Глава 61.0

Под нежными касаниями пальцев Цинь Ло клавиши пианино ритмично вздымались и опускались, сплетая печальную мелодию.

Музыка наполнила зал, и он тихо запел:

— Хочу крыльями ангела поймать радугу в облаках, но она всегда исчезает, едва я протяну руку…

Голос, обычно такой спокойный и сдержанный, теперь звучал невесомо, словно парил над залом. Грустные слова добавляли мелодии щемящей тоски, и каждое из них трогало сердца всех, кто слушал.

В зале Хань Ии, Ли Сюань и Ван Чэнь заняли места так, чтобы одновременно видеть выступление Цинь Ло и наблюдать за реакцией Цзи Янь. Они собирались записать, как она отреагирует на его песню, — хотели сохранить этот момент для них двоих.

Но стоило Цинь Ло запеть, как их план рухнул. Телефон Хань Ии замер в руке, Ли Сюань смотрел на сцену с открытым ртом, а Ван Чэнь сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Они знали Цинь Ло уже два года и привыкли к его обычному мягкому, беззаботному нраву.

А теперь грусть текла из его пальцев в клавиши, разливалась в голосе и заполняла весь зал тяжёлой, почти осязаемой тоской.

— Иллюзия длится вечно, но на самом деле — ничего…

Когда Цинь Ло дошёл до второго куплета, слушатели начали понимать. Та «радуга», о которой он упоминал в представлении, снова появилась в тексте, и стало ясно: песня — это более глубокое продолжение его слов.

Теперь всем было очевидно, что Цинь Ло через эту песню рассказывает историю — историю о несбыточных мечтах и неизбежной потере.

Как он и объяснял, радуга символизировала нечто далёкое и недосягаемое, то, к чему он отчаянно тянулся. На миг казалось, что вот-вот достанет, будто она сама приближается. Но едва он думал, что наконец-то коснётся её, как понимал: это лишь иллюзия.

Пальцы Цинь Ло грациозно скользили по клавишам, усиливая грустную мелодию. Голос стал громче и чище — будто лёгкий дождик превратился в ливень, а далёкий раскат грома внезапно прогремел над головой.

— Сказки говорят, что после дождя появится радуга, но они не предупреждали, что она может исчезнуть в одно мгновение. Хочу крепко сжать в ладонях это сияние, но вдруг понимаю… ты…

Лин Лун, сидевшая в зале, была потрясена глубиной чувств в исполнении Цинь Ло.

Поначалу она отмахнулась от него: мол, парень не с музыкального факультета — ну какая там может быть настоящая эмоциональная сила? Она ожидала простенькой любительской любовной песенки, вроде тех, что слышала в юности.

Но чем дольше она слушала, тем яснее понимала, как сильно ошибалась.

Это была не обычная песня — это был шедевр, который, выйди он в свет, точно стал бы хитом. Переполненная восторгом, Лин Лун схватила Цзян Чжитао за руку и выпалила:

— Сестрица Чжитао, эта песня просто потрясающая! Мы обязаны подписать его в компанию!

Однако, к её удивлению, Цзян Чжитао не разделяла восторга.

Лин Лун заметила, что та не отрываясь смотрит на сцену, будто заворожённая выступлением Цинь Ло.

Под тёмными очками по щеке Цзян Чжитао медленно скатилась одинокая слеза.

— Сестрица Чжитао, ты плачешь? — встревоженно спросила Лин Лун.

Цзян Чжитао вздрогнула, быстро смахнула слезу и через силу улыбнулась.

Она хотела отшутиться, сказать что-нибудь лёгкое, но тоска в груди была слишком сильной. Слова застряли в горле, дышать стало тяжело.

Печальная мелодия, только что бурная, теперь смягчилась под нежными пальцами Цинь Ло. Ливень эмоций превратился в тихий, ласковый дождь.

— Стою в бесконечном мире смертных, смотрю в небо, где ты когда-то была, и в тот миг, когда ты была у меня, — ты исчезла в мгновение ока…

Цинь Ло пел тихо, будто рассказывал нежную историю, и зал слушал в полной тишине, заворожённый чувствами в его голосе.

