ВЕЧЕРИНКА В САДУ. ЧАСТЬ:6

Стекло... – констатировал внутренний голос. – Холодное. Твердое.

Я прильнул к прозрачной стенке одним из своих пяти драгоценных глаз. Внутри булькала густая, янтарная жижа. Что она тут забыла?

Усики дрогнули от любопытства. Я начал обходить склянку по кругу. Это еда двуногих человечков. А двуногие что? Они тупые! Совсем! – рассудил я, вспоминая громадных, неуклюжих тупиц.

Я попытался вонзить жало в стекло, проверяя его на прочность. Пиик! Жало соскользнуло, оставив лишь крошечную царапину. Твердый орешек! Но я справлюсь!

Золотистый свет, жаркий и ослепительный, вырвался из стыков хитина, окутав меня сиянием. Я не стал бить – я прижался раскаленным брюшком и грудью прямо к стеклянной стенке.

Шипение!

Первым среагировал не стеклянный сосуд, а жижа внутри. Под действием жара густая субстанция не просто нагрелась – она вскипела. Мгновенно.

БУУУМФ!

Не оглушительный грохот, а глухой, влажный хлопок. Стекло не разлетелось осколками – оно лопнуло, как перезрелый плод. И из него хлынула... жижа. Густая, липкая, золотистая волна. Она обрушилась на меня, как теплая, сладковато-пахнущая лавина. Ладно, попробуем...

Поглощено ДНК: Илистая Краснохвостка.

[Интеллект]:50 (+1)

Хмм. Неплохо, неплохо. Я рванул назад, выискивая еще чем бы подкрепиться. Так я уже почти рванул назад. Я рванул... назад. Бзз? Почему я не рванул назад, а все еще в жиже?

БЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗ! ДРЯНЬ! МУСОР! Я РВАНУЛ НАЗАД!

Золотое пламя вспыхнуло с новой силой. Воздух вокруг меня заколебался от жара. Но вместо ожидаемого шипения испаряющейся жижи произошло нечто ужасное. Под воздействием температуры она не испарялась, а превращалась в плотную, тягучую, еще более липкую карамельную фигню. Она пузырилась, темнела по краям и намертво сплавляла мой хитин с корой. И пламя только ухудшало ситуацию, расширяя площадь спекания.

БЗЗЗЗ! ТУПАЯ ЖИЖА! ПРЕКРАТИ! – Дергание лапами и крыльями стало еще труднее. Липкая масса тянулась, но не отпускала.

Временное Ускорение заработай!

Мир вокруг замедлился. Шелест листьев превратился в протяжный скрип, полет случайной мушки – в еле заметное скольжение. Мои мысли проносились со скоростью молнии. Надо рвануть назад! Резко! Использовать инерцию! Сейчас!

Я собрал все силы в мышцах лап, сгруппировался и – рванул назад!

В ускоренном времени это выглядело как мощный, почти невидимый рывок назад. В реальном мире – мое тело дернулось с чудовищной скоростью и силой. Но липкая масса была коварна. Она не сопротивлялась резко. Она тянулась. И чем сильнее и быстрее был рывок, тем сильнее жижа растягивалась, а потом – с еще большей силой – оттягивала меня назад. Тупая жижа!

ЩЕЛК!

С болезненным щелчком мою грудь и лапы снова притянуло к дереву. Теперь я был приклеен еще надежнее, а вокруг на коре образовался растекшийся, липкий, золотистый ореол из растянутой и снова схватившейся массы.

Я замер. Застрял. По-настоящему. Безнадежно. Мой великолепный золотистый хитин был запачкан и скован липкой, темнеющей на солнце гадостью. Лапы увязли. Крылья парализованы. Даже усики слиплись. Я мог лишь слабо шевелить свободными сегментами брюшка и вращать глазами.

Солнце, которое еще недавно ласкало мое брюхо, теперь жгло припекаемую спину. Где-то внизу, на земле, наверняка уже копошились мелкие падальщики, почуяв сладкий запах катастрофы. А я, Королевский Трутень, повелитель огня, висел на дереве, облитый мусорным зельем двуногих.

Время текло, как густой медок по коре. Первая бешеная ярость сменилась тяжелой, липкой апатией. Огненный Покров делал только хуже. Ускорение ничего не дало, кроме новых порций отчаяния. Сила и Ловкость, так гордо отраженные в статусе, были бесполезны против коварной, засахарившейся жижи.

Я просто... висел. Глаза, драгоценные самоцветы, полуприкрытые застывшими каплями патоки, лениво скользили по знакомому миру, который вдруг стал таким далеким и недоступным. Мир порхающих бабочек, жужжащих мух и бессмысленно ползающих муравьев. Тупицы. Все тупицы. Помогите...

И тут – порхание. Белое, небрежное, раздражающе легкое. Та самая бабочка. Она кружила неподалеку, ее крылья ловили солнце, совершенно не замечая позора, застывшего на стволе дерева. Она подлетела ближе, к краю золотистого ореола запеченного медка.

Эй! Белокрылая идиотка! – слабая искра гнева тлела во мне. – Не видишь? Это ловушка! Ты же сейчас...

