ВЕЧЕРИНКА В САДУ. ЧАСТЬ: 7

Рассвет застал меня на мшистом камне у ручья. Хитин, тщательно отполированный холодной водой и трением о песок, снова отливал чистым золотом, лишь кое-где оставались едва заметные темные пятнышки — память о вчерашнем позоре. Я встряхнулся, чувствуя, как энергия жизни, подкрепленная ночным отдыхом и парой пойманных на заре мошек, наполняет крылья. Время лететь.

Солнце, только-только показавшееся из-за верхушек травы, ласково касалось спины. Я взмыл вверх, легко обходя спутанные ветви древних дубов. Мой путь лежал к знакомой поляне с гигантскими мухоморами, где всегда было много цветущего клевера и вкусных тупиц.

И вот тогда я увидел ЭТО.

Сначала один сосуд. Прозрачный, привязанный тонкой бечевкой к ветке старой березы. Внутри — густая, янтарная, мерзко знакомая жижа. Медок двуногих. Мои усики дрогнули от омерзения. Опять?

Но это было только начало. Я летел дальше, и картина открывалась во всей своей абсурдной полноте. Склянки. Склянки повсюду. Привязанные к веткам на разной высоте. Подвешенные на лианах. Аккуратно стоящие в развилках кустов. Несколько даже валялось на земле, словно их обронили в спешке. Десятки! Может, даже больше!

Мой разум, только что ясный и сосредоточенный на полете, на мгновение завис. Я замер в воздухе, пять глаз лихорадочно сканируя окрестности. Откуда? Кто? Зачем? Столько этого... этого добра? В лесу? Это нарушало все мои представления о порядке вещей. Это было... нелепо. Подозрительно. Глупо.

Тупицы, — пронеслось в моем сознании, окрашенное уже не просто презрением, а настоящим недоумением. — Совсем крышей поехали. Или это какой-то новый вид их идиотизма?

Инстинкт, обостренный вчерашним кошмаром, кричал: "Опасность! Ловушка!". Но мой собственный, королевский разум быстро подавил панику. Я не та жалкая букашка-бабашка. Я не полезу в это добровольно. И уж тем более не повторю ошибку с нагревом. Эти сосуды были разбросаны слишком явно, слишком навязчиво, словно кричали: "Смотри! Бери!". Настоящая еда так себя не ведет.

Приманка, — холодно констатировал внутренний голос. — Грубая. Как для самых тупых мух. Меня такими погремушками не возьмешь, двуногие уроды.

Я фыркнул (мысленно) и резко развернулся, намеренно взяв курс чуть в стороне от самой гущи склянок. Пролетел мимо ближайшей, свисающей с куста, с таким пренебрежением, что даже не удостоил ее взглядом бокового глаза. Пусть висит. Пусть гниет. Я, Повелитель Огня, не опущусь до такой дешевки. Моя цель была выше и чище.

Полет продолжался. Лес просыпался. И среди этого пробуждения мелькнуло знакомое движение внизу, в зарослях папоротника. Прыжок. Еще один. Зеленовато-бурая молния.

Кузнечик. Прыткий. Жирный.

Голод, притупленный мошками, снова заявил о себе. Охота! Идеальный способ стряхнуть остатки раздражения от вида этих идиотских склянок.

Я переключился мгновенно. Глаза сфокусировались на цели, вычисляя траекторию. Крылья замерли на долю секунды, позволяя телу камнем упасть вниз, за густую листву. Затем — резкий, почти неслышный рывок вперед. Я не стал тратить огонь. Не стал использовать ускорение. Это была чистая сила, ловкость и знание леса. Я нырнул под ветку, скользнул между стеблями гигантских лопухов, оказался точно на пути ничего не подозревающего "прыгуна".

Жало вонзилось молниеносно и точно. Яд сработал почти мгновенно. Кузнечик дернулся раз, слабо, и замер.

Хмм. Не ахти, но для закуски сойдет, — удовлетворенно подумал я, уже втягивая питательные соки. Вкус травы и солнца. Настоящий. Не то, что их липкая дрянь...

Я закончил трапезу, оставив лишь хитиновую оболочку, и снова взмыл вверх, пробиваясь сквозь листву к солнечному свету. Удовлетворение от удачной охоты слегка притупило бдительность. Я летел выше, направляясь к поляне, как вдруг...

Что-то щелкнуло. Не громко. Словно лопнула сухая травинка. Но этого было достаточно.

