Такой же тяжёлый и спокойный, как сильный снегопад

Это было самое обычное утро в начале декабря. Ничего необычного в нём не было.

Холодная зима уже тихо пропитывала собой мир, и за окном наконец начал кружить снег. Лёгкая снежная пыль понемногу увлажняла землю, но, едва коснувшись её, тут же таяла и исчезала.

Сегодняшний снег был красивым и совсем не ложился сугробами.

С каждым днём становилось всё холоднее, но в доме, согреваемом разными магическими устройствами, было очень тепло и уютно. Я сидел у печки, греясь её огнём, и смотрел в окно на холодный снег снаружи, ощущая необъяснимое умиротворение. Это было похоже на то спокойствие, которое чувствуешь, слушая дождь, сидя в тихом доме.

Я сидел на диване в гостиной и читал газету, когда уловил, как за окном усилился снег. Стоявший на столе кофе согревал меня изнутри. Я как раз дочитал газету и собирался подлить себе ещё, когда дверь в гостиную с грохотом распахнулась.

— О, Юки. Доброе утро.

— Доброе…

Юки, моя дочь, проснулась и вышла в гостиную.

Она всё ещё хотела спать и лениво тёрла глаза. Даже с утренним приветствием она справилась как-то рассеянно, будто не вложила в него ни капли сил.

Моей дочери Юки в этом году исполнилось одиннадцать. У неё такие же бледно-голубые волосы, как у моей жены, и ей нравится отращивать их подлиннее. Она любит всё милое и ходит в пижаме с маскотами из разных аниме про девочек.

— О, Юки, уже проснулась? Доброе утро.

— Утро, мам.

— Завтрак почти готов, подожди ещё немного.

Наверное, её всё-таки поднял запах еды. Голова у неё ещё толком не проснулась, но к столу в гостиной она уже уселась. Живот у неё жалобно заурчал, но сама Юки, кажется, даже не обратила на это внимания.

— А, точно. Юки.

— Что, пап?

Когда я её окликнул, Юки повернулась ко мне и посмотрела своими маленькими, полуприкрытыми глазами. На её лице читалось сонное: «Мм?»

— Я собираюсь пройтись по магазинам вместе с мамой. Ты сегодня свободна? Хочешь пойти с нами?

— …………

Как только я это спросил, её полуприкрытые глаза резко распахнулись. Сон как рукой сняло, и она уставилась на меня во всю свою большую серьёзность.

А потом широко раскрыла рот и громко выпалила:

— НЕТ!

— …………

— НЕТ!

С этим коротким и предельно ясным отказом она вскочила со стула и стремглав умчалась обратно в свою комнату. Я только ошеломлённо смотрел ей вслед, пока её длинные волосы качались за спиной.

— Ха-ха-ха-ха-ха!

На кухне покатывалась со смеху Аня. Она уже держалась за живот.

Она смотрела, как меня только что беспощадно отшила собственная дочь, и хохотала от души.

— …………

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Мне больно. Очень больно. Прямо в грудь будто вонзили что-то острое, и всё моё тело содрогалось от этого удара. Видя меня таким, жена счастливо захихикала.

Моей дочери Юки сейчас одиннадцать.

И как раз в этом возрасте у неё начался самый настоящий бунтарский период — против меня.

— Юки? Может, сыграешь с папой в вашу обычную настольную игру?

— НЕТ!

— …………

После покупок я подошёл к Юки, которая сидела в гостиной.

Я подумал, что если ей скучно, она наверняка с радостью согласится со мной поиграть, но в ответ получил лишь очень бодрый отказ. Затем она красивым движением откинула свои длинные волосы и отвернулась. Решение было принято мгновенно, отказ — слишком быстрым. Сердце у меня болезненно сжалось.

— Ч-что? Юки? Юки больше не любит эту игру?..

— Пап, перестань обращаться со мной как с ребёнком!

Она скрестила руки на груди, вся взъерошившись в своём маленьком теле. Фыркнула и демонстративно отвернулась.

— Я больше не буду играть в такие детские игры!

— Нееет! Юки! Но ты же и есть ребёнок!

— Я не ребёнок!

Юки сердито надула щёки и заявила:

— Я занята! У меня нет времени играть с папой!

