1-й Мазок: Красный Яторы Ягути

Часть Первая

Редкий выходной, а в доме шум и гам.

Сквозь вязкую утреннюю дремоту Юкинобу Ягути с досадой цокнул языком. Потирая слипающиеся веки, он покосился на часы у изголовья: до привычного времени подъёма оставался ещё целый час. С нижнего этажа доносился беспокойный топот тапочек — его жена, Мариэ, носилась туда-сюда, то и дело выкрикивая наставления их единственному сыну, Яторе. Юкинобу планировал отоспаться за все пропущенные дни, провалявшись в постели до самого обеда, но сон, предательски дразня, окончательно развеялся.

С неохотой расставаясь с остатками тепла под одеялом, он сел на кровать.

— Бр-р, холодина… — невольно вырвалось у него.

Подгоняемый инерцией пробуждения, он было направился к лестнице, собираясь спуститься и осадить Мариэ фразой вроде «да уймись ты наконец», но замер на верхней ступеньке, услышав звук надеваемой обуви в прихожей.

— Ятора, бэнто!

Мариэ, судя по звуку, подбежала к самому порогу, всучая сыну коробку с обедом.

Сегодня у Яторы последний день вступительных экзаменов. Как отцу, Юкинобу было стыдно это признавать, но семейный бюджет не позволял отправить сына в частный вуз. Это была игра ва-банк: только государственный университет, без права на ошибку и вариантов для подстраховки.

Ятора всегда был умным парнем. Всю начальную, среднюю и старшую школу он не вылезал из списков лучших учеников; его способностей с лихвой хватило бы, чтобы играючи поступить в престижные Васэда или Кэйо. Но суровая реальность стоимости обучения вынудила сузить круг до госуниверситетов. И пусть Тодай или Хитоцубаси были, пожалуй, слишком высокой планкой, любой другой национальный вуз в окрестностях Токио был вполне в зоне досягаемости.

Юкинобу полагал, что прагматичный Ятора выберет надёжный, «крепкий» университет, в меру поучится, в меру погуляет, а после выпуска устроится в столь же надёжную, «крепкую» компанию. В глубине души отец, конечно, желал, чтобы сын проявил больше духа авантюризма и прожил уникальную жизнь — only one, как говорится, — но Мариэ с самого детства твердила Яторе как мантру: «Главное — стабильность». Казалось, по мере взросления сын впитывал эти материнские ценности.

Казалось ровно до того момента, пока Ятора не объявил, куда именно он собрался поступать.

Токийский университет искусств. Гэйдай.

Единственный в Японии национальный университет искусств.

Когда Юкинобу впервые услышал: «Хочу в Гэйдай», он на мгновение впал в ступор. Ладно бы просто художественный вуз, но, честно говоря, отец почти никогда не видел, чтобы Ятора рисовал. До него доходили слухи, что в старшей школе сын вступил в арт-клуб, но неужели кто-то всерьёз думает, что, почеркав кистью годик-другой в школьном кружке, можно вот так просто взять и поступить в главный творческий вуз страны?

Разум подсказывал: «Это невозможно». Но вопреки логике, где-то в груди затрепетало, а сердце забилось быстрее.

«А он всё-таки мой сын», — ухмыльнулся тогда Юкинобу про себя, чувствуя странную гордость.

Скажи он такое Мариэ, она бы наверняка взбесилась, но перед лицом выбора сына, который иначе как безумным вызовом судьбе не назовёшь, оставалось только развести руками и сказать: «Дерзай».

Наведя справки, Юкинобу узнал, что конкурс в Гэйдай зашкаливает даже по сравнению с обычными топовыми вузами, а поступить туда сразу после школы — задача за гранью фантастики. Отец уже начал строить в голове дерзкие воздушные замки: а что, если он прорвётся? Что, если закончит университет и станет художником, за которым будет следить весь мир?..

Внизу, в контраст пронзительному голосу Мариэ, послышался голос Яторы — как всегда спокойный, даже несколько отстранённый, лишённый всякого напряжения. Казалось, он расслаблен куда больше, чем его родители. Возможно, он и правда уверен в себе.

— Получи от этого удовольствие! Слышишь, Ятора!

Юкинобу тоже хотел спуститься, бросить пару напутственных слов, похлопать по плечу… но ноги словно приросли к полу перед лестницей. Ятора, который ещё недавно был полным профаном в живописи, всего за полтора года дорос до экзаменов в Гэйдай и, более того, уже преодолел первый этап отбора. За этим наверняка стоял титанический, нечеловеческий труд.

Глядя на сына, Юкинобу испытывал гордость, но вместе с тем его не покидало чувство, что этот свет слишком ярок для него.

«Слепит», — поймал он себя на мысли.

В душу закрадывалось чувство вины: зарабатывай он чуть больше, мог бы показать сыну более свободный и широкий мир, оплатить любые кружки и вузы. А глядя на себя — рядового сотрудника с копеечной зарплатой — он чувствовал, как стремительно увеличивается дистанция между ним и Яторой. Сын уходил всё дальше.

— Я пошёл. — донеслось снизу.

Входная дверь тихо закрылась. И только когда снаружи звякнула калитка, Юкинобу наконец заставил себя сделать шаг и начать спуск по лестнице.

Часть Вторая

— Ах! — невольно вскрикнула Мариэ Ягути.

Из прихожей донёсся звук: сын уже обувался. Она схватила бэнто, сиротливо стоявшее на маленьком обеденном столе, и опрометью бросилась в коридор.

— Ятора, бэнто!

Ятора, уже взявшийся за ручку двери, обернулся:

— А…

Он принял коробку. Мариэ с облегчением выдохнула: «Успела». Если бы он пропустил обед и остался голодным, ни о какой полной отдаче на экзамене и речи бы не шло.

Сегодня у Яторы завершающий день вступительных экзаменов. Второй этап. Его цель — Токийский университет искусств, отделение масляной живописи. Конкурс там, говорят, даже выше, чем в Тодай. Когда сын прошёл первый тур, Мариэ уже наполовину уверовала в победу, но по мере приближения второго этапа уверенность сменилась тревогой. И сейчас эта тревога, казалось, давила на неё всем весом — сжимала голову, грудь, желудок. Как мать, она мучительно искала, чем может помочь, но понимала: почти ничем. Только приготовить обед да молиться об успехе.

Сама она никуда не поступала, но прошлой ночью глаз не сомкнула. Искренне завидовала мужу, который с его непробиваемой психикой храпел как ни в чём не бывало. Мариэ проснулась глубокой ночью, покрутилась под одеялом около часа, но снова заснуть побоялась — вдруг проспит? В итоге встала, и не дожидаясь рассвета, заняла пост на кухне. Никаких полуфабрикатов, никакой заморозки. Это был полностью домашний, особый бэнто, на который она потратила больше денег и сил, чем обычно. Полезное, дающее энергию, любимое Яторой — она так долго ломала голову, что в итоге в одной коробке собралась квинтэссенция её кулинарного опыта за все три года старшей школы.

