Глава 1.0

— Эй, сопляки, жрать пора, улю-лю-лю-лю!

На Цюй Гуйин был фартук, в левой руке она держала миску, а в правой — ложку. Женщина кричала и одновременно стучала ложкой по краю кастрюли с кашей.

Ли Вэйхань сидел рядом и набивал трубку табаком. Он пнул жену ногой по жирной заднице и сердито выругался:
— Совсем сдурела? Поросят зовёшь?

Цюй Гуйин покосилась на мужа, тяжело поставила перед ним стопку мисок и прошипела:
— Пф, свиньи не такие шумные и не такие прожорливые!

На её зов из-за двери вбежала орава детей: семь мальчиков и четыре девочки. Самому старшему было шестнадцать, а младшему — всего три года.

У Ли Вэйханя и его жены было четверо сыновей и одна дочь. Когда дети выросли, они разъехались. Только старший сын жил поблизости и оставлял у них своих трёхлетних близнецов.

Но как только наступали летние каникулы, все, не то ради удобства, не то решив, что халява от родителей — это не убыток, привозили своих детей к ним.

Если уж взял детей старшего сына, то неудобно отказывать остальным. В итоге дом превратился в настоящий детский сад.

Супруги ещё не успели насладиться счастьем, которое им принесло такое количество внуков, а рис в доме уже почти закончился.

Как говорится, подросток может разорить и отца. Все дети, включая девочек, были в поре роста, ели как не в себя, а животы у них были словно бездонные бочки. Цюй Гуйин готовила еду в кастрюлях, но и этого не хватало, на печи всегда стояла ещё одна кастрюля.

Хоть у супругов уже было много внуков, сами они были ещё не старыми. По деревенским обычаям, если ты не прикован к постели и можешь работать в поле, то, сколько бы тебе ни было лет, ты не имеешь права требовать, чтобы дети тебя кормили.

— Не толкайтесь, не толкайтесь, будто с голодного края! В очередь!

Дети подходили с мисками, а Цюй Гуйин накладывала им кашу.

Последним подошёл десятилетний мальчик. На нём был джинсовый комбинезон, модные сандалии, кожа у него была нежной и белой, а взгляд — застенчивым.

Он сильно отличался от своих перепачканных братьев и сестёр, у которых вечно текло из носа.

— Сяо Юаньхоу, иди сюда, кушай тут.

— Спасибо, бабушка.

Цюй Гуйин с улыбкой погладила мальчика по голове. Из всех внуков он был единственным внуком по дочери, но теперь уже нет.

Мальчика звали Ли Чжуйюань. Его мать, младшая дочь Цюй Гуйин, была первой в деревне Сыюань, кто поступил в университет.

Она уехала учиться в Пекин, а после выпуска осталась там работать. Замуж она вышла по любви. Перед свадьбой она привезла жениха домой — нежный и утончённый городской житель.

Его лица Цюй Гуйин уже не помнила, потому что они с мужем так стеснялись при зяте, что не решались его разглядывать.

Потом дочь забеременела и родила сына. Из-за большого расстояния и занятости на работе она так и не смогла приехать домой, но с тех пор, как закончила университет и начала работать, каждый месяц присылала родителям деньги.

Деньги, которые она присылала до свадьбы, Ли Вэйхань с женой откладывали. Они стиснули зубы, но не потратили ни копейки на свадьбы четырёх сыновей. А когда дочь привезла домой зятя, Ли Вэйхань не только отказался от выкупа, но и вернул все деньги, которые дочь им присылала, с процентами.

Они хотели поступить ещё благороднее и добавить денег от себя, но после свадеб четырёх сыновей, как ни затягивали пояса, выжать из себя больше ничего не могли.

Из-за этого супруги чувствовали себя виноватыми. Вернуть дочери её же деньги — всё равно что ничего не дать ей на свадьбу. Позор.

Что до денег, которые дочь присылала после свадьбы, то их супруги тоже откладывали. Сыновья, подстрекаемые жёнами, пытались выманить у них эти деньги под разными предлогами, но Ли Вэйхань гонял их с позором.

Две недели назад дочь прислала сына с военным, письмом и деньгами. В письме говорилось, что она развелась, на работе грядут перемены, и ей придётся на время оставить сына у родителей.