Я замер, завис в воздухе. Все мои чувства напряглись до предела. Ничего. Казалось бы. Но ощущение... Ощущение было. Тонкое, холодное, как паутина на рассвете. Чувство пристального, чуждого взгляда. Не любопытства зверя или птицы. Другого. Целеустремленного. Охотничьего.

Неужели...? Кто это там?

***

Сомниум Сильва гудел, пищал и звенел, словно плохо настроенный оркестр насекомых. А в гуще этого зеленого ада, затаившись, сидел Столп Порядка. Нет, не просто сидел – вел наблюдение. С Миссис Панкхёрст.

Аргус Блэк, Главный Смотритель Академии Тринадцати Шпилей (по совместительству – Главный Кляузник и Блюститель Чистоты Подметания), приник к земле. Он вжался в мох грудью, его единственный рабочий глаз – мутный, воспаленный шарик – приклеился к стеклянной банке, болтавшейся на ветке бузины. Внутри поблескивала янтарная секретная жижа. Это был приказ! Личный приказ Магистра Хартмана! "Наблюдать. Не допустить вандализма. Доложить о контакте." Фразы отдавались в его черепе медными колоколами Судного Дня. Честь? Нет! Бремя гения безопасности!

Комар заныл у уха, нагло нарушая тишину стратегической операции. Аргус дернул грязной щекой.

– Шшш! – прошипел он не столько комару, сколько пустоте у своих босых, искривленных ступней. – Панкхёрст! Контролируй периметр! Видишь, какая ответственность? Магистр Хартман... – Он замер, будто прислушиваясь к невидимому мурлыканью. Внезапно его лицо, обычно землисто-серое, покраснело от возмущения. – "Старый дурак"? А?! Осмелься повторить, меховая диверсантка! Это не "банка с тем самым", это Объект Национальной Безопасности! Возможно, контейнер для души поверженного архидемона! Или... или эликсир бессмертия, или, на крайний случай, не умирания! – Он выпятил тощую грудь, пытаясь вдохнуть величие, но втянул лишь пыль и запах гниющих листьев. – Магистр кивнул мне! Особенно! Это значит... это значит я – ключевое звено в операции!

Воображаемая кошка, судя по реакции Аргуса, отпустила саркастическое замечание насчет его босых ног и их сомнительной устойчивости на сыром мху. Аргус фыркнул, шлепнув ладонью по коленке – якобы отгоняя Панкхёрст.

– "Просто не уронить"? "Не уронить"?! – Он зашептал яростно, водя пальцем по воздуху, будто тыча им в невидимый кошачий нос. – Ты понимаешь, пушистая провокаторша, что малейшая вибрация, вызванная падением, может активировать латентные алхимические свойства содержимого? Или привлечь именно не тех существ? Мы охраняем не банку, Панкхёрст, мы охраняем стабильность мироздания в этом секторе леса! Моя задача – не допустить контакта с враждебными силами! Сюда может подойти... – он огляделся с панической подозрительностью, – ...много кто.

Рой комаров, привлеченных запахом немытого смотрителя и испарениями от его ног, активизировался. Аргус замотал головой, отбиваясь тощей рукой.

– Нарушители воздушного пространства! Несанкционированный митинг! – бубнил он, мысленно выписывая каждому насекомому штраф размером в три года уборки прачечных. – Но терпи, Блэк! Терпи ради высших целей! Ради доверия Магистра! – Он снова уставился на банку, его единственный глаз сузился в попытке понять. Что внутри? Яд? Эликсир вечной молодости для избранных (не для него, конечно)? Клей, способный скрепить саму ткань реальности?

Панкхёрст, видимо, указала воображаемым хвостом куда-то вверх. Аргус резко дернул головой, чуть не потеряв равновесие и волоча больную ногу. Над поляной, далеко от его объекта наблюдения, пронеслась золотистая искра. Быстро. Нагло.

Сердце Аргуса гулко стукнуло о ребра. Оно! Цель!

– Видела, Панкхёрст?! Видела?! – зашептал он лихорадочно, забыв про комаров и ноющую кость в лодыжке. – Я же говорил! Вражеская разведка! И она пролетела... – Его голос сорвался в фальцет от возмущения. – ...мимо! С презрением! С открытым пренебрежением к Объекту и, следовательно, к моей персоне! – В его глазах смешались ярость и торжество. – Это что? Вызов? Плевок в лицо системе безопасности?! Или... – он понизил голос до конспирологического шепота, – ...оно знало о моем присутствии? Почуяло мою бдительность, мою несгибаемую волю?!