Конечно, она смотрит на сына предвзято, но с тех пор, как Ятора решил поступать в Гэйдай, он трудился не жалея себя. Мариэ знала: за кадром, там, где она не видит, было много боли и трудностей. Ей так хотелось вознаградить его за всё это, похвалить, найти нужные слова. Но словарного запаса катастрофически не хватало, и она терялась.

Конечно, можно было просто сказать: «Удачи, пока!» Но ей казалось, что если она проводит его дежурной фразой, то потом будет жалеть. Нужно было сказать хоть что-то, что зажжёт в нём огонь.

— Мама, может, и не понимает, как это тяжело — рисовать, но ты так долго старался, столько сил вложил, и сегодня, наверное, самый решающий момент… Может, я лезу не в своё дело, но… Получи от этого удовольствие! Слышишь, Ятора!

От волнения мысли путались, и слова вылетели изо рта сами собой, опережая рассудок. Мариэ вся тряслась от напряжения, а виновник торжества лишь выдавил странное «Ха-ха!», натянул улыбку и буднично взялся за дверь.

— Я пошёл.

Дверь тихо отворилась и захлопнулась.

Мариэ едва слышно прошептала: «Счастливого пути…» — и тут же обессиленно опустилась на пол. Ноги не держали. Вся энергия покинула тело, вставать не было никакого желания. Видимо, она так долго была на взводе, что выдохлась даже раньше, чем сам Ятора.

— Всё будет хорошо… правда ведь?

В руке, спрятанной так, чтобы Ятора не заметил, она сжимала листок — рисунок, который сын подарил ей некоторое время назад. На небольшом клочке бумаги была изображена она сама — вид со спины, на кухне, за готовкой. Это был первый раз, когда он нарисовал её — в совершенно обычной, ничем не примечательной повседневности.

Для Мариэ этот листок стал чем-то вроде амулета или оберега. Обычно она хранила его в шкафчике в спальне как зеницу ока, лишь изредка доставая, чтобы взглянуть и помолиться: «С Яторой всё будет хорошо, он поступит».

Мариэ не разбиралась в искусстве, но благодаря увлечению сына кое-что поняла. Картина — это не фотография. Кто-то скажет: «Ну это же очевидно», — но раньше она об этой очевидности даже не задумывалась. Картина проходит через глаза художника, растворяется в нём, а затем рождается заново. Даже если сфотографировать её на кухне с того же ракурса, снимок передаст совсем другое. В рисунке Яторы, в каждой линии было всё: то, что он увидел, то, что почувствовал, его мысли и эмоции.

Семья — самые близкие люди, но именно поэтому иногда так трудно выразить чувства словами. Ятора сделал это через рисунок. Может быть, те чувства, что Мариэ вкладывала в бэнто, — тоже из разряда невыразимых словами вещей.

— Всё хорошо. Он поступит. Ятора рисует замечательные картины.

Она крепко прижала рисунок к груди, словно убеждая саму себя.

— Доброе утро.

— Ой!

От неожиданности Мариэ подпрыгнула и обернулась. По лестнице, протирая заспанные глаза, спускался муж. У сына решающий день, а он спокоен как удав.

— Ты сегодня на работу?

— У меня выходной. Отгул взял. Я же вчера говорил.

— А, точно… Ох, я на автомате и тебе бэнто собрала.

Кажется, он действительно что-то такое говорил, но всё сказанное пролетело мимо ушей. Сделав обед Яторе, она по инерции приготовила и мужу. Со второго этапа экзаменов она сама не своя.

Муж усмехнулся:

— Ну, съем позже. Ятора где?

— Только что ушёл.

— Понятно. Он жаловался на самочувствие, как он там?

— Вроде получше, но я всё равно волнуюсь. Надо было всё-таки заставить его наклеить пластырь от жара.

Они оба задумчиво уставились на входную дверь. Вчера за ужином Ятора поел нормально и выглядел здоровым, но после первого дня второго экзамена он вернулся совершенно разбитым и сразу слёг. «Надо же было так некстати», — думала Мариэ, но тут же одёргивала себя: возможно, именно потому, что момент такой важный, организм и дал сбой. Накопившаяся усталость и напряжение взяли своё. Если бы можно было, она бы забрала его болезнь себе.

— И долго ты будешь так сидеть? — прервал тишину муж.

— Да что-то… Я так переволновалась за Ятору, что ноги не держат.

— Смотри, простудишься на полу-то.

Мариэ буркнула «угу» и попыталась встать, опираясь рукой о пол, но в этот момент выронила рисунок. Листок, скользнув по воздуху, спланировал прямо к ногам мужа. Он поднял его быстрее, чем Мариэ успела потянуться.

— Ну, не сказать, что рисунок прям шедевр.

— Прекрати! — возмутилась она. — Ятора старался, рисовал для меня!

— Да я не о том. Я к тому, что с тех пор он наверняка здорово вырос в мастерстве.

— Конечно. Он же столько усилий приложил.

— Усилия не врут, это точно. В бейсболе так же: результат показывает тот, кто не халтурит на тренировках.

— Хватит всё сводить к бейсболу.

— Но всё-таки… когда это он успел полюбить рисование?

Мариэ пожала плечами:

— Сама удивляюсь.

— Разве можно вот так внезапно проснуться, захотеть в художку и сразу научиться так рисовать?

— Не знаю… Может, оно в нём спало?

— Что?

— Талант.

Юкинобу фыркнул.

— Чего смешного?! — обиделась Мариэ. Она говорила совершенно серьёзно.

— Слушай, а куда делись его старые рисунки?

— Старые?

— Ну, когда он мелким был. Из садика, из начальной школы.

— Выбросила, наверное. Квартира же маленькая, хранить негде.

— Всё выбросила?

— Думаю, да. А что ты вдруг вспомнил?

— Да просто подумал: интересно взглянуть, были ли там эти… проблески таланта.

— Ох, не знаю. Может, и завалялось что-то…

— Мне кажется, я один не дал выкинуть.

— Рисунок Яторы?

— Помнишь, портрет? Где он меня нарисовал.

— Разве был такой?

— Был, точно тебе говорю. Я его, кажется, сохранил.

После его слов в памяти Мариэ что-то шевельнулось. Смутные воспоминания оформились в образ.

«Тот рисунок… Кажется, Ятора тогда ещё даже в школу не ходил…»

Часть Третья

«Всё, конец», — тяжело выдохнул Юкинобу.

Сидя в гостиной, он гипнотизировал взглядом мобильный телефон, но срок, когда банк должен был дать ответ, уже прошёл, а звонка всё не было. Перед глазами всплыло лицо банковского клерка, который с приклеенной улыбкой выдавил из себя вялое: «Мы рассмотрим вашу заявку». Рассмотрят они, как же. Наверняка даже не открывали документы, просто решили бросить его на произвол судьбы.

