Воспоминания мальчика

Я всегда был «странным ребёнком».

Я плохо умел сходиться с людьми, интересовался совсем не тем, чем обычно увлекаются дети моего возраста, и раз за разом вёл себя так, что взрослым это казалось очень странным. У меня совершенно не было здравого смысла, и всё свободное время я только и делал, что читал книги, понемногу впитывая их знания.

Мне и самому неловко это говорить… но в этом мире меня называли «гением».

Я — «гений» и с самого детства был «странным ребёнком». Слово «гений» очень часто употребляли в дурном смысле.

У меня не было друзей.

С самого раннего детства я почти не ладил с другими детьми. Пока все с увлечением смотрели забавные мультики и играли, я с головой уходил в книги по биологии. Я был слишком мал, чтобы понять, что делаю нечто выходящее за рамки обычного. А когда наконец осознал, что нельзя всё время читать одни только специальные книги, что, если так продолжится, я не смогу ни с кем нормально поговорить и завести друзей, рядом со мной уже никого не осталось.

Надо мной издевались.

Жуткий какой-то. Ничего не понятно, о чём он вообще говорит. Придурок. Издеваться над ним. Прятать от него вещи. Бить. Пинать. Обливать водой.

Они не понимали меня, а я не понимал их. Я даже не знал, за что меня травят. У меня совершенно не было здравого смысла. Я был ненормальным с самого рождения. Во мне недоставало чего-то жизненно важного для человека.

В этом мире злодеем был я.

Нельзя отклоняться от того, что считают правильным все остальные. Поняв это, я попытался переосмыслить своё поведение и изменить себя. Хотя рядом уже никого не было, я всё равно старался исправиться в одиночку.

Оказывается, постоянно получать очень высокие баллы на тестах — это тоже нехорошо. Похоже, из-за этого мне просто завидовали. Поняв это, я намеренно стал плохо писать один из тестов. Но учитель заметил, что я схалтурил, и перед всем классом отчитал меня. После этого всем стало окончательно ясно, кто я такой, и на меня повесили ярлык «самодовольного всезнайки».

Я продолжал терпеть неудачи.

Я пытался больше разговаривать с ровесниками. Но и это всякий раз заканчивалось провалом. Я не мог научиться получать удовольствие от того, что всем остальным казалось «интересным». И никому не было интересно то, что нравилось мне. Даже если поначалу разговор вроде бы складывался неплохо, одного неверного шага оказывалось достаточно, чтобы атмосфера мгновенно стала ледяной.

Как бы я ни старался, у меня никогда не получалось просто нормально поговорить с кем-нибудь по-человечески.

Рискуя прозвучать высокомерно, я знал больше, чем большинство людей. И совершенно не понимал, кто из них не знает того, что знаю я. Когда мне рассказывали что-то, чего я не знал, я старался отвечать как можно скромнее, но это всё равно неизменно воспринималось как сарказм. Людям казалось, будто я говорю с ними свысока. Случись это один-два раза — ещё ладно. Но у меня это повторялось слишком часто. Им просто не хватало душевной зрелости это выдерживать. В этом смысле мы были самыми обычными детьми.

Как бы вежливо я ни утешал тех, кто не получил награду, мои слова всё равно всегда воспринимались как издёвка. Всё повторялось по одному и тому же сценарию. Я оставлял царапины на самолюбии своих «друзей», хотя совсем этого не хотел. Будто я вообще не понимал, что именно знают и чего не знают люди моего возраста.

В конце концов я уже не понимал, что вообще говорить. Чем больше я размышлял, чем сильнее пытался что-то исправить, чем усерднее подбирал слова, которые были бы и полезными, и приятными для всех…

…тем меньше понимал, о чём сам вообще говорю. Подстраиваться под общий для моего возраста уровень здравого смысла было мучительно тяжело.

Мне оставалось только говорить наугад.

Стоило мне открыть рот — и все начинали меня ненавидеть. Я произносил вещи, которых они не знали, и сам того не желая, больно царапал их сердца. Если молчать — тебя тоже начинают ненавидеть. Но по сравнению с разговором лицом к лицу это был всё же менее разрушительный вариант. Так что мне оставалось лишь выбрать ту манеру поведения, которая причиняла меньше всего вреда.