— А? Но ты же сидела на диване и выглядела так, будто тебе ужасно скучно.

— Я… Я просто только что договорилась!

Вот так вот — с таким презрением.

Я знаю, что в таком возрасте не стоит принимать всё слишком близко к сердцу, но как отцу мне было ужасно грустно видеть, как дочь так холодна ко мне. И я всем сердцем прочувствовал печаль всех отцов этой страны.

— Может, хватит уже это говорить и просто поиграешь с нами?

— Нет!

— А как у тебя сейчас с учёбой? Если что-то непонятно, я ведь могу тебе объяснить, ладно?

— Не надо!

— Ты совсем к папе не хочешь?

— Ага! Бу-у-у!

Помочь ей было совершенно нечем. Я попал в тупик.

Потом, шмыгнув носом, Юки торопливо начала собираться на выход. Она даже стала делать себе лёгкий макияж — раньше такого почти не бывало. Наверное, просто хотела казаться мне чуть взрослее. Она довольно кивнула своему отражению в зеркале и надела красивую одежду, которую недавно себе купила.

— Ты куда-то идёшь, Юки?

— На виндо шопингу!

Скорее всего, она просто где-то недавно услышала это слово, но произнесла его с таким гордым видом, будто хотела сказать: «Я уже взрослая и всё такое знаю».

— Хочешь купить сладостей? Я могу дать тебе денег на вкусности, ладно?

— Не обращайся со мной как с ребёнком!

Она тут же отчитала меня за эти слова.

— Тогда будь осторожна с машинами, хорошо? И не ходи ни за кем, кого не знаешь!

— Не обращайся со мной как с ребёнком!

Меня снова отругали.

Юки подбежала к двери и надела обувь. Потом выскочила в холод наружу. Я сказал ей: «Пока», — а она коротко ответила: «Пошла». Вообще она ребёнок воспитанный и здоровается всегда как положено, так что даже в своём бунтарском возрасте остаётся довольно удобной девочкой. Но когда дверь с грохотом захлопнулась и я остался один в тихой прихожей, по сердцу всё равно полоснуло одиночество.

— А? Юки? Уже ушла?

— Аня…

— Ох, какой же у неё потрясающий возраст бунта.

Аня, не успевшая проводить дочь, потому что та вылетела слишком быстро, подошла ко мне и рассмеялась.

— Нет, я, конечно, смеялась над тобой ещё утром, но не думала, что она уже и по магазинам с тобой больше не пойдёт. У тебя было такое лицо, когда Юки сказала «нет», — это было ужасно смешно!

— Как жестоко с твоей стороны.

Аня снова расхохоталась, всем животом, явно с удовольствием вспоминая мою реакцию. А я лишь тихо поник. Женщины в моём доме ко мне совсем немилосердны.

— Ну, ничего не поделаешь, ничего не поделаешь! Для отца вообще работа такая — чтобы дочь ненавидела его в переходном возрасте.

— Хаа… Наверное, мне и правда надо учиться принимать это.

Мне оставалось только тяжело вздохнуть.

— Я, кажется, понимаю.

Сказала Аня.

— Понимаешь?

— Её чувства. «Не обращайся со мной как с ребёнком» — она ведь мне в последнее время всё время это повторяет.

— А-а, то есть ей просто хочется быстрее повзрослеть?

— Нет… Тебя не смущает, что ты немного слишком… опекаешь?

Аня посмотрела куда-то вдаль, словно провожая глазами невидимую фигуру Юки за дверью.

— Она ведь умная, правда? И, наверное, у неё просто нет никого, с кем можно было бы соперничать.

— Понятно…

— С ума сойти, как скучно. Хочешь, я сделаю тебе кофе?

— Спасибо. Буду рад.

Мы вернулись в гостиную, держа в руках горячий кофе.

Может, это и прозвучит глупо, но Юки и правда умный ребёнок. Наверное, она унаследовала немало от крови Ани, потому что почти все тесты в начальной школе она пишет на сто баллов. И не только это — в подготовительной школе, где собираются самые способные дети, она тоже с лёгкостью берёт первые места на самых трудных тестах.

Она девочка, полная таланта. Очень многообещающая.