Он представил, как огненная пчела, пролетая, мысленно отметила: "Ага, Аргус Блэк на посту. Объект под надежной защитой. Отмена миссии".

– Надо немедленно доложить! – Аргус уже мысленно формировал эпический доклад. – Каждая деталь! Особенно их наглое пренебрежение! Это не просто наблюдение, Панкхёрст, это – ключевая разведданная! Доказательство их изощренности! Магистр Хартман... – Тут Аргус замер, представив себе бархатный голос и холодные карие глаза. Восторг сменился привычным липким страхом. – ...он оценит мою проницательность. Возможно... – голос Аргуса стал мечтательным, – ...возможно, даже скажет: "Адекватно, Блэк". Или кивнет. Дважды.

Глаза Аргуса, уставленные на банку, начали медленно расфокусироваться. Воспаленный правый зрачок расширился, поглощая отражение мерзкой жижи и превращая его в сияющий образ... признания. Он уже не видел липкую коричневую массу. Он видел Кабинет Магистра Хартмана. Его кабинет? Нет, пока нет... Но скоро!

Магистр Хартман стоит у окна, спиной к нему, как и положено Великим Людям. Бархатный голос, чуть теплее обычного, раздается:

– Блэк. Ваш доклад... адекватен.

Аргус внутренне замирает. "Адекватен"! Это слово звучит как гимн! Он пытается сглотнуть комок восторга, но воображаемый галстук-шнурок душит его. Он бормочет что-то вроде: "Служу Академии и вам, ваша милость!" и чувствует, как его босые, грязные ступни почти не ноют от счастья.

Потом Магистр поворачивается. Его карие глаза, обычно ледяные, смотрят на Аргуса... с интересом?!

– Ваша бдительность, Блэк, превзошла ожидания. Наблюдение за пренебрежительным пролетом объекта... проницательно. Очень проницательно.

Аргус чуть не падает. Его левый глаз дергается как сумасшедший, пытаясь выдавить слезу благодарности. "Проницательно"! Он, Аргус Блэк, проницателен! Магистр Хартман продолжает, жестом указывая на... нет, не на ведро с тряпкой! На стул! Скромный, жесткий, но стул! В его кабинете!

– Присаживайтесь, Блэк. Обсудим... дальнейшее наблюдение.

Аргус осторожно, стараясь не заскрипеть невидимыми суставами, опускается на воображаемый стул. Он сидит! В кабинете Магистра! Его босые ноги аккуратно стоят на... на чистом ковре! Он едва дышит, боясь оставить грязное пятно.

Картина стремительно мчится ввысь. – к славе Аргуса. Он больше не сгорблен. Его сюртук... нет, уже не сюртук! Это мундир Главного Инспектора Безопасности Академических Ресурсов! Черный, но не вытертый, а лаковый! С золотыми пуговицами... нет, с изумрудными! На груди – орден. Первой степени! Его босые ноги? Какие ноги? Он в... в лакированных полусапожках! Узких, элегантных, без единой царапины! Он шествует по мраморным коридорам, и ученики, ученики-маги, почтительно шарахаются в стороны, шепча: "Господин Инспектор Блэк!". Магистры кивают. Кив-кив! Не один, а много!

А где его каморка? Ах да! Это теперь его... бывшая каморка. Теперь там музей Его Великого Пути. Экспонат №1: Та Самая Банка (под магонепробиваемым стеклом, естественно). Экспонат №2: Его Старая Метла (позолоченная). Экспонат №3: Воображаемая Миска Панкхёрст (из чистого хрусталя). Сама Панкхёрст? Она – пушистый леопард размером с пони, в бархатном ошейнике, охраняющий вход в его... Башню Смотрителя! Да! Целая башня! С видом... ну, не на Шпили, конечно, но на очень приличную рощу.

Он сидит в своем новом кабинете (кожаное кресло! Не скрипит!). Перед ним – доклад Магистра Хартмана. Нет, не его доклад, а доклад о нем! С грифом "Совершенно Секретно. Для инспектора Блэка". Он разворачивает пергамент... и видит... не слова, а фестиваль в его честь! Фейерверки из чиха прачечного порошка! Статуи из спрессованной пыли! Недомаги поют гимн: "Славься, Блэк, наш бдительный страж!" Магистр Хартман лично вручает ему... медальон. Из грязи. Но очень чистой, блестящей грязи! Это Высшая Награда всех магов. Он маг! – "Золотой Комок"! Он надевает его... и...

Щелк.

