Мёртвые дышат тише всех

Потолок — деревянный, потрескавшийся, неровный — медленно расплывался в глазах, как будто плавал где-то выше, в другом времени. Сквозь щель между покосившимися ставнями пробивался рассеянный свет: он ложился на стены, будто пытался нащупать прежнюю жизнь в этой комнате. Ткань шторы слегка колыхалась. Было тихо, и в этой тишине слышно было, как старые балки скрипели сами по себе.

С постели, мягко вздрогнув, спрыгнула детская фигура. Лёгкий шорох босых ног о тёплый пол. Девочка — чёлка скрывает взгляд, лохматые, чёрные волосы сбились набок. На ней рубашка до колен, старая, с короткими рукавами: ткань висела на ней мешковато, как будто принадлежала другому человеку, но она двигалась в ней уверенно.

Она зевнула — широко, беззвучно, как зверёныш — и, потянувшись, медленно повернула плечи, затем спину. Позвоночник щёлкнул тихо. Казалось, она делала это не первый раз, будто по утреннему ритуалу. Потрепала себя по макушке, разгоняя сон.

Подбежала к котлу. Тот висел над угасшим костром, но ещё держал тёплый дух в металле. Девочка положила ладонь на ручку, другой — прижалась к боку котла и вдохнула носом. Сытный запах — с чем-то пряным, густым. Она прикрыла глаза, морщась от удовольствия.

Тарелки. Она обернулась. Пара стояла на тумбочке. Шаг... два... Первая тарелка в руки. Стул — туда, к очагу. Подтянула его, взобралась. Пятки мелькнули в воздухе.

Крышка скрипнула, и она, дрожащими руками, зачерпнула половник. Руки мелко тряслись от веса, от важности — как будто из котла вынималась не еда, а что-то очень личное. Немного пролилось. Горячее стекло по краю стула — она дёрнулась, но не вскрикнула. Поставила первую тарелку на край, пошла за второй. Та же осторожность. Та же дрожь.

Затем — к столу. Снова стул. Она поставила обе тарелки напротив друг друга. Подвинула. Исправила. Положила рядом две ложки. Между ними — пара кусков хлеба, лежавшие тут с ночи, покрывшиеся потрескавшейся коркой.

И только тогда она села сама. Подперла подбородок маленькой ладонью, упёрлась в него указательным пальцем и тихонько постукивала — так, как делают взрослые, когда что-то вспоминают или оценивают. Она разглядывала стол. Смотрела, не забыла ли чего.

— Алиса! — окликнула дверь, скрипнув едва заметно. В проёме появилась женщина в лёгком, домашнем платье, черты её были залиты боковым светом.

— О, ты уже не спишь. Отлично. Пошли, поможешь мне во дворе. — сказала она мягко и исчезла за порогом.

— А завтрак?.. — неуверенно позвала девочка, но ответа не последовало.

Она слезла со стула. И тут словно ветер прошёл сквозь кости: страх охватил её резко, внезапно, как холодная вода за ворот. Необъяснимый, липкий, он застрял между рёбрами.

— Мама? — голос сорвался на шёпот. Девочка шаг за шагом приблизилась к двери.

Она медленно открыла её.

Снаружи лежала тьма — не ночная, а бездна. Она не дышала. Не звала. Только смотрела — и это чувство невозможно было ни отогнать, ни объяснить: будто кто-то следил оттуда, стоя совсем близко.

— Мама?

— Я тебя жду... — ответил голос. Он не был её. Он пытался быть её, но не справлялся с тканью человеческой речи.

Девочка стояла. Дыхание становилось всё короче.

— Алиса... — Алиса?.. — Алисааа...

Имя раздалось снова — но теперь с металлическим скрежетом в гортани, будто его произносила форма, которая знала звук, но не знала смысла.

Тут на плечо опустилась рука. Холодная. Узловатая. Сухая, как старый корень.

Её развернули.