В письме дочь также сообщила, что после развода сменила сыну фамилию на свою. Так внук по дочери стал родным внуком.

Приехав в деревню, Ли Чжуйюань не только не растерялся, но и быстро освоился. Он целыми днями пропадал с братьями, играя то на одном конце деревни, то на другом.

На этот раз на завтрак была каша из батата. Сладкая, но не сытная, быстро переваривается. Даже если набить ей живот до отвала, стоит немного побегать — и снова хочется есть.

К тому же, если долго есть кашу и лапшу из батата, можно испортить желудок. Когда не голоден, при виде этой еды в желудке начинает подниматься кислота.

Ли Чжуйюаню каша не надоела. Ему нравилось ощущение “большой столовой”. К тому же, ему очень полюбились соленья и маринады, которые готовила Цюй Гуйин.

— Бабушка, а почему мы сегодня не идём на поминки к дедушке Дахуцзы? — спросил сын второго дяди по прозвищу Хуцзы, ему было девять лет.

Цюй Гуйин шлёпнула Хуцзы по голове концом палочки и отругала:
— Совсем дурак? Такие поминки устраивают, только когда человек умирает. Ты что, хочешь, чтобы у них каждый день кто-то умирал?

Хуцзы почесал ушибленное место и ответил:
— А почему бы и нет? Было бы здорово, если бы каждый день.

— Дурак, что за чушь ты несёшь? Даже если бы они и хотели, где им столько покойников набрать, чтобы каждый день хоронить?

— Хлоп! — Ли Вэйхань стукнул палочками по столу и отругал жену:
— Ты взрослая баба, а несёшь всякую чушь при детях!

Цюй Гуйин поняла, что сболтнула лишнего, но не стала пререкаться с мужем. Вместо этого она зачерпнула ложкой солёный соус и положила его в кашу Ли Чжуйюаню. В соусе были кусочки арахиса и мяса, в этот раз ей попался именно такой.

Ли Чжуйюань помешал кашу палочками, соус растворился, и на поверхности показались белые кусочки мяса.

Дети были зоркими и не терпели несправедливости. Хуцзы тут же заявил:
— Бабушка, я тоже хочу мяса, как у Юаньцзы!

— Бабушка, и я хочу!

— И я!

Другие дети тоже начали шуметь.

— Пошли отсюда! — Цюй Гуйин сердито прогнала их.
— С младшими всё понятно, но вы, Паньхоу, Лэйхоу, Инхоу, вы же старшие, что за шум? Ведите себя прилично! Всё, что вы сегодня едите, куплено на деньги матери Сяо Юаньхоу. Ваши родители ни рисинки сюда не принесли, а вы ещё смеете у него еду отбирать!

Паньцзы, Лэйцзы и Инцзы стыдливо опустили головы, а младшие переглянулись, усмехнулись и забыли об этом.

Бабушка не раз намекала, дети передавали это родителям, но те велели им прикинуться дурачками.

Тут заговорил восьмилетний Шитоу, сын третьего дяди:
— А Маленькая иволга ещё там?

Цюй Гуйин спросила:
— А кто это?

Хуцзы ответил:
— Бабушка, Маленькая иволга — это та, что вчера пела и танцевала у Дахуцзы. Она так красиво пела и танцевала!

— Да? — Цюй Гуйин вчера помогала на кухне мыть посуду, была так занята, что ног под собой не чуяла. Ей было не до того, чтобы смотреть выступления похоронной бригады.

Её муж, Ли Вэйхань, тоже не пошёл. Он отговорился тем, что уплыл на лодке, хотя на самом деле был дома. Не пошёл он потому, что ему было неловко. Паньцзы и Лэйцзы уже увели Юаньцзы, Хуцзы и Шитоу на поминки, и ему, взрослому, было бы совсем некрасиво идти туда.

Пятеро детей не только сами наелись, но и принесли еды с собой, особенно те блюда, которые делили поровну на всех. Ли Чжуйюань, подражая братьям, оторвал кусок красной клеёнки, которой был застелен стол, и завернул в него еду.

Вернувшись домой, они разделили еду между теми, кто не смог пойти на поминки. Глядя, как те едят, они чувствовали себя вернувшимися с победой полководцами.

Лэйцзы сказал:
— Она так красиво поёт, и сама красавица. Она велела нам звать её Маленькая иволга.