Когда она была в младших классах начальной школы, то каждый раз радостно приносила нам свои хорошие результаты. Мы хвалили её за старания, гладили по голове, и она выглядела по-настоящему счастливой. Но в какой-то момент она вдруг перестала радоваться своим сотням и перестала вообще показывать нам результаты. Для неё сто баллов стали чем-то само собой разумеющимся. В последнее время я всё чаще замечал это именно на тестах в подготовительной школе, где собрано много умных детей. Похоже, быть первой со ста баллами для неё стало обыденностью.

— Я и раньше думала, что признаки уже были, но, похоже, именно это и стало спусковым крючком для её бунта.

— Думаю, я бы тоже начал бунтовать, если бы у меня не было соперников. Хорошие баллы без того, с кем можно соревноваться, совсем не приносят радости. Хотя, думаю, и взрослый мир не избавил бы её от этой скуки.

Аня тихо вздохнула. Возможно, она невольно сравнивала свою дочь с собой в прошлом. Наверное, из всех людей именно Аня лучше всех понимает Юки. Именно она способна понять её лучше остальных — потому что сама когда-то испытала на себе боль гения.

— Это уже такая проблема, которую я понять не могу.

— Правда? А если бы ты сам, к примеру, переродился, разве детство не показалось бы тебе до жути скучным?

Когда я сам был мальчишкой, меня тоже называли одарённым ребёнком. Но вовсе не потому, что у меня был какой-то особенный талант.

А потому что я был перерождённым. Я просто пользовался своим прошлым опытом, а вовсе не был гением. Об этом факте я рассказал только своей жене, Ане.

— Скука Юки и моя скука всё-таки разной природы. К тому же я умер после изматывающей взрослой жизни в обществе, так что для меня скука, наоборот, была почти раем.

— Ну да, в прошлой жизни ты был настоящим рабом компании.

— В прошлой жизни я и правда был рабом компании.

Она отвела взгляд. Нет, знаешь ли, быть школьным учителем тоже непросто.

Одно время я даже подозревал, что Юки тоже может быть перерождённой. Она очень умная, а раз уж я сам оказался таким, то мысль об этом просто пришла мне в голову. Поэтому я даже задавал ей вопросы вроде: «Как думаешь, у тебя есть прошлая жизнь?» или «Какой, по-твоему, была твоя прошлая жизнь?»

В результате оказалось, что, похоже, она всё-таки не перерождённая. «Думаю, в прошлой жизни я жила в доме из сладостей!» — заявила она нечто совершенно невразумительное. Я до сих пор толком не знаю, как воспринимать этот ответ… Гениев вообще трудно измерить обычными мерками, и как самый обычный человек я никогда не смогу по-настоящему понять такие её слова. Тебя же в таком доме вообще-то должны были бы съесть.

Юки считают просто умным ребёнком ещё и потому, что для умной девочки она всё же очень по-детски незрела внутренне.

— В общем, я хочу сказать, что, наверное, никогда не смогу понять её скуку. Аня, вы обе очень умные, может, хотя бы ты способна понять, что она чувствует?

— Отчасти. В своё время у меня всё-таки была очень сильная мотивация.

— Спасибо тебе за это время.

Она и правда гений, раз смогла на равных соревноваться с таким перерождённым человеком, как я.

— Что же я могу сделать для Юки? Вот бы нашёлся кто-то, кто смог бы с ней соперничать.

— Будь это так просто, её бы не называли ребёнком-гением, знаешь ли. В ту подготовительную школу, куда она ходит, и без того собирают лучших в округе.

— Тяжёлая задача.

Я не понимаю одиночества гениев. Никогда не понимал и, наверное, не смогу. Гении одиноки именно потому, что людей, способных по-настоящему их понять, слишком мало.

И всё же Аня, словно в этом не было ничего особенного, спокойно отпила тёплого кофе.

— Ну, пока она здорова — мне этого достаточно. Мне всё равно, скучно ей или нет. Пока она жива и здорова, этого уже более чем достаточно. А если просить ещё чего-то сверху, можно и наказание схлопотать. Так что с её бунтом и холодностью тебе теперь придётся просто смириться.

— Да…

У Юки в прошлом была серьёзная болезнь.