Перед ней стояла старуха. Лицо — как опавший пень: вся покрыта морщинами, щёки свисали лоскутами, а из чёрных, безглазых глазниц веяло мёртвым холодом.

Из беззубого рта вылетел сиплый шёпот:

— Слушай, деточка... слушай внимательно... Тот голос тебя погубит. Этот мальчик — тебя погубит. Всех нас погубит.

Она трясла её, указывая в тьму за порогом. Там что-то шло. Сначала — только блики. Свет, которого не было, отражался от доспехов. Красный плащ плыл в воздухе, как флаг на ветру. Хотя ветра не было.

— Он обманет! Он заставит верить! А потом заберёт всё! Всё!

Шаги становились ближе. Из темноты проступало очертание фигуры.

— Узнаёшь? — старуха почти кричала. — Это он! Смотри! Последний из их рода! Его кровь — проклятие! Его предки сотворили то, непозволеное, дерзкое... Они и породили его...

Девочка дрожала. Но её взгляд... менялся. В нём было понимание. Память. Потрясение.

— Тоя?.. — протянула она.

Старуха застыла. Её лицо вытянулось, губы разошлись до нереальной ширины, кожа задрожала, будто её трясло изнутри.

— АААААААААААААА... — вырвался шипящий рёв из глубины ее глотки.

И всё исчезло.

— Аямэ... Аямэ... — голос будто звал из-под воды.

Она открыла глаза. Мутная реальность шатра — палаточная ткань, звуки шагов, дыхания, крики вдалеке.

— Аямэ... — уже яснее, ближе. Томара. Бледная, но живая. Она лежала на соседней койке.

— Я слышала что-то... вроде взрывы. — хрипло сказала Томара, сглотнув в конце.

Аямэ молча смотрела на свои ноги. Её взгляд был потухшим, дыхание ровным, но будто отстранённым. Она сидела, сжимая простыню в кулаках. Волосы падали на лицо, пряча глаза. Черты её лица оставались мягкими — такими бывают сразу после сна, когда душа ещё не вернулась полностью в тело.

— Ты меня слышишь?.. — снова спросила Томара.

Ответа не последовало. Лишь лёгкое дрожание пальцев выдавало напряжение внутри. Аямэ не шевелилась, будто утонула в мыслях.

Томара перевела взгляд на верх. Её раненое тело не позволяло делать резкие движения, и она решила больше не отвлекать подругу. Палатка наполнялась шумами — шаги, голоса, стоны. Всё, как всегда.

И вдруг — свист. Высокий, ровный, тянущийся, будто стрела пересекает небо. Звук усиливался с каждой секундой.

— Ты это слышишь?.. — напряжённо прошептала Томара, приподнявшись. Её дыхание стало прерывистым.

— Не тревожте раны! — строго произнесла проходящая мимо медсестра.

Свист превратился в гул.

Снаружи, прямо у входа в палатку, что-то с грохотом рухнуло с неба. Момент — и облако пыли захлестнуло шатёр. Стук, грохот, чьи-то крики. Земля вздрогнула, как от сильного взрыва. В воздухе запах гари и металла.

Паника вспыхнула: кто-то голосил, кто-то молчал от шока. Ничего не видно.

**Десятью минутами ранее**

— Западные ворота —

Белладор стоял на стене, не опускаясь ни на секунду. Его чёрные доспехи были испачканы кровью. Он не двигался. Противник прекратил штурм. Те немногие защитники, что остались на стене, молчали — каждый ждал следующего шага.

Снизу враг перестраивался. Их линии медленно скользили, как сплетающаяся змея.

— Думаете, они что-то готовят? — спросил солдат, сидевший рядом, вытирая пот с лица.

— Готовят. — коротко отозвался Белладор. — Карабкающихся больше нет. Похоже, что мы сильно скоротили их численность.