Реальность врезалась в него, как ведро, опрокинутое в темноте. Не щелк – хруст. Хруст ветки под его же собственной, неуклюже дернувшейся от восторга, больной ногой.

Он стоял все там же. Под вязом. В тени. Спиной к мшистому, сырому стволу. Глаза, секунду назад видевшие лакированные сапоги и башни, снова уставились на ту же самую, тупо болтающуюся на бечевке банку с коричневой жижей. На его босых, грязных ступнях не было лакированных полусапожек. Была только знакомая, вечная грязь, ноющая боль в кривом голеностопе и назойливое жужжание комара, севшего прямо на шрам.

Воздух вырвался из легких Аргуса тихим, жалким стоном. Где башня? Где леопард-Панкхёрст? Где "Золотой Комок"? Было лишь... это. Пыль. Сырость. Банка. И всепоглощающее чувство пустоты, такой огромной, что в ней могла бы потеряться целая академия. Он моргнул своим мутным глазом. На долю секунды показалось, что банка... подмигнула ему? Нет, просто блик солнца. Или... или насмешка?

– Панкхёрст... – прохрипел он в пустоту, голос вдруг стал старческим и дрожащим. – Ты... ты видела? Он... он почти... – Он не закончил. Слова "кивнул" или "адекватен" застряли в горле комом пыли и несбыточной мечты. Так Аргус и стоял, подавленный гнетом возвратившейся реальности. Комариный хор звучал в ушах похоронным маршем по его несостоявшейся башне. Слеза отчаяния, соленая и жгучая, подкатила к воспаленному краю его рабочего глаза. Он смахнул ее грязным рукавом, оставив на щеке темную полосу. Банка. Она все еще висела, тупая и липкая, надо охранять..

И вдруг – шорох. Не комариный, не птичий. Громкий, небрежный, сокрушающий папоротники. Из зарослей папоротника, прямо перед ним, вывалилось что-то рыжее, перемазанное землей и паутиной.

– И-ик! – огласило поляну. – Где же он, проклятый... Ой!

Спаркс Тинкербел, с торчащими во все стороны проводами из кармана мантии и с дымящимся, Пчелоуловителем в руке, потерла ушибленный лоб. Ее взгляд скользнул по Аргусу, замершему как истукан, и тут же прилип к банке на дереве.

– О! – вырвалось у нее, икота на секунду стихла. – Зелье профессора Рубелиуса! Тут тоже есть! Значит, я на правильном п-пути! И-ик!

Этого было достаточно. В Аргусе что-то лопнуло. Все его унижение, вся накопленная годами злоба, весь страх перед ненужностью – сконцентрировались в бешеной энергии, направленной на эту рыжую, икающую угрозу его единственному шансу на признание. Его Объекту!

Он не зарычал. Он зашипел. Длинным, хриплым, змеиным шипением, полным немой ярости. Его тело, секунду назад сгорбленное и жалкое, резко выпрямилось, превратившись в сухую, напряженную тень. Он бросился вперед, не к Спаркс, а к банке, заслоняя ее собой, как мать-львица детеныша. Его руки, похожие на скрюченные корни, растопырились в угрожающем жесте.

– НЕ СМЕЙ! – проскрежетал он, голос сорвался на визгливый шепот. Его единственный глаз безумно вращался, не в силах сфокусироваться ни на Спаркс, ни на банке одновременно. – НЕ ТРОГАТЬ! ЭТО... ЭТО МОЁ! МОЁ НАБЛЮДЕНИЕ! МОЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ! ОТОЙДИ!

Он делал резкие, отрывистые выпады то в сторону Спаркс, то к банке, словно отгоняя невидимых демонов, покушающихся на его святыню. Его больная нога подкашивалась, но он не падал, держась на чистом адреналине безумия. Слюна выступила у него в уголках рта.

– ВЕЛИЧИЕ! – выкрикнул он вдруг, тряся костлявым кулаком в воздух. – ТЫ ПОНИМАЕШЬ?! ОНИ... ОНИ КИВНУЛИ! ОНИ СКАЗАЛИ "АДЕКВАТНО"! АДЕКВАТНО, БЛЭК! ЭТО НЕ ПРОСТО БАНКА! ЭТО... ЭТО ПЕРЕСТАЛИ... ПЕРЕСТАЛИ СМОТРЕТЬ СКВОЗЬ МЕНЯ! – Последние слова превратились в нечленораздельный вопль отчаяния и ярости. Он затопал ногами, поднимая облачко пыли и мха. – УЙДИ! УБИРАЙСЯ! ИНАЧЕ... ИНАЧЕ ПАНКХЁРСТ! ДА, ПАНКХЁРСТ! ОНА ТЕБЯ... ОНА ТЕБЯ!..

