Катастрофа с именем вишни

От лица Сакуры

Я не могу в это поверить. Я стою у входа в шикарные апартаменты, к которым пару дней назад меня подвозили, чтобы забрать Мизушиму, моего заклятого врага на самый ужасный торжественный приём в моей жизни. 

Когда отец громогласно объявил, что мы теперь помолвлены, я не могла сдержать гнева и эмоций. Единственное до чего я дотерпела — это до перерыва после объявления этого абсурда. Я, мои родители и Мизушима со своими родителями стояли в небольшой комнате, запершись от посторонних ушей и глаз. Конечно, я все равно кричала, но больше всего меня удивила железная и спокойная реакция Мизушимы. 

— Скажи уже что-нибудь, Мизушима! Что угодно!

Но в ответ молчаливое принятие, что раздражало еще больше, чем вся эта ситуация. 

— Отец, ты не можешь так поступить, понимаешь? 21 век на дворе! Что еще за договорной брак?

— Сакура, милая, я понимаю твоё недовольство. Но и ты должна понимать, что есть семейные обязанности, которые следует соблюдать. Ты знала об этом, когда мы договаривались с тобой, на каких условиях ты можешь не наследовать бизнес семьи. 

Краем глаза я заметила, как Мизушима посмотрел на меня странным взглядом, а затем на своего отца, который почти незаметно кивнул ему. Он что знал об этом?

Поэтому он такой спокойный? Хотя смятение на его лице и реакция на банкете была отнюдь не у того, кто знал о таком заранее. С ним разберусь позже. 

— Простите, если мой вопрос покажется вам грубым, Мизушима Сейдзи-сан, но зачем вам все это? Я имею в виду дела обоих компаний вполне неплохи. 

— Ничего, Сакура-чан, это вполне логичный вопрос, учитывая обстоятельства. Видишь ли, я уже не молодой. Моя жена хоть и моложе меня, но бизнесом никогда не занималась. Мне уже почти 60…

Глядя на него, я бы никогда и не сказала. Даже по японским меркам оба родителя Мизушимы выглядели намного моложе своего возраста.

—...и гнаться за новыми технологиями и бизнесом стало гораздо труднее. А так как твоя семья гораздо моложе, то я решил, что слишком долго воевал с твоим отцом. И объединение семей позволит мне передать бразды правления твоему отцу, чтобы он и дальше развивался, обеспечивая нам с Акино безбедную старость. 

Я понимала, что его подход рационален, но всё-таки не одобряла такой радикальный подход. Как бы сильно я не испытывала ненависть к его сыну, тот не заслужил прожить жизнь рядом с нелюбимым человеком. 

Я уже было открыла рот, как заговорил мой отец. 

— Есть еще кое-что. Как ты возможно знаешь, Мизушима — древнейший род аристократии. И мы можем породниться с ним, выйдя на новые высоты. 

— Другими словами, ты меня продал…

Повисло тяжёлое молчание, которое грозилось раздавить стены. Все из нас понимали, что ситуация из ряда вон выходящая, но как будто я одна сражалась против пятерых… хватит молчать, Мизушима. Скажи уже хоть что-то…

— А как же моя жизнь? Я хочу влюбиться, растить детей от любимого мужа, хочу быть счастливой!

— Дочь, посмотри правде в глаза. Тебе уже 19, а у тебя даже близко намека нет на романтические отношения с кем-либо. К тому же, ты учишься в медицинском университете, времени на отношения почти не будет. У нас уговор и ты это знаешь. Ты обещала. 

Я знаю, знаю, что обещала ему. Но это ведь выходит за рамки прошенного. Ладно… ведь никто не запретит мне встречаться с другими парнями, если те окажутся на горизонте. И словно услышав мои мысли, отец подтвердил обратное. 

— И вам обоим нельзя встречаться ни с кем другим, нам не нужен скандал. 

Что-то Мизушима совсем поник. Я не часто видела его таким. Побежденным. Видимо, всё-таки против родителей он пойти не может. Его мама мягко и нежно приобняла его за плечи и спросила: 

— Как ты себя чувствуешь, Харуто?

— Паршиво, что вы даже не спросили моего мнения. Хотя, что бы это изменило? Я не буду идти против. Но знайте, что я глубоко расстроен и я злюсь на вас. Не ждите наследников, ладно? 

— Мы и не ждем, — сказал отец Мизушимы. — Брак номинальный, так что консумировать его вас никто не обяжет. Я знаю, что вы не ладите, но постарайтесь не убить друг друга. 

Глядя на почти убитого Мизушиму я с трудом верила, что это удастся. 

