Интерлюдия: Оуми Юдзуки

Впервые я увидела его в апреле, 3 года назад. Тогда мне позвонил младший брат моей подруги Ичики-тян — Юки-кун. Сказал, что они ищут бас-гитариста. Я тогда только закончила школу и хотела заняться чем-то помимо учебы в университете.

Я впитывала музыку как губка, я чувствовала её кожей. У меня было музыкальное образование и почти идеальный слух. Когда мои пальцы касались струн, мир вокруг переставал существовать. Оценки, ссоры с родителями, одиночество — всё исчезало. Оставались только я и звук.

В старшей школе я собрала свою первую группу. Мы играли в гараже, мечтали о сцене, записывали демки на диктофон. Это было весело. Но это было не то. Я искала кого-то, кто будет гореть так же, как я. Кто поймёт, что музыка — это не хобби, а способ дышать.

Когда я впервые вошла на арендованную репетиционную точку, я замерла на месте. Они уже начали без меня, без баса все звучало необъемно, но безумно красиво. Они все пропускали через себя звук. И когда он запел, я уже не осознавала, где нахожусь. Это был идеальный, ровный тенор с расщеплением, который подхрипывал на высоких нотах так, что у меня подкашивались ноги.

Он пел и играл так, будто гитара была продолжением его тела. Его лицо было абсолютно спокойным, почти отстранённым, но в этом спокойствии была такая красота, что у меня перехватило дыхание.

— Юдзуки-сан? — окликнул меня Рёма. — Доставай бас и вступай!

Я вздрогнула, покраснела до корней волос. Харуто даже не посмотрел в мою сторону — он всё ещё был в своём мире, в своей музыке.

А я уже была в его плену.

Те полтора года, что мы играли вместе, были лучшими в моей жизни. И самыми мучительными.

Тогда он учился в старшей школе, которую я закончила. Рядом с ним я не чувствовала себя старше. Я чувствовала себя равной.

Я наблюдала за ним. Училась понимать его без слов. Когда он был не в настроении, он играл агрессивнее, резче атаковал струны. Когда у него что-то случалось хорошее — его риффы становились мягче, мелодичнее, в них появлялась какая-то почти нежная грусть.

Я знала, что он собирается учиться на врача. Знала, что его родители владеют каким-то бизнесом. Знала, что у него почти нет друзей — только мы, группа, да один школьный товарищ. Знала его любимые блюда, музыкальные группы, знала почти каждый аспект его жизни!

Кроме одного: как к нему подступиться.

Он был вежлив со всеми. Со мной тоже. Всегда здоровался, всегда прощался, всегда интересовался, как дела. Но за этой вежливостью стояла стена. Не ледяная, не враждебная — просто прозрачная, но непроницаемая.

Я пыталась пробиться. Приносила ему домашние бенто, он благодарил, но ел их со всеми вместе, не выделяя меня. Оставалась после репетиций, чтобы помочь убраться, он помогал тоже, а потом уходил первым. Однажды, когда у него болела рука, я предложила помассировать, он отшатнулся так, будто я предложила ударить его.

— Спасибо, Оуми-сан, я сам справлюсь, — сказал он тогда, и это «сан» резануло по сердцу больнее, чем любой отказ. За всё время он ни разу не назвал меня по имени, лишь формально, по фамилии, а на «ты» мы перешли только спустя год после знакомства.

Для него я была просто «гитаристкой». Частью группы. Функцией. Он не смотрел на меня так, как на гитару. «Это единственная девушка, которая мне нужна». Так он сказал на одном из афтепати, когда Юки спросил про девушек.

Я ушла полтора года назад, потому что поняла: если останусь, я сойду с ума.

Каждая репетиция была пыткой. Я смотрела на его руки, бегающие по грифу, и представляла, как эти руки касаются меня. Я слушала его голос, когда он что-то объяснял ребятам, и мне казалось, что он говорит только со мной. Я ловила каждую его улыбку, каждый взгляд, каждое случайное движение в мою сторону.

А он ничего не замечал. Или замечал, но делал вид, что нет.

Помню наш последний разговор. Я сказала, что ухожу, потому что хочу развиваться в другом направлении. Юки расстроился, Рёма пытался отговорить, а Харуто…

Он посмотрел на меня своими спокойными карими глазами и сказал:

— Ты хорошая гитаристка. Удачи тебе.

Нейтрально. Без эмоций. Даже лицо его не дрогнуло. Я поняла, что просто бьюсь о стену.

И больше не могла терпеть.

Но я все равно следила за группой. За ним.

Группа процветала без меня. Нашли нового гитариста, какого-то парня, играл неплохо, но не так, как я. Харуто на фото выглядел всё так же — спокойный, сосредоточенный, красивый до невозможности.

А потом, полгода назад, я увидела пост.