Операция прошла успешно, и с тех пор её состояние оставалось стабильным. На всякий случай ей до сих пор нужно время от времени ходить в больницу на обследования, но в остальном она теперь почти здорова и болеет редко. Но страшно было то, что ещё несколько десятилетий назад от этой болезни вообще не существовало лечения, а смертность была очень высокой.

Сейчас её уже не стоит так бояться, но сама мысль о том, что Юки страдала от такой болезни, до сих пор меня пугает.

Я правда счастлив, что мы живём в эту эпоху. Так счастлив, что родился именно сейчас. И я не могу не думать об этом от всего сердца.

— Да, ты права. Достаточно уже того, что она здорова. Мне просто придётся привыкнуть к тому, что Юки с этого момента не будет обращать на меня внимания.

— Вот и продолжай так. Если начнёшь что-то делать в разгар её переходного возраста, только навредишь самому себе. Просто тихо наблюдай за ней.

— Аня, ты ведь выросла, да? Такое чувство, что ты старше меня.

Аня сохраняла поразительное спокойствие по поводу бунта нашей дочери, а я один, напротив, был страшно растерян.

— Это потому, что Юки со мной так никогда не бунтовала.

— А?..

— Выходит, папу она одного так жёстко прессует?

Гх!.. Гугугу…! Ггггг…! ……!

Больно! Сердце болит! Я знаю, что для отца нормально, если дочь начинает его ненавидеть, но это слишком больно! Неужели всё и правда так? Неужели в будущем меня одного оставят за бортом? Аня и Юки будут ходить куда-нибудь вдвоём, а я останусь один дома? Это так грустно.

— Может, не так уж далеко тот день, когда она скажет, что хочет стирать свои вещи отдельно от папиных.

— Перестань, я слишком легко могу представить, что это скоро случится.

— Ха-ха-ха!

От одной только мысли об этом сердце начинает болеть. «От папы воняет».

Гххх! Это слишком жестоко! Когда у меня самого ещё не было детей, я не понимал, почему все отцы так страдают из-за того, что их бельё начинают стирать отдельно. А теперь, когда сам стал родителем… это ужасно! Когда тебя так третирует любимая дочь — это действительно больно!

— Я, кстати, тоже говорила отцу, чтобы моё бельё стирали отдельно.

— Бедный тесть. Мне уже жаль вас.

Говорят, что родительское сердце не знает детского, но теперь, став отцом, я очень хорошо понимаю эту боль и это страдание. Может, в следующий раз стоит позвать тестя выпить. Хочется поделиться с ним этой болью.

— Мам, пап, о чём вы говорите?

— А, Халле.

— А куда ушла сестрёнка?

Мой сын Халле вдруг вошёл в гостиную.

Халле семь лет, он на четыре года младше своей сестры Юки. Хотя он мальчик, он всё ещё маленький и ужасно милый, и совсем недавно мы как раз ходили с ним по магазинам. Я думал, что он спит у себя в комнате — так вымотался после той прогулки, — но, похоже, нет. Энергия семилетнего ребёнка — страшная сила.

— Сестрёнка ушла гулять?

— На выход.

— Халле, хочешь поиграть с мамой и папой в настольную игру?

Глаза Халле тут же радостно вспыхнули.

— ДА!

— Ой, точно-точно! Халле такой милый. Ну всё, тогда пойдём играть с папой.

Я обнял сына, когда он подошёл ко мне. Простите уж мне эту вспышку счастья. Всё-таки этот ребёнок меня не третирует.

Как перерождённый человек, я, возможно, всё-таки меньше взаимодействовал со своими родителями, чем большинство людей. Нет, конечно, были и времена, когда я был самым обычным ребёнком, но эти воспоминания теперь находятся дальше в моей жизни, чем у других, и постепенно превратились в осадок памяти, который я уже едва различаю. Наверное, в этой жизни я и правда был ужасным ребёнком. Может, стоит как-нибудь позвать маму с папой выпить и поужинать вместе, заодно поговорить о прошлом.

Пора бы уже исполнить свой сыновний долг, пусть и с большим опозданием.

— Халле такой милый.

— Интересно, а когда Халле начнёт бунтовать?

…Не говори таких мрачных вещей, Аня.

Вот такой была моя самая обычная жизнь в эти дни.