Говорят, каждый воспринимает искусство по-своему, но в этот момент все испытывали одно и то же — глубокую, неотвратимую грусть, похожую на непрерывный дождь.

Хао Мэн, одна из зрительниц, совсем потерялась в печальной мелодии. Музыка словно обладала волшебной силой: она обволакивала сердце тоской и перехватывала дыхание. Девушка жила в тепличных условиях, никогда не знала настоящей боли или разбитого сердца, но эта песня заставила её почувствовать горе Цинь Ло так, будто оно было её собственным.

— Мэн, ты в порядке? — обеспокоенно спросил отец, заметив её состояние.

Хао Мэн медленно покачала головой и едва слышно ответила:

— Всё хорошо… Просто… немного грустно.

Отец кивнул и тяжело вздохнул:

— Песня красивая, но такая душераздирающая.

Как старший, он прекрасно понял, что хотел сказать Цинь Ло.

Когда тот представил песню как посвящённую девушке, которую любит, большинство ждало сладкой романтической композиции. Но по мере того, как звучала музыка, становилось ясно: речь идёт не только о любви, но и о потере.

Мать Хао Мэн тоже ощутила тяжесть этих эмоций. Хотя она была уже в возрасте, песня всё равно растрогала её до слёз.

Она уже собиралась выразить восхищение молодым человеком на сцене, когда заметила, что сидящая рядом Ши Юйлу тоже плачет.

— Юйлу, что случилось? Почему ты плачешь? — встревоженно спросила мать Хао Мэн.

Но Ши Юйлу не ответила.

Она словно ушла в свой мир, позволяя грусти музыки накрыть себя с головой. По её лицу, залитому слезами, отражалась вся глубина пережитого.

В этом переполненном тоской зале она была одной из немногих, кто по-настоящему понимал чувства Цинь Ло в этот момент.

Причина была простой — она уже слышала, как он исполнял «Очарование улыбки».

Тогда он нежно держал в руках гитару, движения были ласковыми, взгляд опущен, а на губах — мягкая, полная любви улыбка.

Когда он пел, казалось, будто он шепчет нежные слова своей возлюбленной. Перебор струн был похож на поглаживание волос любимой.

Каждая строчка звучала как признание в любви тому, кто жил в его сердце.

Та песня должна была сегодня наполнить воздух сладостью любви. Вместо этого зал утонул в невыносимой тоске.

Цинь Ло ускорил темп игры. Смена ритма превратила тихий дождик в ливень, а в тёмных тучах засверкали молнии — словно кто-то беззвучно рыдал.

Ши Юйлу больше не могла сдерживать горе и дала слезам волю.

— Так не должно быть… не должна звучать эта песня… не должна… — повторяла она сквозь рыдания, пытаясь совладать с собой.

Родители Хао Мэн поспешили утешить её, растерянно глядя, как простая песня смогла так глубоко её тронуть.

Цзя Тин сидела неподалёку, взгляд её, устремлённый на Цинь Ло, слегка затуманился. Она вдруг вспомнила день, когда случайно встретила его у медпункта.

— Ты всё ещё любишь Цзи Янь? — спросила она тогда.

Цинь Ло ответил без колебаний:

— Нет, уже не люблю.

В тот момент Цзя Тин почувствовала — он врёт. Доказательств не было, просто интуиция.

Позже, когда Цзи Янь сама начала встречаться с Цинь Ло, Цзя Тин не удивилась.

Глядя, как их отношения расцветают и они появляются вместе в каждом уголке кампуса, она думала, что должна радоваться за двух своих хороших друзей.

Но сейчас, слушая песню Цинь Ло, она поняла: всё это было лишь иллюзией, такой же мимолётной, как слова в его тексте.

Поддавшись чувству, которому не могла подобрать названия, она подошла к Цзи Янь и холодно спросила:

— Почему?

На сцене печальная музыка продолжала плести свою меланхолию, а пение Цинь Ло становилось всё напряжённее, будто он пытался перекричать бурю, чтобы каждый услышал глубину его горя.

