Аускультация чувств

Его глаза в очередной раз сомкнулись, когда он лежал на столе, положив голову на руки. Который день мы с Харуто сидели до позднего вечера над учебниками, закованные в тиски собственного перфекционизма. Теоретический тест мы сдали блестяще, почти на равных, но впереди маячил практический этап — симуляции, кейсы, работа в стрессовых условиях. Там нужно было не только знать, а чувствовать и действовать. Но даже у гениев вроде него есть лимит батареек. Я наблюдала, как его пальцы, обычно такие уверенные на грифе гитары, теперь слегка подрагивали, лежа на страницах.

Произошедшее за последние месяцы заставило меня хорошенько задуматься о наших с Харуто отношениях, которые претерпели значительные изменения со времен начала этого брачного безумия. Мы защищали друг друга, заботились. Это было совсем не похоже на нас. Если бы мне перед поступлением сказали, что все сложится именно так, я бы покрутила пальцем у виска.

А сейчас, отложив ручку, я смотрю на его безмятежное спящее лицо, и меня охватывает странное чувство умиротворения, несмотря на стресс, вызванный олимпиадой. На самом деле, он всегда был, как это сейчас говорят, “уродливо красивый”. Не эталон для обложки, но с неиссякаемым непонятным притяжением. Острые скулы, довольно длинные для парня ресницы, нос с легкой горбинкой, ямочка на подбородке. И эти вечно усталые, но счастливые глаза.

Я не стану врать, нахожу его весьма привлекательным, и смущение, которое он вызывает у меня, только доказывает это. Я вижу в нем мужчину. Притягательным на уровне химии, который заставлял сердце делать глупый кульбит, когда он проходил мимо в одних спортивных штанах. И определенно не ненавижу его. И похоже, что вообще не испытывала ненависти никогда. То, что я принимала за ненависть, было слишком яркой, слишком личной реакцией на того, кто видел меня насквозь и не боялся быть наравне. Симпатия? Да. Запутанная, сложная, выросшая из тысяч мелких компромиссов и моментов его невероятной, тихой доброты. Ненавидеть его попросту невозможно.

Мне думалось, что этот парень — самовлюбленный нарцисс, но это был лишь мой предрассудок. Наверное, когда-нибудь я скажу ему, как мне жаль, что мы столько лет потратили на вражду. Но не сейчас.

Сейчас эти слова казались слишком грубыми и громкими для той тишины, что установилась между нами.

На душе спокойно, когда я знаю, что, вернувшись домой, услышу: «С возвращением!» и любимый кофе на столе, который, как он бы сказал, сделал случайно. И по пока что неясной мне причине я снова хочу заснуть в обнимку. Просто почувствовать тепло. Мое напряжение, твоя усталость — они законны. Здесь, в этом пространстве, пропитанном нашими общими усилиями, я могла быть собой — не идеальной Сакурой, а просто уставшей девушкой. И он не осудит.

И правда ведь! Не осудит… Не после всего, через что мы прошли. Я… Я доверяю ему.

Я протянула руку и убрала непокорную прядь волос с его нахмурившегося во сне лба. Мои пальцы едва коснулись его кожи, но даже этот мимолетный контакт отозвался теплым импульсом где-то под ребрами. Сейчас, когда Харуто в полудреме, я могу быть милой и невинной.

— Эй, соня… Нельзя спать на столе. Пошли, я отведу тебя в кровать, — мой голос прозвучал даже более ласково, чем я рассчитывала.

Хорошо, что он уже был в пижаме, которая была ему слегка великовата.

— Сакура… Еще 5 минут…

— Еще не утро, Харуто. Ты уснул за столом, — попыталась слегка растолкать его, но он лишь сонно пробормотал что-то непонятное.

— А? Ой… Прости…

Он сонно протер глаза, и в этот момент он выглядел невероятно, душераздирающе мило — весь помятый, с заспанным, растерянным лицом. Слегка взяв его под руку, я подняла Харуто на ноги и, быстро закрыв учебники и ноутбук, мы зашагали к спальне.

Я толкнула дверь и осторожно уложила его на кровать с его стороны. Харуто поворочался, чтобы вытащить одеяло из-под себя, и я смогла укрыть его. Что я вообще делаю? С каких пор это стало нормой для меня?

Рациональность, что была моей отличительной чертой, отступала, растворяясь в теплой тишине комнаты. Я никогда не чувствовала себя настолько естественно и комфортно.