Но бабочка не слышала моих мысленных криков. Ее усики дрогнули, уловив сладковатый запах. Она нерешительно опустилась на край липкого пятна, аккуратно сложив крылья. Ее тонкие лапки коснулись застывшей, но все еще липкой карамели.

Отлипни! Отвали! Улети! – мысленно заорал я, но это было бесполезно.

Бабочка попыталась поднять лапку. Она прилипла. Легкий взмах крыльями – и кончик крыла коснулся липкой массы. Еще один взмах, отчаянный, порывистый – и крыло приклеилось основательнее. Паника, знакомая мне до боли, забилась в ее маленьком тельце. Она задергалась, забилась, но каждое движение лишь сильнее приклеивало ее к золотистой ловушке, в метре от моего собственного позора. Через минуту она замерла, беспомощная, ее белые крылья растопырены и приклеены к коре, брюшко увязло в липкой массе. Ее усики слабо шевелились, выражая немой ужас.

Ха... Тупица. Я же... предупреждал...

Мое злорадство было недолгим. Внизу, у подножия дерева, зашевелилось. Муравьи. Проклятые, вездесущие муравьи-древоточцы. Их черные, блестящие спины двигались по стволу целеустремленно, прямо к источнику сладкого запаха – к моей липкой тюрьме и к плененной бабочке. Они не боялись. Они шли колонной.

Дерьмо...

Первые разведчики достигли края липкого пятна. Они осторожно постучали усиками по засахаренной поверхности. Один смельчак ступил лапкой – и прилип. Он задергался, подавая сигналы тревоги. Но его сородичи... проигнорировали. Или не поняли. Следующие муравьи полезли прямо на него, на липкую массу, влекомые запахом сахара. Они вязли лапами, прилипали брюшками, цеплялись друг за друга, создавая жуткую, дергающуюся скульптуру из черного хитина, увязающего в золотистой патоке.

Я наблюдал. Лениво. С отвращением. Свои пять глаз я медленно переводил с дергающейся бабочки на копошащийся, прилипающий муравьев. Моя собственная ситуация казалась лишь чуть менее позорной. Я был выше. Я был сильнее приклеен. Я... был первым.

Пища... – пронеслось в голове, горечь смешалась с абсурдом. – Все статисты... или пища. А я... Я попытался дернуть лапой. Липкая масса лишь глухо хлюпнула, удерживая меня с прежней силой. ...Я здесь главный экспонат.

Я закрыл глаза, насколько позволяли засохшие капли. Солнце пекло. Запах жженого хитина и сахара стоял тяжелым облаком. Шелест крыльев бабочки давно затих. Только тихое, навязчивое шуршание десятков муравьиных лапок, безнадежно барахтающихся в липкой ловушке, нарушало тишину. И мысль, холодная и ясная:

Если они увидят меня... эти тупые муравьи... если они увидят Самого Красивого в ЭТОМ... Даже мой разум содрогнулся от унижения этой картины. Я замер, стараясь не шевелиться, надеясь, что мой хитин, покрытый грязно-золотистой жижей, сольется с пятном на коре. Просто еще один кусок липкого мусора. Лишь бы не узнали. Лишь бы не увидели.

Сумерки спускались, как сизый пепел. Жара спала, сменившись влажной прохладой, от которой медок становился только жестче и мерзостнее. Я дремал, погруженный в липкую апатию, лишь изредка шевеля усиком, к которому прилипла тля. Мир вокруг погружался в синеву, а копошение у моих ног – вернее, у края моей липкой катастрофы – давно стихло.

Тупицы сдохли, – лениво подумал я, не открывая глаз. – Или смирились. Как и я...

Но что-то заставило меня повернуть один из менее залитых глаз вниз. Туда, где еще час назад билась черная, липучая масса муравьев.

Там было пусто.

Ни копошения. Ни черных точек. Только потемневшие пятна засохшей жижи на коре да пара пустых хитиновых оболочек, прилипших, как памятники глупости. Но сами муравьи... исчезли.

Как? – мысль, острая и живая, пронзила апатию. – Они же были приклеены! Как эти тупицы...

Я напряг зрение, вглядываясь в ближайшее пятно, где еще недавно увяз муравей-солдат. На засахаренной поверхности виднелись... канавки. Мелкие, извилистые, словно выжженные кислотой.

Всплыл образ Королевы муравьев-древоточцев. Ее жирное, бледное брюшко. Знание, хлынувшее при поглощении ее ДНК: Кислотный Укус. Навык солдат и рабочих. Слабая, разъедающая органика кислота для прокладки туннелей в древесине или обороны. Уровень – мизерный. Но...

Они использовали ее на клее! На этой тупой жиже!

Стыд и ярость вспыхнули во мне с новой силой. Я, самый сильный и красивый, повелитель огня... а эти тупые, жалкие муравьи, которых я считал пищей и статистами, спаслись! Пока я висел, как дурак!

БЗЗЗЗ! НЕТ!

Отчаяние сменилось дикой, яростной решимостью. Я должен выбраться. Я должен хотя бы попробовать.