Говорят, приятный разговор нельзя вымучить. Но что делать человеку, если у него этого не выходит даже естественным образом? Ответа на этот вопрос я не знаю до сих пор.

Мой брат часто ругал меня: почему ты не можешь говорить как все? почему не можешь нормально ладить с людьми? И правда… почему? Я и сам этого не знал. Мне нечего было ему ответить.

Я слишком отличался от своих ровесников. Они завидовали моим высоким оценкам. Я пытался говорить об этом с учителями, но и они принимали мои слова за издёвку. Мне говорили: «Не зазнавайся только потому, что хорошо пишешь тесты. С тобой никто не дружит потому, что ты всегда слушаешь уроки с таким видом, будто тебе скучно».

В конце концов виноват всегда был я.

Мой отец был исследователем. Не университетским, а работавшим в компании. Он привёл меня в свою исследовательскую лабораторию. Я был ему за это благодарен, но он сделал это не ради меня. Он всегда говорил: «Способный человек обязан вернуть свой талант обществу». Всегда повторял: «Те, у кого есть способности, должны отдавать их миру. Гении должны двигать мир вперёд».

Если судить по словам отца, он ввёл меня в лабораторию не ради моего блага, а ради пользы для мира.

Даже перейдя в среднюю школу, я всё равно не сумел устроиться там как следует и по-прежнему терпел издевательства. Нет, чем дальше шло время, тем шире словно становился разрыв между мной и всеми остальными. Это было высокомерие? Разрыв между мной и окружающими так и не сократился — наоборот, он только ещё сильнее исказился. Я потерял своё место в школе. Нет, у меня с самого начала не было там никакого места.

Жизнь в лаборатории была однообразной. Я проводил дни, глядя лишь на бумаги на столе и экспериментальное оборудование. Мой рот уже деградировал до такого состояния, что никто больше не обращал внимания на меня, человека, который и без того говорил очень мало. Я просто монотонно повторял эксперименты и исследования. И всё же я был благодарен хотя бы за то, что в лаборатории мне выделили место.

В старшую школу я не пошёл. У меня не осталось на это ни сил, ни желания. Если под рукой есть книги, всё необходимое можно изучить и самому.

Через какое-то время отец начал мне завидовать. Моё исследование продвигалось, и я стал получать результаты лучше его. Отец всё сильнее ощущал, что у него самого будто больше нет места в лаборатории. Мы и до этого не особенно ладили, так что наши отношения естественным образом окончательно разрушились.

У меня не осталось ничего, кроме исследований.

Исследования, исследования, исследования… результаты, публикации статей, награды. Исследовать, экспериментировать, исследовать, исследовать, получать результаты, добиваться результатов, результаты, результаты…

Я открыл новое лекарство от одной болезни.

Но даже тогда дыра внутри меня так и не заполнилась.

Однажды я слегка столкнулся с кем-то на лестнице. Не думаю, что это было нарочно. Но даже от такого лёгкого толчка я потерял равновесие и покатился вниз. Сначала ударился телом, потом головой, а к тому моменту, когда оказался внизу, всё тело уже онемело и ныло от боли.

Я увидел, как из меня хлынула кровь. Наверное, я сильно ударился головой.

И тогда я медленно закрыл глаза, и на этом моя жизнь закончилась.

— Но потом я переродился.

Почему это произошло, я не знаю. Но это случилось.

После перерождения меня назвали Рейном.

Моя жизнь как Рейна была даже немного тяжелее, чем прежде: я родился слабым, а мои родители были разведены. Но меня это мало волновало.

Это не имело значения.

В этот раз я уже не пытался общаться с одноклассниками в начальной школе так, как раньше. Теперь разница заключалась не только в знаниях, но и в моём настоящем возрасте. Благодаря опыту прошлой жизни я очень быстро начал получать по сто баллов, но и в той жизни я тоже получал сотни, так что никакого особого смысла в этом не было.

В сто баллах не было никакого смысла.

