Они смотрели на меня сверху вниз — безэмоционально, и так холодно. Протяни руку — не достанешь. Я тогда старался обвешать комнату любимыми вещами, надеясь хоть немного спрятаться от этого пристального взгляда. И даже сейчас, зная, что «глаза» на потолке — лишь плод парейдолической иллюзии[¹], мне порой становится не по себе. То ли они насмехаются надо мной, то ли презирают, то ли жалеют — поди разбери. Уж я-то на собственной шкуре выучил, какой жестокой силой может обладать чужой взгляд.

[1] Парейдолия — это зрительная иллюзия, при которой в абстрактных неодушевлённых объектах или узорах человек видит лица и фигуры.

От моей спальни эту слегка пропахшую пылью комнату отличал лишь непрекращающийся шум моря. С тех самых пор, как я погасил свет, волны накатывали на берег, разбивались и отступали — снова и снова, с утомительным, маниакальным упорством. И всё же в этой их назойливости крылось какое-то успокоение. Вот только сон, несмотря на душевное равновесие, так и не приходил.

— Ятора, ты спишь?

Голос Яторы Ягути, который ещё недавно тихо бубнил что-то у меня под боком, незаметно потонул в шуме прибоя. Я лежал к нему спиной, но теперь обернулся. Бледный лунный свет лился из окна, окрашивая в синеву его безмятежное спящее лицо. «Вымотался, наверное. Немудрено: послезавтра у него второй этап вступительных в Гэйдай, самый разгар экзаменационной гонки». Я прекрасно это знал, но всё равно потащил его за собой к морю. Просто не вынес мысли о том, чтобы остаться совсем одному на тёмном, безжизненном дне, вцепился в лодыжку Яторы — человека, которого даже «другом» называть было как-то неловко, — и потянул за собой со словами: «Слушай, давай утонем вместе».

«Нырнём — может, вместе и пойдём ко дну.

Но если другого выхода нет,

остаётся только прыгнуть».

Я мёртвой хваткой, словно проклятием, вцепился в Ятору — в того, кто упрямо шёл вперёд по пути, который сам для себя перечеркнул. Но где-то в глубине души я ждал, что он вырвет руку и на полном серьёзе заявит: «Знаешь, глупо это, тонуть». Как бы странно это ни звучало, но, возможно, именно поэтому я и позволил себе такую слабость. Если бы он оттолкнул меня, растоптал, и я кубарем полетел бы на морское дно в полном одиночестве — вот тогда бы по-настоящему лишился всего. Экзаменов, семьи, своей комнаты, японской живописи, друзей, нормальной жизни, мечты, будущего. Сбросил бы с себя всё, что держало меня в рамках, и остался бы абсолютно, тотально один. Свалил бы вину за своё одиночество на другого — и взамен обрёл бы свободу.

Но Ятора шагнул в море вместе со мной.

Можно было бы, конечно, цинично предположить, что Ятора, как и я, просто искал повод всё бросить. Экзамены в Гэйдай — самое узкое бутылочное горлышко среди всех университетов Японии, давление там колоссальное, а у Яторы, начавшего рисовать позже остальных, шансов на поступление было не так уж много. Многие, столкнувшись с суровой реальностью, далёкой от идеалов, наверняка задумываются о том, чтобы сойти с дистанции. Но на этом этапе пути сдаваться уже не принято. Даже если в глубине души всё кричит: «Хватит, я хочу сойти!», ты не вырвешься с этой проклятой колеи, пока не измотаешь тело и душу, пока за несколько лет беготни не загонишь себя и всех вокруг до потери пульса. Что, если Ятора тоже так думал? Что, если он сбежал от реальности, чтобы убить время со мной, а потом сказать: «Я провалил экзамены, потому что Рюдзи Аюкава втянул меня в свои проблемы»? Заметь я в его глазах хоть тень подобных мыслей, сам бы отпустил его руку и с усмешкой смотрел бы, как он захлёбывается и идёт ко дну. Погружаясь в пучину вместе с ним.

Но Ятора оказался другим. За его потрясающим, досадным умением подстраиваться под окружающих, меняя цвета словно хамелеон, скрывалось совершенно чистое, прямолинейное упрямство. То ли я изначально в нём ошибался, то ли он так изменился за эти полтора года, но Ятора крепко сжал руку тонущего меня — и шагнул в бездну.

Результатом чего и стала вся эта ситуация.