— Вижу надежду, сияющую среди радуг, свет собирается на нашем с тобой небе, больше не спрашиваю, почему ты не можешь остаться, улыбнись и увидишь… как рождается… любовь…

— Да почему же! — уже громче выкрикнула Цзя Тин, словно отвечая на строчку из песни.

Но Цзи Янь, будто бездушное тело, не отреагировала.

Она просто пустым взглядом смотрела на фигуру на сцене, чувствуя, как слова впиваются в сердце, словно стрелы, и постепенно теряла себя в смятении и тоске.

Нефокусирующиеся глаза начали застилать слёзы. Цзи Янь машинально коснулась лица и поняла, что плачет навзрыд.

— Да… почему… почему… — шептала она себе под нос, будто отвечая Цзя Тин или спрашивая Цинь Ло. — Почему… почему ты спел именно эту песню…

Голос дрожал от рыданий, и девушка, которая всегда была холодной и гордой всеобщей любимицей, теперь плакала, не в силах остановиться.

Чжан Жу, стоявшая рядом, видела всё. Она хотела отругать Цзи Янь за то, что та так легко поддалась песне, но не смогла. Вместо этого она обняла дочь и тихо утешала:

— Всё хорошо, солнышко. Не плачь. Мама здесь.

Цзи Янь позволила себя обнять, но её полные слёз глаза так и не отрывались от сцены.

Вдруг она судорожно вздохнула, будто ей не хватало воздуха, и с болезненной гримасой произнесла:

— Мама… у меня в груди…

Чжан Жу испугалась и быстро спросила:

— Что такое, Янь? Где болит? В животе?

Цзи Янь мотнула головой, крепко прижав руки к груди, подняла заплаканное лицо и выкрикнула:

— Грудь так сильно болит…

Чжан Жу охватила паника. Она смотрела на дочь и вдруг поняла, что, возможно, никогда по-настоящему не понимала своего ребёнка.

Она всегда думала, что защищает её, ограждает от бед.

А теперь, когда человек, которого она считала занозой, готов был отпустить всё одной песней, реакция дочери оказалась куда сильнее, чем она могла себе представить.

В ней смешались злость и тревога, но она не знала, что делать. Могла только крепче обнимать Цзи Янь и смотреть на Цинь Ло на сцене сложным взглядом, надеясь, что он заметит и спустится утешить дочь.

Но Цинь Ло ни разу не посмотрел в их сторону.

С того момента, как он вышел на сцену, он держал глаза опущенными, полностью погружённый в музыку.

Где-то посреди выступления в его голову хлынули воспоминания о Цзи Янь.

Всё началось больше трёх месяцев назад, когда он впервые увидел гордую и отстранённую девушку и был ею очарован.

Он без колебаний начал ухаживать и смело признался ей в чувствах.

Когда первая попытка провалилась, он попробовал снова. А когда провалилась вторая — сделал третью.

Даже когда её отказы становились всё холоднее, он не сдавался. В любую погоду стоял перед женским общежитием и кричал: «Цзи Янь, я люблю тебя!»

В тот момент он хотел лишь одного — дотянуться до той радуги.

Шаг за шагом он поднимался, сам не замечая, как преодолел девять тысяч девятьсот ступеней.

Когда радуга уже казалась совсем близкой, внезапный поцелуй стал ответом на те девяносто девять шагов.

Они начали встречаться: пили молочный чай, ходили в кино, ужинали, вместе занимались в библиотеке, держась за руки гуляли по аллеям кампуса — идеальная пара в глазах всех вокруг.

Он думал, что это и есть самое счастливое завершение, но едва он почувствовал, что наконец-то поймал радугу, как громовой раскат разнёс его внутренний мир вдребезги.

Под проливным дождём он стоял у мусорного бака и смотрел на разбитую фигурку девушки, залитую дождём и грязью.

Он не мог описать, что чувствовал в тот момент, но будто дыхание застряло в горле, а сильное тело вдруг стало совершенно безжизненным.