«Уроды», — вскипела внутри бессильная злоба, но поделать он ничего не мог.

Последние несколько месяцев он метался по городу в поисках денег, хватаясь за любые варианты, но если банк откажет в дополнительном кредитовании — это финал. Шах и мат.

— Пап, а пап! Давай поиграем!

К нему подбежал Ятора — в следующем году ему уже в школу — с игрушечным пистолетом в руке. Но сейчас у Юкинобу не было ни капли душевных сил, чтобы возиться с ребёнком. Сын, в своём невинном неведении о том, в какой яме оказался отец, продолжал канючить, и нервы Юкинобу сдали.

— А ну марш отсюда! Не мешай! — рявкнул он.

«Зря я это», — мелькнуло в голове, но было поздно. Ятора, ошарашенный криком, залился громким плачем. Тут же подлетела Мариэ.

— Не срывайся на ребёнке! — накинулась она на мужа, защищая сына.

Юкинобу и сам прекрасно понимал, что виноват, не сдержался, но резкий тон жены задел его гордость. Отступать он не привык, поэтому огрызнулся в ответ. Началась привычная бессмысленная перепалка — сценарий, по которому они жили последние дни.

— У меня сейчас проблемы! Ты хоть понимаешь это?!

— Твоя фирма и Ятора тут ни при чём!

Юкинобу владел компанией, управляющей сетью музыкальных магазинов в Токио. После университета он не стал устраиваться «на дядю», а открыл собственную небольшую мастерскую, где занимался ремонтом гитар и продажей подержанных инструментов. Поначалу дела шли ни шатко ни валко, но Юкинобу, фанат бейсбола, придумал оригинальный ход: он разработал акустическую гитару, корпус которой был сделан из ясеня аодамо² — той самой древесины, из которой делают профессиональные биты. Инструмент неожиданно «выстрелил», став хитом в узких кругах.

[2] Аодамо (Ясень Зибольда) — дерево с очень твёрдой и упругой древесиной, традиционно используемое в Японии для изготовления профессиональных бейсбольных бит.

Оседлав волну успеха, Юкинобу резко расширил бизнес: открыл ещё одну мастерскую и три розничных магазина. Его мастера славились качеством ремонта, заказы поступали даже от профессиональных музыкантов. Годовой оборот перевалил за сто миллионов иен, график прибыли стремился вверх. Именно в то «золотое время» он начал встречаться с Мариэ, работавшей у него в офисе, и вскоре они поженились. А когда через год родился первенец, Ятора, Юкинобу отстроил собственный трёхэтажный дом неподалёку от квартала музыкальных магазинов.

Возможно, это были лучшие дни его жизни.

Родители Юкинобу были образцовыми представителями среднего класса: скромные, экономные, живущие по принципу «тише едешь — дальше будешь». Но сам Юкинобу с детства ненавидел быть «частью массовки». Сначала он мечтал стать бейсболистом. В школе учёба его не волновала — он пропадал на поле с утра до ночи. В университете, под влиянием друзей, «заболел» музыкой: спустил все деньги с подработки на акустическую гитару и каждый день играл на улице. Ни в спорте, ни в музыке талантом он не блистал и высот не достиг, но жажда «стать кем-то» не угасла и во взрослой жизни. Ехать по проложенным рельсам скучной карьеры он не собирался.

Поэтому, когда его бизнес пошёл в гору и он стал зарабатывать куда больше обычных офисных служащих. Юкинобу расправил плечи: «Я был прав. Поэтому я и победил».

Но триумф оказался недолгим.

Хитовая модель гитары канула в лету: ясень аодамо стал дефицитом, добычу ограничили, и производство пришлось свернуть. Вторым ударом, подкосившим компанию, стала неповоротливость в интернете. Старые мастера, составлявшие костяк фирмы, не дружили с «цифрой», и момент для запуска онлайн-продаж был упущен. Клиенты утекли к крупным сетевикам. Продажи рухнули, а поспешное расширение бизнеса обернулось долговой ямой. Юкинобу в панике начал сокращать штат и закрывать точки, но было поздно. Он умолял банк о помощи, хватаясь за соломинку, но, похоже, получил отказ.

В конце месяца его ждёт второй неплатёж по векселям. Это фактическое банкротство.

— Слушай… Как там дела на фирме? — осторожно спросила Мариэ.

— Нормально. А что?

— Ну… ты выглядишь таким измотанным. И магазины закрыл…

— Это стратегическое отступление. Всё идёт по плану, — отрезал он.

Слова вылетели на автомате, но это была ложь. Наглая, беспросветная ложь. И по лицу Мариэ было видно: она не верит ни единому слову.

Юкинобу понимал, что врёт он, но этот её подозрительный, пронзительный взгляд вызывал в нём волну раздражения. Если она начнёт допытываться, его карточный домик рухнет. Находиться дома стало невыносимо. Он схватил бумажник и ключи, лежавшие на комоде.

— Ты уходишь? Куда?

— Не знаю.

— Опять вернёшься поздно ночью? Не уходи, Ятора же дома…

— …

— Прошу тебя, хотя бы сегодня вернись до того, как он уснёт.

«Заткнись. Заткнись!» — пульсировало в висках.

Ему нужно было сбежать от этой безнадёжной реальности. Хотя бы на пару часов. Он должен был сказать Мариэ правду: «Компания банкрот, мы разорены». Но гордость стояла поперёк горла. Как это объяснить? Что делать дальше? Разум твердил, что нужно принять удар, но сердце отказывалось. Хотелось исчезнуть. Испариться.

Контроль над собой окончательно рухнул, и тот ком колючей боли, что сидел в груди, вырвался наружу вместе со словами:

— Да отстань ты! Неужели я не имею право побыть один?!

Он распахнул дверь и выскочил на улицу.

— Какое же я ничтожество, — прошептал Юкинобу в пустоту.

Часть Четвёртая

— Папа злится?

— Просто он не в духе. Не бери в голову, Ятора.

— А почему он не в духе?

— Говорят, на работе неприятности.

— Поня-ятно… — протянул Ятора.

Уткнувшись лицом в диван, он издал тяжёлый, совсем взрослый вздох.

— Ох, беда… — вздохнула следом за ним Мариэ.

Одного взгляда на мужа хватало, чтобы понять: компания на грани краха. Раньше Юкинобу был весёлым и болтливым, а в последнее время ходит мрачнее тучи, вечно раздражённый, улыбки с лица стёрлись напрочь. И ведь, что обидно, ни словом с ней не обмолвится. Может, мужская гордость не позволяет, но они же семья — почему нельзя просто всё рассказать?

Если фирма обанкротится и на них повиснут долги, как жить дальше? Придётся ли ей выходить на работу? Но она уже пять лет сидит дома, домохозяйка со стажем — кто её возьмёт? Страхи кружили в голове бесконечной каруселью. В последнее время тревога всё чаще будила её посреди ночи.

— А что сделать, чтобы папа улыбнулся?

— Кто ж его знает… Мама тоже не знает.