Ночью я поддался порыву, запрыгнул в последний поезд и умчался на край света — настолько далеко, насколько вообще мог сейчас забраться. Мы завалились в захудалую гостиницу у моря, где почти не было постояльцев, и теперь лежали рядышком на футонах в тесной комнатушке со спёртым воздухом. Начиная этот день, я и в страшном сне не мог представить, чем он закончится. Очертания реальности слегка поплыли, казалось, будто я застрял в каком-то сне или бреду.

Стараясь не разбудить тихо сопящего Ятору, я выбрался из-под одеяла. Спать всё равно не хотелось, так что я оставил попытки заснуть. Стоило покинуть нагретую собственным телом постель, как с губ невольно сорвалось: «Холодрыга...». Я думал сесть на стул у окна и посмотреть на море, но тусклый лунный свет, то и дело прячущийся за облаками, не мог выхватить из мрака даже его очертаний. Из чернильно-чёрного пространства доносился лишь рокот прибоя. Этот звук словно звал меня. Будто спрашивал: «Раз уж приехал, неужели в воду не зайдёшь?»

Сбросив юкату, я переоделся в свою обычную одежду, выскользнул из комнаты и бесшумно спустился по лестнице. Вестибюль представлял собой широкое, просторное помещение, похожее на прихожую. Видимо, чтобы отпугивать зайцев, норовящих сбежать не заплатив, при моём шаге на земляной пол раздался дурацкий электронный перезвон — точь-в-точь как на входе в круглосуточный магазин.

— Решили прогуляться?

Несмотря на глубокую ночь, из крошечного окошка регистратуры выглянул хозяин гостиницы и окинул меня нечитаемым взглядом. То ли парень с длинными волосами в женской одежде был для него в диковинку, то ли ещё что, но его липкий, изучающий взгляд буквально ощупал меня с ног до головы. Ещё при заселении, увидев бронь на двоих парней, он без капли такта ляпнул: «Вы парень, любящий переодеваться в женское?», и неважно, со зла он это спросил или нет — чужое любопытство всегда липнет к коже, и от этого становится мерзко.

— Тут до ближайшего круглосуточного шагать и шагать. Автоматы с напитками есть, минутах в двух ходьбы отсюда.

— А, да нет. Мне просто не спится, подумал пойти на море посмотреть.

— На море? Там же фонарей вокруг нет, темень кромешная. Ни черта не увидите.

— Тогда хотя бы послушаю.

Хозяин, даже не пытаясь скрыть подозрение, посмотрел мне в лицо и задумчиво потёр подбородок:

— Раз так, может, выпьете чашечку чая?

— Чая?

— На улице холодно. Лучше согреться перед выходом.

Я понятия не имел, к чему он клонит, но, не дожидаясь ответа, хозяин открыл дверь в столовую у входа и зажёг свет. Отказываться было как-то неловко, так что пришлось войти, отодвинуть стул и сесть. Хозяин залил в пузатый заварочный чайник воду, вскипячённую в обычном железном чайнике на плите — редкость по нынешним временам, — и подождал немного, пока листья раскроются. Заваривал он на удивление ловко и со знанием дела.

— Слушайте, а как к вам лучше обращаться?

— А?

— Рюдзи или Аюкава?

«Откуда он знает моё имя?» — чуть было не сорвалось у меня с языка, но я тут же вспомнил: я же сам заполнял анкету при заселении.

— Зовите меня просто Юка, — выдавила я из себя максимально дружелюбную улыбку, подперев подбородок сцепленными в замок руками. — Меня все так называют.

Обычно, когда я завожу разговор с незнакомцами, они теряются. Парень, выглядящий точь-в-точь как девушка, вдруг начинает басить мужскими словечками — люди путаются, не понимая, как ко мне относиться: как к парню или как к девушке. По мне так разницы никакой, но отсутствие ясности делает беседу натянутой. Как бы мне ни претило, когда нет сил или желания пускаться в долгие объяснения, я стараюсь нацепить на себя «девчачью» интонацию и мимику. Так людям проще переварить мой внешний вид.

— Юка? А почему Юка?

Стоит людям, знающим моё настоящее имя, услышать про «Юку», как они выдают этот вопрос — словно по заранее заученному сценарию. Ответив на него десятки, сотни раз, я выработал идеальный шаблон.

Всё просто: моя фамилия — «А-юка-ва».

Всякий раз, когда я начинаю это объяснять, перед глазами встаёт бабушка. И почему-то именно сегодня её доброе, мягкое лицо со взглядом, прячущим какую-то бездонную глубину, виделась мне особенно отчётливо.