В зале он улыбался, слушая, как её мать спрашивает: «Вы пара?» — и как она, не раздумывая, отвечает: «Конечно нет!»

Улыбка не сходила с его лица, будто ничего этого не касалось.

Пальцы танцевали по клавишам, рождая скорбную мелодию, похожую на бурю, — ливень перешёл в настоящий потоп.

Цинь Ло поднял голову, голос стал громче, будто он сам хотел стать громом в этой буре и выпустить наружу всю накопившуюся тоску.

— Наконец-то после дождя в небе появилась радуга, и милость ангела поцеловала всех людей на свете, больше не спрашиваю, почему ты не можешь остаться…

На этом месте песня внезапно оборвалась, печальная музыка затихла.

Зрители, погружённые в грустную мелодию, невольно подняли глаза и увидели, как парень тихо сидит за пианино, не двигаясь.

Глаза его были закрыты, а в голове — образы, которые не мог увидеть никто другой.

Это был тот последний дождливый день, когда они стояли у дверей библиотеки и смотрели на радугу.

— Цзи Янь, как думаешь, люди могут поймать радугу?

— Конечно нет.

Да, конечно нет.

— Раньше я тоже так думал, — сказал тогда Цинь Ло. — Но потом поверил, что если очень сильно захотеть, то можно поймать радугу.

Как же наивны были эти мысли.

— А теперь я вижу всё иначе. Как ни старайся, радугу всё равно не поймать.

Да, сколько ни желай, радуга остаётся недосягаемой.

Цинь Ло открыл глаза, ещё раз коснулся клавиш и сыграл последние ноты.

— Отпусти свои навязчивые идеи, улыбнись… сейчас…

На его лице застыло выражение, когда он произнёс:

— С этого момента я больше никогда не буду гоняться за радугой.

Музыка набрала силу, мелодично растаяла в воздухе и наконец стихла.

Цинь Ло улыбнулся — легко и решительно. Казалось, с его души упал огромный камень. Свет софитов освещал его красивое лицо, подчёркивая светлую, спокойную улыбку. Он встал из-за пианино, повернулся к залу, слегка поклонился и тихо сказал:

— Выступление окончено. Спасибо всем.

Одна секунда… вторая… третья…

Зал не сразу отреагировал — все ещё были под чарами музыки.

После короткой тишины первыми захлопали трое соседей Цинь Ло по комнате.

Они аплодировали яростно, на лицах застыли сложные, полные грусти выражения. Хань Ицюнь, обычно жёсткий парень из Дуншаня, уже плакал.

Когда трое начали хлопать, аплодисменты разлетелись по залу, быстро заполняя всё пространство.

— Вау, это было невероятно. Песня реально мощная.

— Давно не слышал ничего настолько душевного. Это он сам сочинил?

— Песня красивая, но столько в ней грусти…

— У меня было похожее в юности. Молодость, наивность… часто принимаешь влюблённость за настоящее понимание.

— Я слышал, как Цинь Ло исполнял «Очарование улыбки» на музыкальном факультете. Та песня была отличной, но я и не думал, что у него есть что-то ещё круче!

— Интересно, что между ним и Цзи Янь произошло, раз он написал такую песню.

— Подробностей не знаю, но давно меня песня так не пробирала до слёз. Действительно трогает.

— Самое удивительное — музыка. Я даже не знал, что Цинь Ло так классно играет на пианино…

Почти все в зале не могли удержаться и аплодировали, восхищаясь молодым человеком на сцене.

Гости из города вздыхали и перешёптывались — выступление Цинь Ло стало неожиданной жемчужиной праздника.

Его песня затмила и открывающий номер Лин Лун, и более раннее фортепианное соло Ши Юйлу. Причина была проста: «Между радугой» была наполнена настоящим, глубоким чувством.

Эта скорбная эмоция, которую несли ноты и голос Цинь Ло, всего за несколько минут заполнила весь зал, и люди ещё долго не могли из неё выбраться.

Одновременно все невольно задавались вопросом: какие же переживания пришлось пройти этому талантливому парню, чтобы создать такую пронзительную песню?