— Может, дать ему денежек?

— Денежек? И сколько же у тебя есть, богач?

— Двести иен! — гордо заявил Ятора, показав два пальца.

Мариэ не удержалась и засмеялась. Видимо, если вытряхнуть всю мелочь из его свиньи-копилки, примерно столько и наберётся.

— Боюсь, этого может не хватить.

Плечи Яторы разочарованно поникли, и он снова издал этот свой умилительно-грустный вздох. Сердце сжималось от жалости: ребёнку всего пять лет, а он уже вынужден жить, постоянно оглядываясь на настроение родителей. Мариэ не раз просила мужа хотя бы при сыне не повышать голос, но каждая такая просьба заканчивалась лишь очередной ссорой. Толку — ноль.

Вспыливший муж, громко хлопнув дверью, ушёл в ночь. Судя по его состоянию, ждать его раньше утра не стоит. С тех пор как дела в компании пошли под откос, он стал часто пропадать. Алкоголь он переносил плохо, но напивался где-то до беспамятства, «в хлам», и тайком приползал домой, когда Мариэ и Ятора уже спали. Несколько раз по утру она находила его в прихожей — он спал прямо на полу, как мертвец. Проснувшись, он тут же переодевался в рабочую одежду и, распространяя вокруг себя запах перегара, уходил в офис. Наверняка сотрудники уже заметили, что с шефом творится неладное.

Глядя на безмятежно играющего сына, Мариэ вдруг почувствовала, как защипало в глазах, а к горлу подступил горячий ком. Она изо всех сил прикусила губу, чтобы не разрыдаться при ребёнке, но от звенящей тишины в доме стало так одиноко и страшно, что стон едва не вырвался наружу. Мариэ рефлекторно зажала рот ладонью, но, перехватив пристальный взгляд Яторы, тут же одёрнула руку и через силу растянула губы в улыбке.

— Папа во сколько вернётся?

— Даже не знаю… Я просила его прийти пораньше, но…

— Это потому что он на меня сердится?

— Вовсе нет. На тебя он не сердится.

— Но он ведь точно подобреет, да? У нас же подарок есть!

Ятора подпрыгнул на месте и указал пальцем на шкафчик в столовой. Там, как он и сказал, лежал «подарок».

— Ты прав. Всё будет хорошо.

— И тогда он снова поиграет со мной?

— Обязательно, — кивнула Мариэ.

«Хоть бы не оказаться лгуньей», — с тоской подумала она.

Часть Пятая

«Бей же! Ну, давай!»

Низ девятого иннинга, два аута, базы загружены. Отставание в два очка. Ещё недавно они проигрывали семь очков и стояли на краю разгромного поражения, но в последнем иннинге серия удачных ударов принесла сразу пять очков, позволив сократить разрыв. Один удар во внешнее поле — и счёт сравняется. Дальний удар или хоум-ран — и это будет волевая победа, «саёнара-победа»³, как говорят японцы. На бите — четвёртый номер, лучший отбивающий в этом сезоне. Предчувствуя развязку, трибуны Токио Доум ревели от восторга. Юкинобу, сжимая кулаки так, что ладони вспотели, неотрывно следил за игрой.

[3] Саёнара-победа (англ. Sayonara Game — японский эквивалент английской фразы: Walk-off victory) — в японском бейсболе так называют ситуацию, когда в последнем иннинге домашняя команда набирает победные очки. Игра тут же заканчивается («саёнара» — прощай), так как у соперника больше нет возможности отыграться.

«Бейсбол начинается в девятом иннинге», — любят повторять фанаты. Как бы сильно тебя ни прижали к стенке, если не сдашься до самого конца, всегда есть шанс перевернуть игру, даже когда разрыв в счёте кажется безнадёжным. В жизни наверняка так же. Если бороться до последнего вздоха, можно выбить свой «обратный хоум-ран» с полными базами.

«Ведь так? Скажи, что это так», — мысленно молил Юкинобу, возлагая все надежды на взмах биты их главного бьющего.

Питчер противника, мокрый от напряжения, тяжело выдохнул и бросил первый мяч. Удобный кручёный. Бьющий, словно читая: «Попался!», изо всех сил рванул биту на себя… но удар не вышел. Мяч, лишь слегка задетый, вяло покатился ко второй базе. Слабый, позорный тычок, в котором не чувствовалось ни капли надежды на успех. Аут.

После такого накала страстей — столь жалкий финал. Стадион дружно, разочарованно выдохнул.

— Да соберись ты, твою мать! Аккуратнее надо было! — в сердцах выплюнул Юкинобу.

Он пришёл на стадион, чтобы забыть о тревоге и раздражении, но бездарное поражение любимой команды лишь расшатало его психику ещё сильнее. Если бы они вырвали победу в самом конце, возможно, и у него на душе стало бы чуть светлее. Но вместо этого реальность ткнула его носом в сухой факт: чудес в этом мире не бывает. Годы тренировок, горы усилий — всё это может не принести ровным счётом ничего.

Толпа вынесла его через выход со стадиона в ночной город, но возвращаться домой не хотелось. Он попробовал позвать приятелей по бейсболу выпить, но то ли мерзкое послевкусие от игры, то ли вечер воскресенья сделали своё дело — никто не согласился. Делать нечего: он в одиночку завалился в бар в ближайшем питейном переулке, занял место за стойкой и начал молча заливать горе.

После третьей кружки пива память стала мутной. Кажется, он, шатаясь, обошёл ещё несколько знакомых заведений. Когда он очнулся, была уже глубокая ночь. Наличность в кошельке иссякла, кредитки заблокированы — пить больше не на что. Поезда давно не ходят, на такси денег нет. К счастью — или к несчастью — от стадиона до дома можно было дойти пешком.

С тяжёлым сердцем он поблёк по улице, и тут, словно выбрав самый подходящий момент, с неба хлынул дождь. Зонта у него не было, купить его в круглосуточном магазине было не на что.

— Хуже некуда, — само собой вырвалось у него.

Хотя это и центр Токио, в такой час прохожих почти не было. По широкому проспекту проносились редкие машины, с характерным шелестом разрезая мокрый асфальт и исчезая вдали. Пока он шёл под противным, липким дождём сезона дождей, алкоголь, так удачно размывавший контуры реальности, начал выветриваться. И перед глазами со всей чёткостью встала картина его положения.

Завтра — начало процедуры банкротства.

Как директор, он выступал поручителем компании, а значит, долги фирмы лягут на него лично. Даже если он продаст всё — магазины, офис, дом — этого не хватит, чтобы покрыть убытки. Десятки миллионов, а может, и сотни миллионов иен. Вернуть такие деньги невозможно, как ни старайся.

Чтобы выжить, придётся объявлять личное банкротство. Партнёры, узнав, что не получат своих денег, придут в ярость. Всех сотрудников придётся уволить, причём выходное пособие и долги по зарплате он выплатить не сможет.