Он замер, задыхаясь, его безумный взгляд уставился куда-то в пространство за спиной Спаркс, где, видимо, в его воспаленном мозгу разворачивалась кровавая сцена расправы леопарда-Панкхёрст над нарушителем.

Спаркс отпрянула, широко раскрыв глаза. Икота вернулась с удвоенной силой.

– И-ик! Окей! Окей! Спокойно, дяденька! Я... я не очень-то и хотела! – Она судорожно махнула руками, держа Пчелоуловитель как щит. – Это же просто зелье вонючка. Их тут... и-ик!... вагон! Нашла уже штук пять! Эта... твоя! Твоя вонючка! А-а-а-апчхи!

Чихание Спаркс, громкое и неожиданное, стало последней каплей. Аргус взвизгнул, инстинктивно рванувшись назад и вбок, чтобы защитить банку от "атаки". Его больная нога подвернулась на кочке, он замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и... наступил на что-то мягкое и неожиданное.

Раздался громкий, отчаянный вопль Спаркс:

– Ай! Мой ботинок!

В хаотичной попытке не упасть и отшатнуться от "чихающей угрозы", Аргус наступил на шнурок ее грубого, покрытого грязью и царапинами ботинка. Резкий рывок его ноги – и ботинок остался у него под ногой, а Спаркс, потеряв равновесие, шлепнулась на мягкий мох, отчаянно хватая ртом воздух между икотой и криком.

– Т-ты... и-ик!... тупица! – выдохнула она, с ужасом глядя на свою ногу, теперь облаченную только в грязный носок. Ботинок же лежал рядом с Аргусом, придавленный его босой ступней.

Аргус замер, глядя на ботинок, потом на Спаркс, потом снова на ботинок. Безумие в его глазах сменилось на мгновение животным страхом, почти растерянностью. Он что... что-то отнял? У врага? Трофей? Доказательство... чего?

Спаркс, фыркая и икая, поднялась, прихрамывая. Она посмотрела на свой оставшийся ботинок, потом на потерянный, который Аргус все еще прижимал ногой к земле, как дракон серебро и платину. Ее лицо выражало смесь возмущения, страха и полного непонимания происходящего.

– Ладно! – фыркнула она, махнув рукой. – На здоровье! Носи на д-д-д... и-ик!... на доброе здоровье, чокнутый! И со своей банкой! – Она развернулась и заковыляла прочь, вглубь леса, на одной ноге обутая, на другой – в носке, продолжая икать и бормотать что-то нелестное про "лесных жителей".

Аргус стоял, как вкопанный. Его дыхание выравнивалось. Шипение и крики смолкли. Он смотрел на ботинок у своих ног. Грязный, потрепанный, с оторванным шнурком. Не лакированный полусапожок. Не орден. Но... трофей? Доказательство его... победы? Отражения в банке были слишком мутными, чтобы показать его лицо. Он осторожно, почти благоговейно, наклонился и поднял ботинок. Он был тяжелее, чем казалось. И пахло... болотом и Спаркс.

Он поднес его к лицу, разглядывая. Потом поднял взгляд на банку. Банка висела нетронутой. Его Объект был спасен. Он, Аргус Блэк, отразил вторжение. Пусть ценой ботинка какой-то рыжей икотальницы. Он выполнил долг. Магистр Хартман... Магистр Хартман должен узнать.

Он судорожно прижал ботинок к груди, прямо к сердцу, которое все еще бешено колотилось. В его мутном глазу снова зажегся огонек – уже не безумия, а лихорадочной, почти детской надежды.

– Панкхёрст... – прошептал он хрипло, глядя в пустоту перед собой. – Видела? Я... я защитил. Я добыл... доказательство. – Он крепче прижал ботинок. – Теперь... теперь он точно заметит. Теперь... он скажет... – Он замер, вглядываясь в янтарную муть банки, пытаясь разглядеть в ней отражение будущего, где звучали заветные слова: "Адекватно, Блэк. Более чем адекватно". И, может быть, даже... кивок.

***

Я замер в воздухе, спрятавшись за широким листом дуба. Пять глаз, как живые самоцветы, сузились, фокусируясь на странной картине внизу. Тот самый холодный, чуждый взгляд... исходил от ЭТОГО? Двуногий тупица. Один из тех неуклюжих, вонючих. Но этот... был особенно жалок. Грязный, как личинка после дождя, весь в каких-то лохмотьях цвета болотной тины. Он приник к земле, уткнув свою единственную, мутную глазенку в... Это.