И кто та девушка, что вдохновила его на эти строки?

Гости из города этого не знали, но студенты и некоторые преподаватели — знали.

Почти инстинктивно они повернули головы в сторону Цзи Янь. Там сидела целая компания красивых девушек.

У Хао Мэн было мрачное лицо, Ши Юйлу всё ещё всхлипывала, а у Цзя Тин выражение стало холоднее льда.

А сама Цзи Янь, девушка в центре всей этой истории, уже рыдала на руках у матери.

Те, кто не знал предыстории, могли подумать, что она просто слишком эмоционально отреагировала на грустную песню. Но те, кто знал историю их отношений, понимали: между ними явно произошло что-то серьёзное.

Именно поэтому Цинь Ло спел на сцене такую песню. Именно поэтому Цзи Янь плакала так горько.

Вдруг она вырвалась из материнских объятий и бросилась к сцене.

Чжан Жу побледнела от ужаса и быстро схватила её:

— Цзи Янь, ты куда?!

— Отпусти меня, мама! Не держи, пожалуйста… отпусти… — Цзи Янь отчаянно вырывалась, не сводя заплаканных глаз с парня на сцене. — Мне нужно найти Цинь Ло. Мне нужно найти Цинь Ло!

— Нет! — сквозь зубы ответила Чжан Жу. Она огляделась, заметила множество взглядов и почувствовала стыд. — Успокойся! Ты же приличная девушка — нельзя так рыдать из-за парня!

В голове Чжан Жу дочь всегда была послушной.

Обычно достаточно было строгого взгляда или нескольких жёстких слов — и Цзи Янь сразу становилась покладистой. Если мать сердилась или начинала плакать, дочь быстро шла на попятную.

Она думала, что и сейчас будет так же, но явно не понимала, что творится в душе дочери.

— Отпусти! Отпусти меня! — Цзи Янь вырывалась, как котёнок, которого схватили за хвост, уже не думая о материнском авторитете.

Она сама до конца не понимала своих чувств. Знала только одно: песня Цинь Ло вонзилась в сердце, словно острый нож, и каждая нота резала всё глубже.

В итоге боль не ушла — она просто онемела, оставив в груди пустоту, будто чего-то жизненно важного больше нет.

Когда она наконец осознала, что значили слова Цинь Ло и сама песня, эмоции рухнули в бездну.

Больше трёх месяцев она наслаждалась его девяносто девятью признаниями — каждое было как лёгкий дымок, плывущий в памяти. А теперь, когда поняла, что всё это скоро исчезнет, сердце закололо, будто иголками.

Она не могла с этим смириться. Хотела найти Цинь Ло, заполнить пустоту в груди.

В этот момент мать и всё вокруг перестали существовать. Она просто хотела добежать до сцены и взять Цинь Ло за руку.

Хотя бы один его взгляд — и этого было бы достаточно.

Но в залитых слезами глазах Цзи Янь Цинь Ло так ни разу и не посмотрел в её сторону.

Он просто ещё раз улыбнулся, благодарно поклонился залу и, повернувшись, решительно и свободно ушёл.

— Не… не уходи… не уходи!

Как только Цинь Ло скрылся из виду, Цзи Янь уже не могла сдержать страх и тревогу, которые переполняли её. Она тянула руки вперёд и кричала, пытаясь вырваться из материнских рук.

Раздался треск ткани — она порвала платье в борьбе.

Когда-то красивое белое платье, подол которого раньше доставал до икр, теперь превратилось в лохмотья, едва прикрывавшие колени.

Платье было изорвано, но на заплаканном, полном горя лице Цзи Янь это почему-то придавало ей ещё больше трагической красоты.

— Цзи Янь!

Чжан Жу громко позвала дочь, но та не услышала. Ей было всё равно на порванное платье — она просто побежала за кулисы.

— Цинь Ло… Цинь Ло, где ты… Где ты?

Она звала его имя словно в бреду, от былой холодности не осталось и следа. В панике она искала его, но нигде не могла найти.