Закончив все свои вечерние ритуалы и наклеив патчи на глаза, я лежала на спине, слушая его ровное, глубокое дыхание, и собиралась с духом. Силы, казалось, покинули меня, оставив только это тихое, настойчивое желание.

— Харуто, — тихо прошептала я.

— М?

— Слушай, не пойми мою просьбу превратно, пожалуйста, — начала я, застенчиво теребя край одеяла. — Я не хочу, чтобы между нами было что-то странное и неловкое. Но позволь мне быть немного эгоистичной женой. Можешь… обнять меня?

Голос звучал неестественно тонко, уязвимо. Я и сама не до конца была уверена, стоит ли просить. Но, как и у Харуто, у меня тоже была батарейка. Такие же уставшие глаза. Внутренняя тяжесть от олимпиады, учебы, потребности быть идеальной ученицей. Все это давалось с огромным трудом. И, возможно, мне это и нужно.

Харуто на мгновение замер, словно окончательно проснувшись. Я почти физически ощутила, как сон покидает его, сменяясь полным, бдительным вниманием. Выражение его лица в тусклом свете комнаты было слабо различимо, но я уловила легкую улыбку. И уже не знаю, что думать: посмеется ли он надо мной или просто проигнорирует, приняв за шутку.

— Знаешь, прости. Забудь, что я сказала, — быстро, сдавленно выпалила я и резко отвернулась на другой бок.

Черт. Как глупо! Это ж надо было так облажаться. Для всего ведь должно быть время и место. Неловко, хочется сквозь матрас провалиться…

Тишина длилась всего несколько ударов сердца, но они казались вечностью. Я почувствовала, как что-то большое и теплое накрыло мою талию. Его рука обвилась вокруг меня и притянула к себе. Моя одежда зашуршала по простыням, и я почувствовала грудь Харуто на моей спине, по которой пробежали мурашки, сквозь ткань наших пижам передалось живое, сонное тепло его тела. Его дыхание коснулось моей макушки, когда он тихо прошептал:

— Так лучше? — его шёпот прозвучал прямо у моего уха, низкий и бережный.

Но это было не совсем то. Это было объятие «со спины», объятие-укрытие. А мне сегодня не хотелось прятаться. Хотелось встречи лицом к лицу.

— Н-нет… не так, — тихо ответила я. Я хотела по-другому. Не защищай меня. Я хочу быть равной участницей этой подзарядки.

Харуто слегка ослабил хватку, и я почувствовала, как он собирался отстраниться от меня, но, перехватив его запястье, я сама повернулась в его объятиях.

— Вот так, — и положила руку Харуто себе на талию.

Он не сказал больше ничего. Просто притянул меня чуть ближе, и его вторая рука нашла своё место у меня под шеей. Мы устроились в этом новом, невероятно интимном сплетении тел. Моё ухо оказалось прижато к его груди, и я могла слышать размеренный, мощный стук его сердца. Это был самый успокаивающий звук на свете.

— Спокойной ночи, Сакура.

— Да… Спокойной ночи, Харуто.

Эти слова, которые мы произносили друг другу каждый божий день, сегодня имели особенно сакральный смысл. Я заметила странную закономерность: все самые важные сдвиги в наших отношениях происходили именно здесь, в этой постели. Возможно, потому что здесь, в темноте, под покровом ночи наши маски окончательно срывались.

Глубоко вздохнув, я уловила легкий запах нашего кондиционера для белья и чего-то, присущего только Харуто. И с необычайно приятной мыслью, что только всё это сейчас принадлежало только мне, я погрузилась в приятный сон.

────୨ৎ────

От лица Харуто

Эта чертова пластмассовая диафрагма сломалась в самый неподходящий момент. Мой фонендоскоп, который я купил как первый, потому и выбрал дешевый, треснул, заставив слышать лишь дребезжание пластика.

Мы замерли, глядя на две половинки в моей руке, которые я окончательно сломал.

— Видимо, я перестарался с энтузиазмом, — пробормотал я, чувствуя, как от кончиков ушей пополз предательский жар.

— Или он просто устал от твоего тяжелого дыхания, — парировала Сакура, но в её глазах мелькнула не колкость, а искорка того самого общего понимания, что всё чаще возникало между нами. — Что ж, похоже, это знак. Пора обновить твой медицинский арсенал.