Это ничего не значило. Мне вообще было всё равно. Я ведь уже однажды по-настоящему умер. У меня просто не было сил заново выстраивать жизнь с нуля и снова пытаться как-то заставить её работать. Моя энергия умерла вместе с прошлой жизнью.

Я хотел заполнить эту дыру внутри себя.

Я верил, что, если смогу её заполнить, стану нормальным — человеком с обычным здравым смыслом. И тогда освобожусь от этих страданий.

Но чем больше знаний я получал, чем дольше жил свою настоящую жизнь, тем больше становилась пустота внутри меня, и тем сильнее я чувствовал, что всё дальше ухожу от нормы. Будто для человечности существовала некая рамка: чем больше я приобретал в одном, тем больше чего-то другого вываливалось наружу. Чем глубже я осваивал специальные знания, тем сильнее рушился мой здравый смысл и тем больше становился мой изъян.

Похоже, быть гением — значит быть отклонением.

И я хотел вылечить это отклонение.

В прошлой жизни я целиком ушёл в исследования. Отец раз за разом повторял: «Те, у кого есть способности, обязаны вернуть их обществу».

Если моё исследование поможет миру и сделает людей счастливыми, этот разрыв во мне будет заполнен. Именно так я думал. В мире множество гениев, которых называют ненормальными. И всё же они добиваются результатов и приносят пользу миру. Если и я смогу так же, пустота в моём сердце заполнится.

Когда-то я и правда верил в это от всей души.

И в прошлой жизни я столкнулся с одной болезнью.

Она называлась «хроническая миокардиальная дисфункция WM-8».

Долгое время её считали заболеванием сердца. Полагали, что по какой-то причине сердце постепенно начинает работать всё хуже и хуже.

Я занимался исследованиями живых организмов и их телесных процессов. Компания, где работал мой отец, занималась разработкой магических устройств, и от меня там хотели исследований о том, как с помощью магических устройств поддерживать или усиливать реакции живых организмов.

И тогда я понял. «Хроническая миокардиальная дисфункция WM-8» — это не проблема самого сердца, а проблема качества магического фактора, которым обладает человек.

Удалось установить, что эта болезнь вызывается особым типом магического фактора, обладающего свойством застоя. С течением времени он скапливается в сердце — месте, где в человеческом теле собирается наибольшее количество магической силы, — застаивается там и тем самым ухудшает работу сердца. Застойный магический фактор — область, которую начали серьёзно исследовать сравнительно недавно, и у людей, рождённых с большим его количеством, в сердце постепенно накапливается избыточный объём такой застойной магии, из-за чего работа сердца со временем слабеет.

Долгое время «хроническую миокардиальную дисфункцию WM-8» лечили с помощью операций на сердце и медикаментов, но на самом деле требовалось воздействовать именно на магический фактор, находящийся внутри человеческого тела, а не полагаться лишь на традиционный подход. Я смог понять это только потому, что одновременно соприкасался и с областью живых организмов, и с областью магических устройств.

Я продолжу исследования, чтобы создать лекарство от этой болезни.

— Признаюсь… я не понимаю.

— …………

— Я не понимаю, о чём ты говоришь…

Так сказал человек, который был моим руководителем в исследовательском центре. Я хотел посоветоваться с ним, поэтому рассказал ему о тупиках в своём исследовании, о планах на будущее и о логике своей теории. Но он так и не смог ничего ответить.

Спустя совсем немного времени он сам ушёл из лаборатории. И как ни посмотри — это была моя вина. Я загнал его в угол.

Он был хорошим человеком. Добрым и тёплым.

А злодеем был я. Я причинял боль очень многим.

И всё же я продолжал исследование. Продолжал ставить всё новые опыты.

Я и правда находился на самом краю научного фронта, и меня не только поддерживали, но и мешали мне. К примеру, существовала проблема авторитета в медицинском мире, да и внутри самой компании звучала критика по поводу того, что исследование слишком уж всерьёз вторгается в медицинскую сферу.

Но к тому, что меня отталкивают, я привык. В школе ведь меня травили постоянно.