Её отчаянный вид напугал всех за кулисами. Студенты переглядывались, глядя на Цзи Янь со сложными, сочувствующими взглядами.

Один из них наконец не выдержал и сказал:

— Цинь Ло вышел через заднюю дверь.

— Ушёл? Он ушёл… Куда он пошёл?

— Не знаю.

— Он не может уйти… не может… Не уходи…

Слёзы снова хлынули, глаза покраснели и опухли.

Она развернулась и побежала к выходу под потрясёнными взглядами остальных. Но в туфлях на высоком каблуке споткнулась и упала, подвернув лодыжку.

Окружающие испуганно отшатнулись, а потом быстро подскочили, явно встревоженные, и попытались помочь растерянной девушке.

Цзи Янь глухо застонала, но стиснула зубы, проглотив боль, которая едва не вырвалась из горла.

Её хрупкое тело вдруг нашло силы — она с трудом поднялась с земли. Даже скинула туфли на каблуках и оставила их.

Чжан Жу побледнела и бросилась к дочери, но Цзи Янь оттолкнула её и отшатнулась в шоке.

— Цзи Янь… ты…

Чжан Жу не находила слов.

За двадцать лет это был первый раз, когда дочь её оттолкнула.

Но Цзи Янь даже не оглянулась. Босиком, с лицом, залитым слезами, полным горя и боли, она шла к выходу.

Под изумлёнными взглядами многих Цзи Янь покинула зал.

Люди растерянно переглядывались, потрясённые внезапной сценой.

Организатор быстро позвал ведущего, чтобы вернуть контроль и отвлечь внимание, но инцидент уже перетянул всё внимание на себя.

Некоторые студенты объяснили родителям, что произошло, и новость быстро разлетелась.

Люди начали понимать, что песня «Между радугой» была посвящена именно той девушке, которая только что выбежала.

Она и была той «радугой» из текста. Полной истории никто не знал, но песня ясно передавала боль отказа.

Музыка и мелодия заставляли инстинктивно чувствовать, что Цинь Ло в этих отношениях пострадал.

Как тот, кого обидели, он с болью решил отпустить. Но никто не ожидал, что девушка будет так сильно разбита.

Люди гадали: это конец их отношений или они ещё будут связаны друг с другом?

Когда Цзи Янь выбежала из зала, Чжан Жу крикнула ей вслед и быстро последовала за ней.

Хао Мэн и Ши Юйлу посмотрели на дверь зала, потом друг на друга.

Они хотели что-то сказать, но слова застряли в горле.

За два года в одной комнате они ни разу не видели, чтобы Цзи Янь потеряла самообладание. Это было совсем не похоже на ту Цзи Янь, которую все знали как первую красавицу кампуса.

Неужели любовь действительно настолько сильна?

Раз она заставила Цинь Ло сыграть такую тоскливую песню, а Цзи Янь довела до такого отчаяния — значит, да.

Две девушки, которые ещё никогда не любили, почувствовали в душе настоящий вихрь растерянности.

В этот момент они увидели, как поднялась Цзя Тин и тоже побежала к выходу. Сразу поняли, куда она направляется.

Не раздумывая, Ши Юйлу и Хао Мэн тоже встали.

— Подождите минуту, — остановил их отец Хао Мэн.

— Папа, Цзи Янь — моя хорошая подруга… — начала объяснять Хао Мэн.

— Я знаю, что она твоя хорошая подруга. Думаешь, я стал бы тебя останавливать? — ответил отец с улыбкой. Он посмотрел на жену, та с улыбкой протянула две зонта. — На улице сильный дождь. Не промокните. Идите скорее и скоро возвращайтесь.

— Хорошо! — серьёзно кивнули девушки, взяли зонты и быстро ушли.

Многие провожали их взглядами до самого выхода, а потом медленно отвернулись. Хотя драма и была интересна, взрослые не собирались бежать за ней, как дети. Для них главное на таком мероприятии — общение.

Кто-то жалел выступление Цинь Ло, кто-то грустил из-за реакции Цзи Янь, а кто-то просто видел в этом шумное представление.

Радости и горести людей часто не пересекаются.