Банка.

Ха! Так вот кто развесил всю эту дрянь! Этот тупой червяк! И что он делает? Ждет? Сидит и ждет, пока его вонючая жижа... созреет? Тупица. Думает, если будет пялиться, она станет вкуснее?

Я наблюдал, как он копошится, бормочет что-то в пустоту, нелепо дёргает лапками. Совсем как те муравьи в патоке. Та же беспомощность. Та же тупость. Мне стало даже немного... скучно. Охотник из него – ноль. И тут...

БАМ! ШУМ! ВИЗГ!

Из кустов, как разъяренный шершень из гнезда, вывалился еще один двуногий! Рыжий, весь в земле, держащий какую-то дымящуюся железную фигню. И издавал странные, булькающие звуки: "И-ик!".

Мой интерес вспыхнул с новой силой. Драка! Тупицы дерутся! Из-за чего? Из-за банки?

Первый тупица, грязный червяк, вдруг преобразился. Зашипел, как раненый выпрямился (ну, почти) и бросился не на рыжего, а... к банке! Заслонил ее собой! Не тронь мою вкусняшку! – явно кричало каждое его движение. Он тряс костлявыми лапами, подпрыгивал на одной ноге (вторая, видимо, совсем тупая), орал что-то неразборчивое, хриплое.

Рыжий тупица икал, махал руками и... крякал.

Грязный червяк взвизгнул, рванулся вбок... и наступил на какую-то штуковину на лапе рыжего. Ботинок? Ботинок. Раздался душераздирающий мерзкий вопль. Рыжий шлепнулся на мох, а грязный... наступил босой лапой на этот самый "ботинок" – кусок грязной, потрепанной шкурки двуногого. Рыжий что-то прокричал, схватил оставшуюся на ноге шкурку и заковылял прочь. Неудачник!

Грязный тупица замер. Смотрел то на шкурку под ногой, то на банку. Он нагнулся (скрип раздался по всему лесу), поднял эту вонючую тряпку ботинок и... прижал ее к своему тощему брюху!

Именно в этот момент, пока грязный червяк завороженно глазел на свою банку и прижимал к себе вонючий "трофей", я действовал. Тихий, стремительный, невидимый в суматохе и их тупом внимании друг к другу.

Мои крылья лишь чуть дрогнули, сбросив меня вниз, на толстый ствол, к которому была привязана эта самая банка. Пока два двуногих орали и тыкали друг друга, я выбрал свою цель.

Я приземлился на шершавую кору. Мои шесть лапок бесшумно зацепились за неровности. Усики дрожали, улавливая знакомый, сладковато-приторный запах, пробивавшийся сквозь пробку. Отвращение боролось с любопытством.

Грязный червяк внизу все еще бормотал что-то и любовался банкой и тряпкой. Рыжий икал где-то вдали. Их мир сузился до их тупой драмы. Мой мир был здесь. У вкусно пахнущей жижи.

Я осторожно подполз к самому горлышку. Пробка была неплотной, деревянной, с щелью. Достаточно. Мое жало, тонкое и точное, как игла, проскользнуло в щель. Для пробы. Кончик жала коснулся густой, липкой массы внутри.

Микроскопическая капля. Попала на хитиновое покрытие жала, а оттуда – на мой язычок.

Я ждал гадости. Омерзения. Горечи вчерашнего позора.

Но...

Солнце? – мелькнула странная мысль. Вкус ударил в усики, а затем в сознание, как удар теплого ветра. Сладкий. Неприлично сладкий. Но не приторный. Глубокий. С оттенком... дыма? Дерева? И чего-то незнакомого, терпкого, что щекотало где-то глубоко внутри. Вкус мощи. Тепла, сконцентрированного в капле. Совсем не похоже на ту липкую пакость, что склеила меня вчера. Это было... интересно.

Я замер, переваривая неожиданное ощущение. Мои фасеточные глаза непроизвольно сфокусировались на янтарной гуще за стеклом. Что это за штука, двуногие? Почему она... такая? И почему вы вешаете ее по всему лесу, как сумасшедшие?

Внизу грязный тупица все еще бормотал, прижимая ботинок. А я, Повелитель Огня, висел над его головой, с каплей странного, восхитительного зелья на жале, чувствуя, как по моему хитину пробегают мурашки нового, непонятного желания.

Мне нужно больше...