Все вокруг будут его ненавидеть.

— А имеет ли моя жизнь вообще хоть какую-то ценность?..

Юкинобу замер перед пешеходным переходом через широкий проспект. Ночью машины и грузовики гоняют здесь на огромной скорости.

— Если выскочить сейчас, это верная смерть, — пробормотал он.

Если это сочтут не самоубийством, а несчастным случаем с пьяным пешеходом, страховая может выплатить полную сумму.

«Получит ли эти деньги семья?..»

Пока он размышлял об этом, его тело, словно живя своей жизнью, сделало шаг на проезжую часть. Светофор для пешеходов на той стороне по-прежнему горел красным.

Он сглотнул. Громко, так, что в горле щёлкнуло.

Пьян ли он? Ему казалось, что он протрезвел, но, возможно, хмель всё ещё дурманил рассудок, мешая мыслить здраво. Но шёпот дьявола в голове звучал отчётливо: «Если умрёшь, всё закончится». Выскочить на дорогу, доля секунды боли от удара — и всё, темнота. Больше не нужно хвататься за голову при виде красных цифр баланса, не нужно ползать на коленях, вымаливая прощение у разъярённых людей. Семье не придётся нести ответственность за его долги. И с Мариэ они больше никогда не поссорятся.

И на Ятору он больше никогда не накричит. Никогда.

— Похоже, для меня это тоже… конец игры.

Сознание на миг померкло, и тело качнулось вперёд. Шаг, второй… Он почти побежал — прямо в свет фар, стремительно приближающихся сбоку.

«Ярко», — успел подумать он.

Визг тормозов и рёв клаксона разорвали воздух, рывком возвращая уплывающее сознание на место. Расслабленные мышцы мгновенно окаменели, внутренности сжались в комок. Сердце пронзила острая боль, и Юкинобу рефлекторно отшатнулся, падая на задницу.

Машина, словно ничего не случилось, пронеслась мимо, удаляясь.

Тело, только что скованное ужасом, теперь затряслось крупной дрожью. Зубы стучали. Сердце колотилось как бешеное, воздуха не хватало. Водитель в последний момент успел вывернуть руль. Если бы Юкинобу не упал, а сделал ещё хоть шаг — удара было бы не избежать.

Он лежал на спине, раскинув руки, прямо на тротуаре, и смотрел в затянутое тучами, непроглядно-чёрное небо. Где-то там, за облаками, сияют звёзды, а через несколько часов взойдёт солнце… Сейчас он не мог поверить в это.

Жалкое зрелище. Он не смог ни нормально жить, ни нормально умереть.

Ещё секунду назад он не хотел жить, но тело среагировало само: «Спасайся! Опасно!» Оно не хотело умирать.

Так чего он хочет? Жить или умереть? Он даже этого уже не понимал.

— И что мне теперь делать…

Дождь лил не переставая, смывая слёзы со щёк лежащего на асфальте Юкинобу.

Часть Шестая

Сердце было не на месте.

Просыпаться посреди ночи для неё не в новинку, но так, чтобы глаза распахнулись внезапно, а внутри без видимой причины поселилась тревога — такое, пожалуй, случилось впервые. Мариэ села на кровати и тяжело вздохнула. Большая двуспальная кровать предназначалась для них с мужем, но сейчас половину пространства оккупировал Ятора: он вольготно раскинулся на папином месте и спал с открытым ртом. На следующий год ему уже в школу, и обычно они приучали его спать отдельно в детской, но сегодня Мариэ сама захотела, чтобы он был рядом, и перетащила его в спальню. Её преследовал иррациональный, ничем не обоснованный страх: а вдруг она проснётся утром, а мужа и сына нет, и она осталась в этом мире совсем одна?

Ятора спал так крепко, что его и пушкой не разбудишь — хоть за щёки щипай. Оставив сына досматривать сны, Мариэ вышла из спальни и опустилась на диван в погружённой в тишину гостиной. Дата на календаре давно сменилась, но муж, похоже, до сих пор не вернулся. На обеденном столе так и стоял нетронутый ужин, затянутый пищевой плёнкой.

Просторная гостиная была пуста. И от этого простора становилось ещё более одиноко. Взгляд скользил по предметам интерьера, которые они когда-то выбирали вместе, до хрипоты споря о каждой мелочи. На стене висело несколько картин — подарок на свадьбу от родственника мужа, коллекционирующего западный антиквариат. Они придавали комнате некий шарм, делали её стильной, хотя, честно говоря, Мариэ понятия не имела, что именно на них изображено. Странное дело: стоит поместить что-то в раму и повесить на стену, как оно сразу начинает «выглядеть», вписываясь в интерьер. Мариэ подумала: а если вынуть эти картины из рам, покажутся ли они ей всё так же хороши? Может, даже шедевры в музеях вызывают у нас восхищение — «о, какая картина!» — лишь потому, что они помпезно обрамлены и грамотно подсвечены? А брось их просто так на пол — никто и не взглянет.

«Выходит, настоящая ценность не в картине, а в раме?»

Возможно, муж сейчас думает о том же.

Если сорвать с человека его «раму» — компанию, работу, статус, — многие ли смогут с уверенностью сказать: «Я — это я, и я чего-то стою»? Мариэ не обладала ни выдающимися талантами, ни особыми способностями. Если она и жила чуть богаче других, то лишь потому, что была вписана в надёжную «раму» своего мужа. Сама по себе она — скучный набросок на листе бумаги, который мог бы нарисовать любой. Признать, что ты — не «Мона Лиза» и не «Подсолнухи», что в тебе нет ничего, достойного выставки, — это больно. И страшно.

Прижав ладонь к груди, чтобы унять неприятное трепетание, она прошла через прихожую во внутренний гараж и вышла на улицу.

Унылый дождь сезона дождей. Он не шумел ливнем, его не хлестал ветер — он просто безэмоционально, монотонно падал на закатанную в асфальт землю. Влажный воздух лип к коже, от духоты волосы моментально становились тяжёлыми.

«Сколько ещё продлится этот неприятный сезон?»

Их дом располагался в глубине квартала, который в объявлениях принято называть шаблонной фразой «тихий жилой район». Улочки здесь узкие, чужие машины почти не заезжают, а соседи живут по образцовому расписанию: утром встают, ночью спят. В такой час на улице ни души. Фонари, выстроившиеся вдоль дороги с равными интервалами, казалось, светили неизвестно для кого, заливая мокрый асфальт тусклым, размытым светом.

Мариэ не знала, существует ли на самом деле то, что называют «шестым чувством» или «вещим зовом». Но почему-то она, раскрыв зонт, вышла на дорогу перед домом и стала вглядываться в даль, туда, где видимость тонула в мороси.

Вскоре на самом краю поля зрения что-то шевельнулось. Сначала это было похоже на зыбкую, едва различимую тень, но постепенно тень обрела контуры и стала приближаться. По законам перспективы маленькая фигурка росла с каждым шагом.

Это был муж.