— Цинь Ло… Цинь Ло…

Тихий голос пробивался сквозь сильный дождь, порывистый ветер и даже стёкла машины.

Цзян Чжитао, сидевшая за рулём, посмотрела в окно и увидела девушку, которая отчаянно шла под дождём.

Она была полностью открыта ливню, насквозь промокшая. Порванная юбка и шатающаяся походка делали её вид совсем жалким.

Даже Цзян Чжитао, которая раньше испытывала к ней неприязнь, невольно почувствовала укол жалости и покосилась на Цинь Ло, сидевшего рядом.

Когда Цинь Ло ушёл со сцены, он написал Цзян Чжитао сообщение.

Они сразу направились на парковку, сели в машину, и Цинь Ло без единого слова рухнул на пассажирское сиденье.

Спина к Цзян Чжитао, тело его иногда вздрагивало, и он будто что-то бормотал.

Цзян Чжитао наклонилась ближе и прислушалась. Оказалось, он повторяет:

— Взорвалось… взорвалось…

Взорвалось? Что взорвалось?

Любопытно, но лезть с вопросами она не стала.

Вместо этого она ещё раз посмотрела на Цзи Янь вдалеке и спросила:

— Ты не пойдёшь к ней?

Цинь Ло не ответил.

После короткой паузы он дрожащим голосом произнёс:

— Сестрёнка, я хочу домой.

Эти короткие слова ударили Цзян Чжитао, как тяжёлый камень, сжав сердце болью.

Прошло уже пять лет с тех пор, как она уехала из того маленького уезда. За всё это время Цинь Ло ни разу не назвал её «сестрёнкой». Она знала, что он, наверное, винил её за отъезд. Но также знала, что Цинь Ло поступил в шанхайский вуз именно чтобы найти сестру.

Хотя они редко виделись, а когда виделись — между ними явно чувствовалась дистанция, Цзян Чжитао всегда мечтала снова услышать от него это «сестрёнка».

И Цинь Ло чувствовал то же самое.

В самый тяжёлый момент он инстинктивно потянулся за теплом и утешением старшей сестры.

Смотря, как он снова закрывает глаза, Цзян Чжитао почувствовала ком в горле.

Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать при брате. Не оглядываясь на Цзи Янь за окном, тихо сказала:

— Твоя хорошая сестрёнка отвезёт тебя домой.

С этими словами она нажала кнопку запуска.

Мотор зарычал, и красный Ferrari медленно тронулся. Даже сквозь бурю рёв двигателя был отчётливо слышен.

Этот звук стал для потерянной Цзи Янь настоящим маяком. Она сразу узнала машину Цзян Чжитао — однажды видела её у школьных ворот, когда Цинь Ло выходил.

— Цинь Ло… Цинь Ло! — громко кричала она, надеясь, что он услышит, выйдет и обнимет её.

Но голос тонул в ветре и разбивался о дождь.

Цзи Янь, спотыкаясь, бежала вперёд, протягивая руки, будто пытаясь что-то ухватить, но в итоге могла лишь смотреть, как машина уезжает всё дальше и наконец исчезает из виду.

Боль в подвернутой лодыжке заставила её покачнуться, и она тяжело упала на землю, не отрывая взгляда от того направления, куда уехала машина. Слёзы смешались с дождём, застилая глаза, и всё вокруг стало похоже на ускользающий сон.

— Не уходи… пожалуйста, не уходи… — бормотала она словно в забытьи, но никто не ответил на её мольбу.

Чжан Жу догнала её, подняла на ноги, по её лицу тоже текли слёзы.

— Цзи Янь, пожалуйста, не надо так. Поехали домой со мной. Давай домой.

Но Цзи Янь будто совсем потерялась, не слыша материнских криков. Она просто пустым взглядом смотрела туда, куда уехала машина, и шептала слова, которые никто больше не мог разобрать.

Чжан Жу по-настоящему испугалась состояния дочери.

В этот момент вся её злость и обида на Цинь Ло исчезли. Если бы это помогло дочери вернуться в нормальное состояние, она бы сама благословила их отношения.