Идти по самому краю исследований тоже было страшно. Прокладывать новый путь — значит сжигать себя. Пока я шёл вперёд по этой дороге, тревога неотступно цеплялась за меня.

Но мне не позволяли сбежать. Потому что я всё время слышал их голоса. У моего друга эта болезнь. У моего ребёнка эта болезнь. У моего мужа эта болезнь. Пожалуйста, говорили они, пожалуйста, разработай лекарство. Если не разработаешь, я тебе этого не прощу.

Люди вокруг говорили, что это моя миссия.

Я был нужен. Чужие желания не позволяли мне уклониться от этого. Поэтому я молча продолжал исследование.

На меня возлагали большие надежды…

Если исследование завершится успехом, мой разрыв наконец заполнится.

Я верил, что за пределами этого изнурительного исследования, которое жгло и высасывало из меня силы, непременно ждёт что-то по-настоящему желанное. Если только я, пустой внутри, всё же сумею исполнить свой долг как гений, если только верну своё существование обществу и заслужу его восхищение —

тогда, наверное, мой разрыв наконец заполнится.

Я думал, что тогда смогу обрести настоящих друзей.

Я продолжал исследования. День за днём передо мной были только бумаги на столе и экспериментальные приборы — шаг за шагом, ровно и монотонно. Я смотрел в лицо своей миссии и исполнял свою роль.

На меня возлагали большие надежды.

За пределами этого исследования должно было ждать нечто, что заполнит недостающий кусок меня.

Если я добьюсь успеха, всё, что было в моей жизни, наконец будет вознаграждено, и сама моя жизнь резко изменится к лучшему. Я наконец смогу стать тем, кем всегда хотел быть.

И результат оказался успешным.

Лекарство от болезни было создано.

Нам удалось разработать магическое устройство, которое стимулировало застойный магический фактор, скапливающийся в сердце, и заставляло его циркулировать по всему телу. Клинические испытания прошли успешно. Многие люди, страдавшие этой болезнью, были спасены. Медицинское сообщество признало результаты и наградило нас. Компания магических устройств, которой принадлежала эта лаборатория, тоже получила большую прибыль и даже была отмечена внутренней наградой.

Нам удалось помочь очень многим людям.

Это была великая честь.

Мы получили много денег.

Но пустота внутри меня так и не заполнилась.

Во мне самом не изменилось ничего. Я всё так же плохо разговаривал, не умел общаться с людьми, не интересовался приятными развлечениями и не мог ладить с окружающими.

Успех в исследовании не заполнил мою пустоту и не сделал меня нормальным человеком.

Людей, восхищавшихся мной, стало больше. Но друзей у меня так и не появилось.

Успех исследования не дал мне ничего важного как человеку, а восхищение других не могло заменить мне того, чего у меня не было. Я был рад, что сумел спасти так много людей. Но радости от спасения безликих незнакомцев было недостаточно, чтобы изменить всю мою жизнь.

По груди разливалось чувство пустоты.

Когда я оглянулся назад, то увидел, как куски меня самого разбросаны по всему горизонту. Те самые части меня, которые были нужны, чтобы соединяться с другими людьми, валялись по дороге, которую я сам себе проложил. Я прорубал свой путь, отрезая себя по кускам, и это была дорога, по которой уже невозможно было вернуться назад.

Я разорвал все полученные грамоты и разбил все свои трофеи. Они ничего не стоили. Они ничему меня не научили. Отец смотрел на меня как на сумасшедшего.

Эту пустоту нельзя было заполнить никогда.

Тогда я понял, что такому отклонению от нормы, как я, суждено прожить остаток жизни отклонением.

Я так и не завёл ни одного друга.

А компания и аффилированные с ней медицинские учреждения тут же начали определять следующую тему для моих исследований. Все по-прежнему возлагали на меня большие надежды. От меня ждали новых результатов.

Но у меня уже не было сил подниматься снова. Я понял, что никогда не получу того, чего действительно хочу, и моя энергия окончательно умерла. Пустота так и не заполнилась.

А потом произошло «перерождение».