Я сосредоточился. Внутри, в глубине себя, я нашел тусклую, червеобразную нить – память о Королеве древоточцев. О ее солдатах. Об их едком плевке. Кислотный Укус. Уровень... даже не первый. Просто зачаток. Примитивный выброс желудочного секрета.

Пф... Мусор, – презрительно подумал я. Но другого выбора не было.

Я нацелился. Не на саму сковавшую меня массу – она была слишком большой. А на стык между запеченной карамелью и моим хитином на правой передней лапе. Туда, где адгезия была максимальной, а слой клея – тоньше.

Кислотный Укус работай!

Ощущение было странным и отвратительным. Не мощный выброс пламени или яда, а... выдавливание. Темная, с резким запахом капелька. Она не брызнула, а просочилась по желобкам жала и капнула точно в узкую щель между моей лапой и затвердевшей дрянью.

Повышение уровня: [Кислотный укус] Ур. 0 → Ур.1

Шшшшшшш!

Реакция была мгновенной. Там, где капля кислоты коснулась карамелизованного сахара, пошел едкий дымок. Раздалось тихое, злобное шипение. Пятно потемнело, стало рыхлым, пористым. От него потянуло горелым сахаром.

Работает!

С лихорадочной, почти безумной надеждой я собрал всю волю. Еще! Больше!

Я выдавливал кислоту снова и снова. Капля за каплей. Медленно, мучительно. Направляя темную, едкую влагу точно в стыки, в щели, туда, где мертвая хватка липкой тюрьмы соединялась с моим телом. Дымок стелился по моему боку, шипение было единственным звуком в наступающих сумерках.

Шшшш! (Лапа правая передняя... слабина!)

Шшшш! (Стык груди и крыла... есть!)

Шшшш! (Основание усика... почти!)

Каждая капля кислоты была крошечной победой. Каждое шипение – гимном освобождения, пусть и добытого самым унизительным, "муравьиным" способом. Я ненавидел этот метод. Ненавидел кислоту, ее запах, ее источник. Но я использовал его. Потому что я хотел жить. Хотел летать. Хотел снова быть Самым Красивым.

Наконец, после долгих, изматывающих минут, часов, дней? Неважно. Я почувствовал решающее ослабление на груди и спине. Кислота разъела ключевые точки крепления. Я собрал все силы, все оставшиеся единицы Силы в мышцах лап и спины. Вдохнул вечерний воздух, пахнущий свободой и гарью.

И... рванул назад!

КРЯК-ШЛЮП!

Спина, грудь и лапы оторвались от коры! Я падал вниз, неуклюжий, с клочьями застывшей карамели и коры, прилипшими к хитину, с крыльями, слипшимися и не готовыми к полету. Я грубо шлепнулся на землю рядом с увядшим цветком в мягкую, влажную землю.

Я был свободен.

...Тупицы... – мысль была слабой, но в ней уже не было прежней уверенности. Я перекатился на дрожащие лапки, пытаясь отряхнуться. Осколки карамели звенели, падая на землю. ...Но... кое-чему научили. Я посмотрел на темный силуэт дерева, на черное пятно, где еще недавно висел. Даже... тупицы.

Курс – к реке. Смыть позор. Всю эту липкую, кислую, унизительную дрянь. А потом...

**

Рубелиус сидел в своем кабинете, попивая остывший чай из фарфоровой чашки. Перед ним на столе лежала карта Садов Академии, испещренная аккуратными пометками. Он не смотрел на карту. Его взгляд был устремлен на серебряную клетку, где перепархивал огненный зяблик. Птичка пела свою чистую, высокую трель, не подозревая о приказах, отданных Рубелиусом накануне.

В дверь постучали. Три тихих, четких удара.

– Войдите.

В кабинет вошел сухощавый мужчина с седыми висками. Лицо его было бесстрастным. Он молча положил на стол перед Рубелиусом стеклянный флакон с обожженной паутинкой и крошечный, обугленный фрагмент чего-то, похожего на хитин. От него исходил едва уловимый запах гари и... меда?

– Сектор Аптекарского Сада, 7-Г, – доложил мужчина голосом без интонаций. – Следы пирокинезии малой мощности. Остаточное тепло. Направление – Сомниум Сильва. Объект перемещается. Жив.

Рубелиус взял флакон, покрутил его в пальцах, разглядывая обгоревшую нить. В его глазах не было ни удовлетворения, ни беспокойства. Только холодный интерес исследователя, нашедшего новый, потенциально ценный образец.

– Продолжайте поиск, – сказал он тихо. – Помните о хрупкости образца. И о... чувствительности некоторых обитателей леса.

Мужчина кивнул, один раз, резко.

– Будет исполнено.

Он вышел так же бесшумно, как и вошел. Рубелиус отложил флакон, снова взглянул на зяблика. Птичка замолчала, устроившись на жердочке, сверкая огненным оперением.

– Разумный элементаль... – пробормотал Рубелиус, и на его губах тронулась едва заметная, лишенная тепла улыбка. – Интересно, какой оттенок красного даст твой хитин при термическом разложении...