«Поздравляем нашего фронтмена с помолвкой!»

ЧТО?! Какого?! Я замерла, глядя на экран. Думала, ошиблась, может это шутка такая, которую я неправильно поняла. Но нет — фото с банкета, Харуто в смокинге, рядом с ним девушка с розовыми волосами, идеальная, как кукла. Они стояли рядом, но не касались друг друга. На их лицах не было счастья.

Я начала копать. Такаширо Сакура. Дочь конкурентов его семьи. Отличница, красавица, общественная любимица.

И поспрашивав друзей, ведь мы все заканчивали одну и ту же школу, я поняла. И — вот это было самым важным — они терпеть друг друга не могли все десять лет, что учились вместе.

Я нашла старые фотографии со школьных мероприятий. Что-то мне прислали, что-то нашла на страницах их одноклассников. Я не сталкерила, честно! На каждой они были в разных углах, смотрели в разные стороны, их лица выражали плохо скрываемое раздражение. На одной, с дебатов, они стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, искрил от напряжения.

Это точно был не брак по любви. Это был брак по расчёту. По принуждению. Сделка, скреплённая подписями родителей и холодным расчётом.

Я не знала, что чувствовать. Навязчивый голос шептал в моей голове: «Если это просто сделка, значит, не все потеряно».

Дурацкое, наивное слово. Но я вцепилась в него, как утопающий в соломинку.

Когда Кенджи сломал палец, я подумала, что это провидение судьбы. Либо совпадение, которое было мне на руку.

Я сделала паузу, когда позвонил Юки-кун, ровно настолько, чтобы не выглядеть слишком заинтересованной.

— Да, конечно. Помогу старым друзьям.

Старым друзьям. Ага, конечно. Смешно. Я ехала на репетицию с трясущимися руками, и с сердцем, выпрыгивающим из груди.

Он ничуть не изменился. Только повзрослел и стал еще более привлекательным.

А потом я специально организовала эту вечеринку. Не для группы — для себя. Чтобы увидеть их вместе. Чтобы понять, насколько всё серьёзно. Чтобы, если повезёт, посеять сомнение.

Она пришла вся из себя идеальная, одетая нарочито просто, чтобы не выделяться, но такая красавица невольно бросается в глаза, с идеально уложенными розовыми волосами. Фарфоровая статуэтка. Я смотрела на неё и думала: «Что ты знаешь о нём? О его музыке? О его ночах, когда он играет до онемения пальцев, потому что не может уснуть? О его одиночестве, которое он прячет за этой спокойной маской?»

Но больше всего меня бесило то, как они друг на друга смотрели. Словно действительно муж и жена. И даже когда я трогала Харуто, она терпела. И он терпел. Да, это эгоистично, я хотела вывести их двоих на конфликт. Я ужасный человек и не горжусь этим, но почему ты смотришь на неё, будто она центр твоего мира? Я не верю. Это обман.

После вечеринки я лежала в своей слишком большой, слишком дизайнерской квартире и смотрела в потолок.

Харуто ушел раньше всех, взяв ее за руку, и они улыбнулись, словно женаты уже лет 100! Хватит этого спектакля! Меня тошнит от всего этого!

От каждого их слова. От каждого их взгляда.

Он не был с ней нежен. Он вообще ни с кем не был нежен — таким я его знала всегда. Но когда она клала руку ему на колено, он не отстранялся. Он сжимал её руку в ответ! Руку той, кого он ненавидел!

Это были мелочи для супругов. Почти незаметные. Но я, наблюдавшая за ним годами, видела их. И они говорили мне то, чего я не хотела слышать.

— Он просто привык к ней, — подумала я. — Она стала частью его рутины, но это не любовь. Это просто… удобство. Комфорт. Привычка.

Я вспомнила, как он играл сегодня на репетиции. Как его пальцы бегали по струнам, как он закрывал глаза в особенно сложных местах. В музыке он был живым. Настоящим. Со мной на сцене он был собой.

А с ней… с ней он был просто «хорошим мужем».

Я села на кровати, обхватив колени руками.

— Я могу дать ему больше, — подумала я. — Я могу дать ему музыку. Понимание. Свободу быть собой, не играть роль.

Если он просто застрял в этом браке, если ему нужен толчок, чтобы понять… Я могу стать этим толчком.

Я не разлучаю их. Я хочу его спасти.

Он не знает, что его жена — просто удачливая самозванка. Он не знает, что настоящие чувства выглядят иначе. Он не знает, что можно не просто «быть рядом», а гореть, задыхаться, сходить с ума от одного взгляда.

Я покажу ему.

У меня есть две недели. Две недели репетиций, две недели, чтобы заставить его вспомнить, кто он на самом деле. Свободный человек, а не заложник обстоятельств.

Я не отступлю. Не в этот раз.

Потому что Оуми Юдзуки не сдаётся.