Вот так я и оказалась здесь, с большим чемоданом вещей. Пока еще Такахаши Сакура дрожащими пальцами нажимает на кнопку домофона с подписью «Мизушима», своего новоиспеченного жениха и заклятого соперника.

Хриплый голос, видимо только-только проснувшийся, с другого конца спрашивает, кто это. 

— Это я… Сакура… пусти меня, здесь холодно!

— (зевок) Проходи… я открыл входную дверь.

Поднявшись на этаж, там было всего две квартиры. На правой квартире было нужное мне имя. От одной мысли, что табличку и не будут менять, потому что мне придется взять ЕГО фамилию, меня бросило в дрожь. Я подошла и приоткрыла дверь. Не то чтобы я никогда не жила в роскоши, но разве это квартира для 19 летнего парня? Новый роскошный жилой комплекс, верхний этаж. 

Ожидая увидеть абсолютный хаос и стандартный набор холостяцкой катастрофы: носки под диваном, пустые упаковки лапши и хотя бы одну подозрительную кружку с остатками кофе недельной давности. Но мои ожидания рухнули в первые же секунды. 

В квартире было вполне убрано, не идеально, конечно, но чисто. По полу скользил робот пылесос. Я скинула туфли и оставила в коридоре чемодан, пройдя по коридору, посчитала комнаты. Одна хозяйская спальня, огромная гостиная, совмещенная с кухней, санузел и гардеробная. Из ванной доносился звук льющейся воды, очевидно, что Мизушима умывался. Я прошла дальше в гостиную, ступая осторожно, будто бы это все еще не было и моим пространством тоже. 

В углу стояло дорогое массажное кресло, которое мне сразу же захотелось опробовать. Огромная гостиная плавно переходила в кухню с островом из белого мрамора — идеально чистым, как будто он никогда не видел ни ножа, ни сковороды. Встроенная техника выглядела частью архитектуры, а не предметами быта.

Под противоположной стеной — гигантская панель телевизора, под ней — длинный искусственный камин, в котором ровным ритмом мерцали светодиодные язычки пламени. Перед ним — два глубоких дивана из мягкой серой кожи и кресло, которое могло бы затянуть в себя любого, кто рискнул в него сесть. 

Из окна открывался потрясающий вид на город. Внизу виднелись маленькие человечки и улицы сплетались в клубки, создавая ощущение жизни. Воскресное раннее утро, всего несколько машин. Тишь и благодать.

Сзади послышался еще один зевок. Я резко обернулась, испугавшись, что меня поймали в момент слабости, но Мизушима даже не смотрел на меня. Он стоял на кухне, нажимал на кнопки на кофемашине. Она зашумела, перемалывая обжаренные зерна. Его всё ещё сонные глаза слипались, несмотря на то, что он только что умылся, на волосах виднелись капельки влаги. И опустив глаза вниз, этот идиот был без футболки:

— Ты не мог бы прикрыться? 

— Мой дом — мои правила. Хожу как хочу.

Чисто технически, мне было по-большей части все равно, не то чтобы я никогда не видела его без рубашки в старших классах на уроках плавания. Но сейчас все было… по-другому. Во-первых, он подкачался. А, во-вторых, он не выглядел как на уроке. Линии его рельефного торса и кубиков были отчетливо видны в освещении кухни, а ниже пресса V-образная линия уходила под резинку брендовых боксеров, выглядывающих из под низко висящих пижамных штанов. Невольно, я сглотнула, он выглядел почти привлекательно, если бы это был не Мизушима. Внутри — он все тот же идиот. 

— Ты что вообще не спал ночью?

— Спал. Такаширо, сейчас 6:30 утра воскресенья, — ответил он, подавляя очередной зевок. — Я так рано не просыпаюсь.

— Не удивлена. Ты всегда был совой. Даже в школе всегда еле поспевал на занятия. 

— Да, но не выходной же день.

Он подставил стакан, под кофемашину и произнес, будто бы выдавливая из себя вежливость. Очевидно, мое раннее вторжение его раздражало:

— Будешь кофе? 

Мизушима впервые взглянул на меня, сквозь пелену его сонных глаз. Я слегка опешила, думая, что он будет кричать и жаловаться, но проявить заботу. Это на него не похоже…

— Да, пожалуйста. Спасибо.

— Присядь. Я приготовлю завтрак. У тебя нет аллергий? 

— Только на цитрусовые.

— Понял… 

Он надел фартук наконец-то спрятав свой торс и я смогла отогнать мысли о его рельефе. Ловкими движениями, он начал готовить завтрак, а я решила не терять времени и плюхнулась в массажное кресло. Всё-таки это теперь и мой дом тоже. Оно тут же пришло в работу и я почувствовала, как уходит напряжение нескольких дней. 