Так мы и оказались в крупнейшем магазине медицинского оборудования в нашем районе. Место напоминало сверкающий рай для гиков от медицины. Белые стеллажи, заставленные приборами, манекены в полроста, демонстрирующие разные стадии каких-то заболеваний, и тихий гул серьёзных разговоров о частотах УЗИ или разрешающей способности микроскопов.

Сакура сразу же преобразилась. От усталости не осталось и следа. Она двигалась между рядами с видом полководца, исследующего поле перед битвой, точно так же, как и в магазине продуктов.

— Модели Littmann — вот этот ряд, — скомандовала она, словно я мог это знать. Но я просто кивнул, следуя за её розовой, сегодня собранной в высокий хвост, головой.

Проблема началась, когда мы подошли к витрине. Выбор был ошеломляющим. Классические, кардиологические, с двойной головкой, с титановой диафрагмой, всех цветов радуги — от профессионального чёрного до неоново-розового.

— Чёрный, — почти одновременно сказали мы, и наши взгляды встретились. Уголок её губ дрогнул. Конечно, чёрный. Практично, профессионально, без понтов, тем более для меня.

— Но надо определиться с моделью, — Сакура взяла в руки демонстрационный экземпляр Littmann Cardiology IV.

— Согласен. Но и вес имеет значение. Таскать на шее целый день… — я взял другую, полегче.

Мы стояли каждый со своим «кандидатом», и это нелепое противостояние стало вдруг до боли знакомым и… милым. Как спор о хлебе в супермаркете, только уровень возведён в медицинскую степень.

— Давай проведём полевые испытания, — неожиданно предложила она, и в её глазах блеснул азарт.

— На ком? На манекене с отчётливо нарисованными лёгкими? — поинтересовался я.

— Гораздо лучше. У тебя же есть верная жена, тем более которая может правильно дышать для лучшего выслушивания.

Логично. Совершенно логично и профессионально. Если не считать того, что я должен был прикладывать головку стетоскопа к ее груди. В магазине. При людях.

Воздух между нами снова сгустился, но теперь он был наполнен не спорным напряжением, а чем-то другим — смущённым, оживлённым, электризующим.

— Ладно, — я сдался первым, чувствуя, что если не согласиться, это будет выглядеть так, будто я чего-то боюсь. Чего именно — я предпочитал не формулировать.

Я подчинился. Было невыносимо стыдно, хорошо, что пока никто нас не заметил. Кажется, покраснел всеми доступными частями тела.

Кожа на её шее, когда я так же аккуратно отодвинул ткань её блузки (шёлковой, чёрт побери, и такой тонкой!), оказалась невероятно гладкой и тёплой. Я приложил диафрагму, стараясь не смотреть ей в глаза, а сосредоточившись на точке ниже ключицы. Она вздрогнула от прикосновения холодного металла.

— Дыши, — прошептал я, и мой голос прозвучал неестественно хрипло.

Она дышала. Я слушал. И сквозь чистый, усиленный звук её дыхания и бешеный ритм сердца я слышал свой собственный, такой же стремящийся к бесконечности колотящийся ритм. Это было самое тщательное, самое интимное и самое смущающее медицинское обследование в моей жизни. Я чувствовал каждую клеточку пространства между нами, каждое её микродвижение. Но, конечно, слушать все 5 точек — это уже слишком.

— Всё… всё в порядке, — наконец выдавил я, отстраняясь, будто обжегшись. — Звукопередача отличная.

— Берём этот? — спросила она, указывая на две одинаковые чёрные модели.

— Да, — я кивнул слишком быстро. — Погоди, ты тоже?

— Почему бы и нет? Мой розовый мне уже надоел.

Оплачивая покупки, мы молчали. На кассе продавец, пожилая женщина, улыбнулась нам:

— Для молодой пары медиков? Прекрасный выбор. Прослужат долго. Главное — берегите друг друга, а не только пациентов.

Мы пробормотали что-то невнятное в ответ. На улице, когда холодный воздух ударил в разгорячённые лица, напряжение наконец начало спадать.

— Это было… максимально неловко, — констатировала Сакура, глядя прямо перед собой, но в её голосе уже пробивался смешок.

Я рассмеялся. Звонко, искренне, чувствуя, как остатки стеснения растворяются в этом смехе.

— У тебя, — сказал я, — тахикардия в момент аускультации была весьма выраженной. Наверное, профессиональное волнение.

Сакура закатила глаза, но спорить не стала.