Удивления вроде «надо же, какое совпадение» не было. Наверное, за годы совместной жизни их ритмы синхронизировались: момент, когда муж устал от одиночества и решил вернуться, совпал с моментом, когда чаша терпения Мариэ переполнилась. Когда фигура стала чёткой, Юкинобу остановился в круге света под фонарём. Зонта у него не было — он промок до нитки, с головы до ног. Плечи опущены, спина ссутулилась. Он казался ниже ростом, чем обычно. Лица в полумраке было не разобрать, но вряд ли на нём сияла улыбка. Он явно заметил Мариэ, но не подходил, продолжая смотреть в землю.

— С возвращением.

Мариэ подошла первой и протянула ему зонт, который держала в левой руке.

Муж посмотрел на неё с растерянной, горькой усмешкой. На её лице читалось: «Уже поздно».

— Ты поздно.

— А, ну… да.

— Я же просила вернуться, пока Ятора не уснул.

Он хотел что-то сказать, его взгляд метался из стороны в сторону, но потом он вдруг медленно опустился на колени прямо на мокрый асфальт, так и не подняв головы.

— Эй, прекрати, одежду испачкаешь! Там же грязь!

— Прости меня!

«Компания — банкрот».

Мариэ думала, что эти слова, сорвавшиеся с губ мужа, ударят по ней сильнее. Но, к своему удивлению, она проглотила эту новость легко, словно горькую пилюлю, которую давно ждала. Видимо, она столько времени прожила с мыслью «хоть бы он уже сказал правду», что внутри всё уже было готово.

— Я потеряю работу. Придётся продать и дом, и машину. И даже после этого, скорее всего, на мне останется куча долгов. Если ты захочешь развода… я пойму. Я приму любое твоё решение.

Глядя на мужа, который уткнулся лбом в асфальт в позе глубочайшего раскаяния, Мариэ почувствовала не отчаяние, а, как ни странно, бытовое раздражение. Первая мысль была: «Я же только вчера постирала эти брюки». Вторая: «Надо быстрее загнать его домой». На дворе июнь, не мороз, но если долго стоять под таким дождём, можно запросто подхватить воспаление лёгких. Если сейчас он сляжет с температурой — это будет совсем некстати. Раз уж компания банкротится и денег нет, тратиться ещё и на лекарства — непозволительная роскошь.

— Слушай…

Муж поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх. Его лицо, мокрое от дождя и слёз, поплыло, словно неудачная акварель, которую забыли под ливнем. Глаза, рот — всё казалось жалким, тающим, стекающим вниз.

Ужасное лицо.

— Иди-ка ты для начала в ванную.

Часть Седьмая

Удивительное дело: стоило погрузиться в горячую, сорокадвухградусную воду, как камень на сердце, тянувший его на самое дно, стал чуточку легче. Отчаяние, забившее голову под завязку, казалось, растворилось в воде и утекло в слив.

Выйдя из ванной и переодевшись в свежую домашнюю одежду, которую Мариэ заботливо оставила в раздевалке, он ощутил новую волну стыда и вины — уже не такую, как прежде, а идущую из самой глубины нутра. Как ему теперь смотреть ей в глаза? Пока шёл под дождём, он твёрдо решил, что попросит развода. Он даже прокручивал в голове фразы: «Ты найдёшь кого-то лучше меня», «Яторе не нужен отец-неудачник без работы». Но сейчас, размякший после ванны, он не мог выдавить ни слова.

«Ладно. Сначала ещё раз извинюсь, а потом уже спокойно подниму тему развода», — решил Юкинобу и вернулся в гостиную.

Открыв дверь, он увидел, что свет горит только на кухне, в дальнем конце комнаты. Силуэт Мариэ словно выплывал из темноты.

— Эм-м… слушай…

— Ты воду в ванной спустил?

— Э-э, нет ещё.

— Ну я же просила спустить!

Мариэ, шлёпая тапочками, уже направилась было в ванную, но Юкинобу остановил её: «Я потом сам всё сделаю». Сейчас нужно было поговорить о важном.

— Насчёт того, что я сказал…

— А, про компанию? Я так и думала, что к этому всё идёт, так что подробности мне не нужны. Чего уж теперь. Ситуация безвыходная, ведь так?

— Ну, не то чтобы совсем…

— Только скажи заранее, когда нам съезжать. Нужно будет забрать документы из садика, искать новый на новом месте — в общем дел по горло.

— Да, я понимаю, но…

Попав в ритм её деловитой речи, Юкинобу так и не смог заикнуться о разводе и просто плюхнулся на стул за обеденным столом. Мариэ тут же поставила перед ним стакан воды. «Нашёл время водичку попивать», — мелькнуло у него в голове, но, чтобы заполнить неловкую паузу, он сделал глоток. Видимо, организм был обезвожен — вода впиталась мгновенно, словно в сухую губку.

Поставив стакан, он заметил на столе какие-то предметы, которых раньше там не было. Один — прямоугольная коробка, завёрнутая в подарочную бумагу из универмага. Второй — скрученный в трубку лист бумаги, перевязанный ленточкой.

«Что это?» — он машинально потянулся к свитку. В этот момент напротив села Мариэ с кружкой кофе в руках.

— Это тебе. Подарки.

— Подарки? Кому?

— Не расслышал? Тебе, кому же ещё.

— Ха? Мне?

В недоумении он взял скрученный лист. На ощупь слегка шероховатый — бумага для рисования. Наверное, Ятора нарисовал в детском саду.

— Ну, открой же.

Сгорая от любопытства, Юкинобу развернул лист. Как он и думал, детский рисунок. Огромная голова, палочки-ручки, палочки-ножки. Понятно, что изображён человек. На свободном месте кривыми, пляшущими, как червяки, иероглифами выведено «Папа». Правда, надпись шла поперёк рисунка: человек нарисован вертикально, а слова — горизонтально.

— Это я?

— Ага. Здорово вышло, правда? Вылитый ты.

— С чего вдруг мне подарки?

— Так День отца же.

«День отца», — эхом повторил Юкинобу.

Точно, он же в июне. Взгляд метнулся к календарю. В последнее время из головы вылетели не только выходные и праздники, но даже годовщина свадьбы и дни рождения. Он совершенно потерял счёт времени.

— И поэтому подарок?

— Представляешь, Ятора уже умеет писать «папа» иероглифами! Разве не гений?

«Значит, это я…» — Юкинобу снова уставился на рисунок сына.

Глаза — два неровных кругляша, то ли точки, то ли спирали. Нос и рот — просто квадратики. О портретном сходстве говорить не приходилось. Но рисунок был выполнен целиком одним цветом — красным мелком. И в этом красном цвете чувствовалась какая-то яростная, пламенная энергия. Правая рука взметнулась вверх, сжатая в кулак, словно пронзая небо. Левая рука, тоже в кулаке, прижата к груди — там, где сердце. Наверное, Ятора скопировал позу какого-нибудь супергероя из телевизора.