Из кухни начал разноситься аромат бекона, яиц и тостов, кофе и сливок. Мизушима работал автоматически, не оборачиваясь на меня, так что я могла следить сколько хотела. 

Он открыл шкаф и потянулся за специями, конкретно, видимо за корицей и я заметила странность, а затем окликнула его: 

— Эй, Мизушима…

Он обернулся и слегка занервничал. Он слишком хорошо знал этот мой взгляд — взгляд хищника, ищущего, что можно переставить, переклеить или переклассифицировать.

— Что? — попытался он сказать, сохранив хладнокровие.

— Итак, — протянула я, выпрямившись, — ты сам всё расставлял, да?

— Угу.

— Значит, ты не против, если я… немного оптимизирую пространство?

Мизушима напрягся, нахмурился, изучая мое лицо: 

— Оптимизируешь?

— Ну да. Вот, например, — я подошла к кухонному острову, — почему специи стоят по алфавиту, а не по частоте использования?

— Потому что так логичнее.

— Для кого? — изумилась я. — Это же нелогично! Соль — внизу, сахар — сверху, перец вообще отдельно. Ты каждый раз тратишь секунды, чтобы найти нужное!

— Секунды, — повторил за мной Мизушима. — Я переживу.

Я сделала вид, что не услышала это. Открыв шкаф, я быстро переставила его ужасный алфавитный хаос и удовлетворенно кивнула.

— Так, вот это мы поменяем местами с этим. И это — сюда.

Мизушима не двинулся. Он просто наблюдал, но я знала, что он в гневе, так как я нарушаю его идиллию и его кулаки невольно сжались.

— Такахаши, — спокойно произнёс он, когда я уже стояла на стуле, переставляя банки на верхней полке, — ты уверена, что тебе удобно навязывать миру своё представление о комфорте?

— Конечно, уверена! Иначе это был бы не я.

Я спрыгнула со стула, довольная результатом, и обернулась к нему:

 — Вот! Теперь всё гораздо логичнее!

— А где теперь сахар?

— Эм… где-то рядом с мукой. Или нет… подожди, может, за солью?

Харуто закрыл глаза, тихо вдохнул и выдохнул.

— Я просто хотел корицы.

Я улыбнулась, сияя как кошка, которая только что уронила вазу, но искренне уверена, что дом теперь стал уютнее.

— Привыкай, Харуто. Женщина в доме — это порядок.

— Интересно, — пробормотал он, поднимая стакан. — Никогда бы не подумал, что порядок так похож на хаос.

Я фыркнула, скрестив руки:

— Зато теперь ты будешь знать, где что лежит.

— До следующего раза, когда ты решишь всё «оптимизировать».

— О, не переживай, — подмигнула она. — Я уже придумала, как переставить мебель.

Харуто замер.

— Что?

— Шучу! …Наверное.

От лица Харуто

Всё по линейке. Чисто. Совершенно. Каждый предмет на своём месте, как в точной диаграмме моего спокойствия. Но теперь всё это больше не имело смысла. Сакура Такахаши вошла сюда — и этот порядок уже мёртв. Просто ещё не успел осознать это.

Она — воплощённый контроль, только не холодный, как мой, а властный, непредсказуемый. Если я управляю своей жизнью через систему, то она — через волю. И, пожалуй, нет ничего страшнее, чем столкновение двух разных богов одного храма. Один из них неизбежно падёт. И, что самое ужасное, кажется, паду именно я.

Я ведь всегда думал, что идеальный порядок защищает. Что если всё разложено по полкам — внутри будет спокойно. Но рядом с ней любая стабильность тает, как сахар в кипятке. Её хватит на всё: на мир, на меня, на мои нервы, на мой идеально выстроенный распорядок. Это не просто вторжение. Это катастрофа, расписанная с улыбкой и чашкой кофе.

Я видел, как она ловко переставляла ложки в ящике и слышал звон их друг о друга — размеренный, уверенный, будто она уже чувствует себя хозяйкой этого пространства. Этот тихий звук растворялся в воздухе, наполняя комнату какой-то странной, чужой жизнью. И в этот момент я понял — моя прежняя жизнь закончилась не тогда, когда родители объявили о помолвке…

…а когда Сакура Такахаши впервые взяла в руки мою чашку.

Я не знаю, что будет дальше. Но если порядок — это мой способ выжить, то её присутствие — это хаос с человеческим лицом. Опасный, красивый, неизбежный.

И да, возможно, мир ещё не рухнул. Но первый треск я уже услышал.