— Но какой ценой... — пробормотал солдат, прикуривая. Он сделал несколько резких затяжек. Самокрутка сгорела за считаные секунды.

— Будет ещё время курить. — сказал старший воин у балисты. Он крутил рукоять, следя за горизонтом. — Смотри туда — вон, где они собираются вокруг этих здоровяков.

У передовой начали сгруппировываться кристальные солдаты, приближаясь к великанам. Эти исполины стояли по трое, неподвижно, словно живые статуи. В руках каждого — сеть, туго натянутая, внутри которой лежали массивные кристальные глыбы.

Их тела пришли в движение. Медленно, с возрастающей скоростью, они начали вращаться, раскручивая сети. Земля гудела от напряжения.

Пуск!

Снаряды полетели. Через стены, высоко над головами, изгибаясь в воздухе, как выпущенные пращи. Они неслись вглубь города, где были медицинские шатры, склады, госпитали.

— Какого! — выругался Белладор. Он всмотрелся в точки падения и в этот момент начался залп стрел.

Он рухнул за укрытие — и всё вокруг окутал свист, будто сам воздух резали ножом.

— Медицинские шатры —

На месте падения снаряда поднялась буря пыли и паники. Сквозь густой дым и клочья рваной ткани что-то двигалось — быстро, злобно, будто само не знало, где начинается тело, а где заканчивается бойня. Крики боли раздавались со всех сторон, кровь летела в стороны, как роса на рассвете — только вместо света была грязь и ужас.

Разорвав шатре, вышел он: громадный кристальный воин, напоминая формой богомола. Движения были резкими, дергаными, но в них читалось внимание — будто он действительно видел. Его фасеточные, розовато-кристальные глаза вращались в черепе, беззвучно считывая движение.

И он начал резать.

Каждое его движение — словно вспышка агрессии. Ярко-розовые клешни вспарывали воздух. Взмах — и солдат исчезает в брызгах. Взмах — и раненый превращается в безымянное месиво. Он крошил всё, что двигалось, и оставался цел.

Как вдруг: шум ткани, вспышка искр, лязг металла, и богомол завопил. Его тело дёрнулось, правая сторона развалилась — клешни были отрублены. Сердечный кристалл треснул, сочась вязкой жидкостью. Цвет начал угасать — как закат в мертвом небе. Он пытался подняться, но лапы подломились, тело затрепетало в судорогах и стихло.

К останкам приблизился воин.

Белый плащ прикрывал доспех, грязный от пыли. Он протянул руку, вытирая меч об обрыв ткани. Его лицо было спокойно, как у человека, пересчитывающего раны.

— Значит, слабое место — это правда... — проговорил Артур, глядя на затухающего врага.

Его кудрявые волосы были заплетены в тугой хвост, а плечи слегка подрагивали — то ли от напряжения, то ли от холода.

И тут начался дождь.

Он рухнул с неба резко, без пролога — словно ведро перевернулось над городом. Потоки воды тут же смешались с пылью, кровью, с тем, что ещё минуту назад было людьми. Шатры гнулись под тяжестью, земля стала вязкой.

Аямэ стояла под уцелевшим куском палатки, прижимая к себе Томару. Та была бледна, бинты напитались кровью, а на месте левого предплечья красовалась перебинтованая культя.

Дождь всё лил, и мир будто погас в тени облаков.

Но сквозь его шум прорезался тревожный сигнал.

Он был тянущимся, режущим — идущим с востока.

Люди замерли. Даже стоны стихли.

Сигнал длился недолго. За ним послышался треск дерева, как будто ломалась огромная сосна. Потом — гул камней и отдалённый звон — что-то рушилось.

Глаза Артура расширились. И он тут же бросился к восточным укреплениям.

Аямэ и Томара переглянулись. Взгляд — как удар. Они ничего не сказали. Слов не хватало.

А когда Артур пробегал мимо сложенных тел, что так и лежали под открытым небом — один из трупов стал медленно подниматься.

---