Герой, который борется со злом во имя справедливости.

«Для него я — Герой?»

Осознание того, что в День отца сын нарисовал его красным, с поднятым к небу кулаком, пронзило сердце. Для Яторы отец — это герой. Юкинобу задрожал.

«Но это не так. Я никакой не герой», — горькая усмешка смешалась с подступающими слезами. В горле встал ком из радости и стыда.

Всего час назад он хотел умереть, бросаясь под колёса. И в тот момент отчаяние его питала не гибель компании и не судьба семьи, а крах его собственной мечты.

Бейсболист, музыкант… Он перебрал столько мечтаний и каждый раз терпел крах. Создал свой бизнес, казалось, вот оно — мечта стала реальностью, но снова провал. Всё обратилось в пену и исчезло. Он хотел сделать компанию больше, хотел осчастливить сотрудников и семью. Мечта была на расстоянии вытянутой руки, но лестница под ним рухнула, и он рухнул следом, распластавшись на земле без сил подняться.

Оставшаяся жизнь уйдёт на погашение долгов. Нищета, где у тебя нет ничего и не может быть ничего. Ему больше не позволено мечтать. В итоге он так и не стал «кем-то». Такая жизнь ему не нужна. Он искренне так думал.

Но Ятора…

Он судорожно втянул воздух, теряя контроль над эмоциями. Губы дрожали, он изо всех сил сдерживал слёзы.

Он всю жизнь гнался за мечтой стать «кем-то» особенным, а потеряв её, решил, что стал никем. Но это была ложь. В этом мире он — единственный настоящий отец для Яторы.

Он вспомнил день, когда впервые взял на руки новорождённого, красного как рак сына. Разве это не чудо? Каким бы жалким неудачником он ни был, для маленького ребёнка отец — это сильный и великий герой.

— Эй, ты чего нахмурился? Что случилось?

— Я… я просто…

— А?

— Я не такой. Я совсем не такой. Всё не так.

Он хотел сказать: «Я гораздо более жалкий, я никакой не герой», — но чувства переполнили его, и слова застряли в горле.

— Ты о чём? Что, рисунок не похож? Это же ребёнок рисовал, зачем так строго судить!

— Да нет же… не в этом дело…

— Он же старался ухватить черты! Хорошо же получилось. Если не будешь его хвалить, задавишь талант на корню! Поосторожнее со словами!

«Да нет же, я не об этом!» — хотел крикнуть он, но голос подвёл.

Мариэ, сдвинув брови домиком, пустилась в пространную лекцию о педагогической важности похвалы. Теперь её не остановить, пока не выговорится.

Пропуская её слова мимо ушей, Юкинобу смотрел на свой красный портрет с поднятым кулаком и давал молчаливую клятву:

«Что бы ни случилось, я защищу семью. Какую бы мечту ни выбрал Ятора в будущем, я поддержу его. Не смотря ни на что».

Он выполнит свой долг героя. Он станет настоящим отцом для Яторы.

Это и будет его новая мечта.

Часть Восьмая

— Ну, я рассчитываю на тебя.

— Угу. Всё будет в порядке.

После банкротства компании их дом был выставлен на аукцион. Дата выселения уже назначена, и комнаты сейчас заставлены картонными коробками. Их новое жильё — маленький съёмный домик в спальном районе, далеко от центра и ещё дальше от станции метро. Вещей туда много не увезёшь, так что последние дни Мариэ с утра до ночи занята сортировкой: что взять, а что выбросить.

— Ой, дорогой! Бэнто!

Она схватила коробку с обедом, забытую на столе, и бросилась вслед за мужем в прихожую. Когда он был директором компании, то каждый день обедал в ресторанах, но теперь о такой роскоши пришлось забыть. Содержимое сегодняшнего бэнто — это шедевр экономии: остатки вчерашнего ужина и продукты из супермаркета, купленные с вечерней скидкой «за полцены».

— А, точно, обед. Спасибо.

— Галстук криво.

Видеть мужа в костюме было до сих пор непривычно. Дешёвый комплект «пиджак + брюки + рубашка», купленный специально для поиска работы, обошлся всего в десять тысяч иен. Дешевизна бросалась в глаза. Но если всё на человеке будет дешёвым, он и выглядеть будет жалко, поэтому галстук они выбрали чуть подороже. Мариэ подарила его ему на День отца, догадываясь, что после краха компании придётся искать новую работу.

Юкинобу, который не надевал костюм со времён церемонии совершеннолетия, до сих пор толком не умел завязывать галстук.

«Ну что за неряха», — подумала Мариэ, поправляя узел. В этот момент она перехватила взгляд мужа: он смотрел на неё, странно раздувая ноздри, и между ними повисла неловкая пауза.

— Волнуешься?

— Ну… примерно как новичок перед первым выходом в стартовом составе.

— Перестань всё сравнивать с бейсболом, я же не понимаю.

Поиск работы шёл куда тяжелее, чем они ожидали. Возраст уже не юный, а из-за того, что Юкинобу никогда не работал в найме, у него не было ни понятного для кадровиков стажа, ни подтверждённых навыков. Он регистрировался у рекрутеров, ходил на биржу труда, но почти везде получал отказ ещё на этапе резюме. А редкие собеседования заканчивались вежливыми «молитвенными письмами»⁴ с отказом.

Честно говоря, казалось, что устроиться на работу ему сейчас сложнее, чем сдать экзамены в элитный вуз. Мариэ боялась, что он сломается, но муж не сдавался и каждый день, не теряя присутствия духа, выходил из дома.

— Надо бы поскорее найти место, а то совсем туго.

— Мне тоже после переезда придётся искать подработку.

Крах бизнеса отнял у них многое, но были и светлые пятна. Оказалось, что те самые картины, подаренные родственником и висевшие в гостиной, принадлежали кисти известного художника, написанные в его ранний период. Их удалось продать за неожиданно высокую цену. Вся выручка ушла на погашение долгов, и остаток задолженности сократился до суммы, которую реально было выплатить, если поднапрячься. Благодаря этому удалось избежать унизительной процедуры личного банкротства со всеми её ограничениями. Появилась надежда, что они смогут начать всё с нуля.

— Всё-таки не моё это — вот так ходить по струнке, — проворчал муж, зацепив пальцем узел галстука и пытаясь его ослабить.

— Не смей! Пока собеседование не закончится — терпи!

Мариэ не слушая возражений затянула узел обратно, на что муж с наигранной тяжкой вздохнул.

— «Не твоё»? И что ты предлагаешь?

— Ну, может, снова попробовать что-нибудь замутить, сорвать куш…

— Пока Ятора не закончит университет — только стабильность! Понял?

— Да понял я, понял…

— О своих мечтах на время придётся забыть. Мы теперь в первую очередь родители Яторы.

Юкинобу показал язык: «Бе-е».

В этот момент за спиной Мариэ послышался топот — прибежал Ятора. Он с разгона плюхнулся на живот и проскользил по деревянному полу коридора, затормозив прямо у порога, как бейсболист на базе.