В панике она заговорила:

— Это всё моя вина, моя вина. Я никогда не должна была мешать вам быть вместе. Пожалуйста, солнышко, не надо так. Ты думаешь, мама не переживает?

— В будущем я больше не буду вмешиваться в твои отношения. Будешь дружить или влюбляться — как захочешь. Обещаю, я больше не стану возражать, ладно?

— И… и ту фигурку… я не должна была заставлять тебя её выбросить. Это всё моя вина. Пожалуйста, посмотри на меня…

Для Чжан Жу дочь была всем на свете.

Видеть её в таком состоянии было для неё такой же глубокой болью, как та психологическая травма, что она когда-то пережила.

Чем больше она говорила, тем сильнее становилась её грусть. Она крепко обнимала Цзи Янь и плакала, сердце было переполнено раскаянием и тоской.

Услышав слова матери, Цзи Янь вдруг пришла в себя и тихо пробормотала:

— Точно… фигурка…

Чжан Жу не расслышала и переспросила:

— Цзи Янь, что ты сейчас сказала?

Но Цзи Янь не ответила. Она просто с трудом поднялась, волоча усталое тело, и направилась к женскому общежитию.

Чжан Жу не посмела больше её расстраивать и молча поддерживала дочь всю дорогу до входа в общежитие.

Вдруг Цзи Янь вырвалась из материнских рук. Она ускорила шаг и поспешила к мусорному баку, еле держась на ногах.

Заглянув внутрь, она увидела, что пакет с мусором промок от дождя, а среди обломков лежало что-то знакомое.

Это был термос.

В этой школе только у одного человека был такой термос.

Три месяца назад у Цзи Янь были сильные боли во время месячных, и каким-то образом Цинь Ло об этом узнал.

Он сварили суп, перелил в термос и принёс к общежитию, громко признаваясь ей в любви.

Тогда Цзи Янь, как всегда, холодно отказала, но в глубине души была тронута.

С тех пор каждый раз, когда у неё были боли, Цинь Ло появлялся с термосом. Хотя Цзи Янь никогда не принимала его, она прекрасно запомнила, как он выглядит.

Это был точно такой же термос, как тот, что сейчас лежал в мусоре.

Бум!

В небе прогремел гром, и осознание ударило Цзи Янь в сердце, словно молния.

Вдруг она поняла, почему в последнее время поведение Цинь Ло казалось таким странным, почему его обычно тёплая улыбка выглядела такой непривычной.

Оказывается… я потеряла его…

Цзи Янь тяжело дышала, а в голове снова и снова прокручивался разговор с Цинь Ло в зале.

Она тогда спросила: «Разве ты не варил мне суп раньше? Где суп?» А Цинь Ло ответил: «Я его потерял».

Потом в памяти всплыла сцена у ворот дома.

Цинь Ло нежно убрал ей чёлку, показал на маленькую фигурку в её руке и улыбнулся: «Смотри, не потеряй».

Смотри… не потеряй… Да… я потеряла его…

В этот момент силы окончательно оставили её.

Цзи Янь рухнула на землю, опрокинув мусорный бак.

Бак упал, рассыпав мусор и термос рядом с Цзи Янь, отчего она выглядела ещё более растрёпанной.

Чжан Жу бросилась помогать, но замерла, увидев выражение лица дочери.

Цзи Янь смеялась — но это была жалкая, беспомощная улыбка, будто боль была настолько сильной, что она уже не могла её контролировать.

Она смеялась и плакала одновременно, повторяя:

— Мама, я потеряла Цинь Ло.

Затем она уткнулась лицом в объятия матери и зарыдала в голос.

В небе гремел гром, выл ветер, а дождь хлестал по её хрупкому, дрожащему телу.

Неподалёку Цзя Тин, Хао Мэн и Ши Юйлу молча наблюдали за этой картиной.

Они видели свою расстроенную соседку по комнате, разбитую маленькую фигурку и знакомый термос.

Никто из них не шагнул вперёд и не сказал ни слова.

Они просто переглянулись и молча опустили головы.