И всё же моя сущность осталась прежней. Моё «особенное» уже никогда не будет исцелено и до сих пор продолжает глодать меня изнутри. Ничего не изменилось со времён прошлой жизни, и я по-прежнему иду дорогой, отделённой от нормы.

Я жил безо всякой силы, чтобы подняться и начать всё заново. Я просто плыл сквозь дни в оцепенении, с одной только пустотой в сердце.

И вот тогда я встретил странную девочку.

Юки.

По какой-то непонятной причине эта девочка решила, что должна со мной соперничать. Мой рот, окончательно пришедший в упадок, по-прежнему плохо говорил, но Юки всё равно раз за разом шла ко мне сама.

Я совершенно не понимал почему, не понимал, зачем ей это. Если бы я вообще умел понимать таких людей, то, наверное, давно бы уже легко заводил друзей. Я не мог изменить самого себя, а она всё равно не оставляла меня в покое.

Когда мы встретились впервые, она была поражена тем, что я читаю книгу на иностранном языке. Я тогда подумал: ну да, в таком возрасте дети не читают книги на иностранных языках. И решил, что снова отступаю от общей массы и опять покажусь всем жутким. Я даже решил потом узнать, с какого возраста обычно начинают читать книги на иностранных языках, и впредь быть осторожнее.

Но Юки пришла ко мне снова. И на этот раз за считаные дни успела прочитать несколько книг на иностранных языках, а потом явилась ко мне хвастаться тем, что прочла.

Её самодовольное лицо было невозможно забыть.

Я был поражён. Юки с поразительной лёгкостью повторила эту «ненормальность» — чтение книги на иностранном языке в таком возрасте.

Я был поражён. И мне стало грустно.

Я понял, что и она тоже одарённый человек.

Неужели и в ней тоже чего-то недостаёт? Неужели и ей придётся прожить жизнь с пустотой в сердце? Неужели и ей суждено пройти через такую же жизнь, как у меня, — жизнь, сгорающую в огне кармы?

От мысли о её будущем у меня заболело сердце.

После этого Юки ещё много раз приходила ко мне. Она называла меня своим подручным и пыталась заставить чувствовать себя её младшим братом.

Она была единственной, кто по-настоящему обращался ко мне лицом. Очень странная девочка.

Я старался быть осторожным и не говорить слишком много, но иногда из меня всё же выскальзывали вещи, которых не было в её круге знаний. И тогда я сразу видел это по её реакции. Она на мгновение замирала от потрясения, а потом начинала вести себя так, будто и сама всё это прекрасно знает. Глядя на неё, я каждый раз понимал, что снова кого-то ранил.

Но она отличалась от таких обычных людей.

Каждый раз, когда это происходило, она сама тщательно изучала тему, чтобы догнать мои знания, а при следующей встрече уже делилась со мной тем, что сумела узнать. Ну как тебе! Правда потрясающе! Я же всё это знала! Она так гордилась собой и так радовалась, что говорила без умолку, будто рассказывала своим подручным какую-то историю.

Всякий раз, когда она с таким видом рассказывала о новых знаниях, мне становилось легче.

«Ах, слава богу, я не ранил её». Она была гением, способным впитывать знания и излучать их дальше.

Я уважал Юки. Она была по-настоящему способной. Умела получать самые разные знания, усваивать их и глубоко осмысливать.

У неё была способность оставаться за пределами нормы.

Хотя при этом сама она была очень светлой, счастливой, часто рассказывала мне о школе и много смеялась. Она была «гением», а значит, не могла быть нормальной и наверняка должна была страдать от какого-то недостающего куска внутри.

И всё же, когда она говорила со мной, на её лице постоянно была улыбка и в ней словно бурлило веселье.

Слушай, Юки…

Почему ты улыбаешься так счастливо?

Ты и правда такая же, как я? Ты тоже не «особенная»? У тебя тоже нет такой пустоты, как у меня?

Во мне живут чувства, которые я никому не могу открыть.

Эта мысль пришла ко мне в тот день, когда я умирал.

Есть мысли, которые нельзя облекать в слова.

— Уже очень давно я ношу в сердце мысль, которой нельзя давать имя.