— Ого! В таком возрасте — и такой идеальный «хэд-слайдинг»! У парня талант к бейсболу, точно тебе говорю!

— Опять бейсбол? Что ещё за «хэд-слайдинг»?

— Скольжение головой вперёд! Может, отдадим его в секцию? Вырастет профессионалом!

— Стабильность — прежде всего, — твёрдо заявила Мариэ.

— Пап, ты сегодня рано вернёшься?

— Думаю, да.

— Тогда поиграешь со мной, когда придёшь?

— Договорились!

С этими словами муж выбросил правую руку кулаком в небо, а левую прижал к сердцу. В последнее время он часто так делал. Ни в мультиках, ни в сериалах про супергероев, которые смотрел Ятора, таких поз не было. Сын каждый раз смотрел на отца с недоумением: «Это что такое?», но, видимо, чувствуя атмосферу, подыгрывал и повторял жест.

— Ну, я пошёл.

— И не делай такое каменное лицо, а то впечатление испортишь.

— Постарайся получить удовольствие от собеседования!

— Скажешь тоже — удовольствие! — рассмеялся он и шагнул за порог.

Часть Девятая

— Нашёл! Вот он.

Отряхивая пыль с рук и ног, Юкинобу выполз из тесной кладовки под лестницей. В руке он сжимал скрученный лист плотной бумаги. Всё-таки не выбросил. Тот самый портрет, нарисованный Яторой. Из-за того, что при переезде рисунок запихнули в коробку с другими вещами, он немного помялся, но ленточка, которой он был перевязан, была та самая, из воспоминаний.

— Слушай, ты же потом это всё уберёшь, да?

Мариэ со вздохом оглядела коридор, забаррикадированный вещами, которые он вытащил из кладовки, и заглянула мужу через плечо. Несмотря на ворчание, в её голосе звучало любопытство:

— Надо же, и правда сохранился.

Юкинобу развязал ленту и развернул слегка пожелтевший от времени лист. Воспоминания о тех днях нахлынули бурным потоком. За ностальгией скрывалась отчётливая, колючая горечь. Слово «Папа», выведенное красным мелком, притянуло за собой целый ворох старых эмоций.

— Ну, что скажешь? Видны тут… проблески таланта?

— М-м-м, не знаю. Рисунок как рисунок. Обычная детская мазня.

— Ну да. Куда уж нам в живописи разбираться.

— Вообще-то я немного изучала вопрос, чтоб ты знал.

— И что, стала понимать? — спросил Юкинобу.

— Во-об-ще нет, — с каменным лицом протянула Мариэ.

— А вот я, может, и не понимаю, чем крут Пикассо, но точно знаю: этот рисунок Яторы — хороший.

— Да? И почему же?

— Потому что он меня спас.

— Спас?

— Ну, тогда… Когда компания рухнула, я потерял смысл жизни. Но когда я увидел этот рисунок, когда понял, что в глазах Яторы я выгляжу героем… мне захотелось бороться. Ради него.

— Погоди-погоди, — Мариэ выхватила рисунок из рук мужа. Она то подносила его к глазам, то отводила подальше, склоняя голову то вправо, то влево. — С чего ты взял, что это «герой»?

— В смысле «с чего»? Он же в геройской позе! Смотри, кулак вверх!

— А, это… Типа рука поднята?

— И ещё цвет. Он же весь красный. А Красный — это всегда цвет лидера, цвет героя. Разве нет?

— А-а-а… Вон оно что… — протянула Мариэ и вдруг захихикала.

— Ты чего смеёшься? — Юкинобу ткнул её локтем в бок.

Мариэ, продолжая хихикать, отступила на шаг.

— Слушай, я тут вспомнила.

— Чего?

— Это никакой не герой. И не поза героя.

— Ха?

— Ты не так смотришь. Вот так надо.

Мариэ повернула рисунок боком.

Герой, который только что гордо пронзал кулаком небеса, вдруг завалился на спину, и рисунок мгновенно потерял всякий пафос, превратившись в нечто бесформенное.

— Эй, да ну, бред какой-то. Что это вообще?

— А ты посмотри на подпись. «Папа». Если повернуть лист боком, то и надпись читается правильно, по горизонтали.

— Ну… допустим, — Юкинобу озадаченно почесал затылок. — С надписью совпадает. Но смысл-то какой? Почему я валяюсь?

— Приглядись. Видишь на фоне маленький квадратик? Это телевизор.

— Чего?

— А этот большой прямоугольник, на котором лежит папа, — это диван.

— Диван?..

— Это ты, когда напивался пива под бейсбол и вырубался перед телеком. Вылитый ты! Сейчас, кстати, точно так же выглядишь. Как огромный младенец.

— ЧЕГО?! — голос сорвался на крик.

Если присмотреться, то ноги, которые казались неестественно поджатыми, на самом деле были просто вальяжно раскинуты «лягушкой». Он лежал на диване пузом кверху, правая рука безвольно откинута в сторону (а не вверх!), а левая рука прижата не к сердцу, а сжимает какой-то прямоугольный предмет.

— Это пульт от телевизора, — пояснила Мариэ.

— А почему всё красное?!

— А, это… Ятора тогда забыл свои мелки. Одолжил у друга один-единственный цвет. Сказал: «Папа когда пьяный, у него лицо красное, так что красный мелок подойдёт идеально».

Юкинобу потерял дар речи.

Что это было? Тот катарсис, те слёзы умиления, та клятва «стать героем»… Десять с лишним лет он жил в счастливом неведении, самодовольно считая себя кумиром сына, а на самом деле…

«Боже, какой позор», — он буквально сгорал со стыда. Красный, как тот мелок.

— Беру свои слова назад. Рисунок ужасный. Просто кошмар, — заявила Мариэ и расхохоталась в голос.

— Хватит ржать! — буркнул Юкинобу, но, глядя на неё, не выдержал и сам рассмеялся.

Когда они в последний раз так смеялись? До слёз, до коликов в животе, громко и беззаботно?

— Выкинуть его, что ли, от греха подальше…

— Да ладно тебе, оставим. Всё-таки Ятора старался.

Мариэ, вытирая выступившие от смеха слёзы, аккуратно свернула рисунок в трубочку и снова перевязала лентой.

Был ли у маленького Яторы талант к живописи, они так и не поняли. Но одно стало ясно точно: за семьёй он наблюдал очень внимательно. А наблюдательность — это, наверное, для художника самое главное. Хотя кто его знает.

— Слушай…

— М?

— Как думаешь, Ятора поступит?

Мариэ посмотрела мужу прямо в глаза. В её взгляде смешались надежда и тревога — странный, сложный цвет. Наверное, у него сейчас были точно такие же глаза.

— Конечно поступит.

— Ого. Как уверенно.

— Потому что если он что-то решил, то идёт до конца.

И ещё — потому что он рисует хорошие картины.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