Паньцзы кивнул:
— Она такая хорошая, красивая, и одежда у неё красивая. Я хочу на такой жениться.

Цюй Гуйин спросила Ли Чжуйюаня:
— Сяо Юаньхоу, это правда?

— Ага, — Ли Чжуйюань отложил палочки и кивнул.
— Красивая.

Деревенские похоронные бригады должны уметь всё: и в горнице обряд провести, и на кухне помочь.

Во время церемонии они облачаются в даосские рясы и читают сутры, словно небожители, а после обеда устраивают представление: поют, танцуют, показывают фокусы и акробатические номера.

Если семья богатая и любит пускать пыль в глаза, то нанимают специальную похоронную бригаду для вечернего представления. Но перед началом такого представления взрослых просят отправить детей спать.

Сяо Хуанин, она же Маленькая иволга, была уже немолода, за тридцать, в разводе.

Пела и танцевала она так себе, но умела себя подать. Одевалась она смело и модно: обтягивающее чёрное ципао с высоким разрезом, открывающим белые ноги, а ещё она умела заводить толпу…

Если описать её словами деревенских женщин, которые одновременно выражают и злобу, и восхищение, то она была — распутница.

В деревне мало у кого был телевизор. Часто люди приносили с собой табуретки, чтобы посмотреть, но всё равно не могли протиснуться. Поэтому в деревне, куда ещё не дошла мода, “распутство” Маленькой иволги было настоящим ударом по местным девушкам и жёнам.

Она не только вскружила головы мужчинам, но и вскружила головы подросткам.

В этот момент в дверях появилась соседка Чжао Симэй. Они с Цюй Гуйин были давними подругами. Когда у них было мало детей, они любили сидеть на пороге и сплетничать.

— Ты уже поела? — спросила Цюй Гуйин.
— Давай, составим тебе компанию.

Чжао Симэй замахала руками:
— Ой, да у кого угодно, только не у тебя. Смотри, у тебя одна вода осталась.

— Эта каша полезна для желудка, я её люблю. Давай, я тебе налью. Даже если выскрести всю кастрюлю, на тебя-то точно хватит.

— Ладно, ладно, я уже поела. Ты знаешь, что глава похоронной бригады только что ходил к Дахуцзы ругаться? Говорят, они там всё разгромили и чуть не подрались.

Цюй Гуйин тут же вскочила, на ходу запихивая в рот кашу, и направилась к двери:
— Что случилось? Дахуцзы не заплатил?

— Да не в деньгах дело. У них кто-то пропал.

— Что? Кто-то пропал? — Цюй Гуйин облизала палочки.
— Кто?

— Какая-то баба, вся такая развратная. Вчера так виляла задом, что, казалось, у неё всё наружу вывалится.

— Это Маленькая иволга? — спросил Паньцзы.

Остальные дети тоже навострили уши.

— Кажется, она. Эта потаскуха, — злорадно ответила Чжао Симэй.

— Так как она пропала-то? Нашли её? — спросила Цюй Гуйин.

— Говорят, вчера вечером видели, как эта потаскуха ушла с младшим сыном Дахуцзы в рощу у реки. А потом она не вернулась в бригаду, вот они и пришли за ней.

— А что с сыном Дахуцзы?

— А он дома. Говорит, что ничего не знает, ничего не было. Но многие в деревне видели, как он уходил в рощу с этой шлюхой.

— А где же она?

— Кто ж её знает. Пропала. Глава бригады приходил за ней, но Дахуцзы упёрся, мол, знать не знаю, не видел. Говорит, что эта потаскуха сама сбежала.

— И что теперь?

— Дахуцзы отдал главе бригады кучу денег, немало.

Цюй Гуйин хлопнула Чжао Симэй по руке и многозначительно подняла брови:
— Тут что-то нечисто!

Чжао Симэй хлопнула Цюй Гуйин в ответ и кивнула:
— Вот именно!

Дахуцзы раньше работал заместителем начальника зернохранилища в городе, а это тёплое местечко. Даже выйдя на пенсию, он жил припеваючи. Только младший сын у него бездельник, а остальные сыновья работают в городе. В деревне даже староста не имел такого веса, как он.

Так что, если Дахуцзы раскошелился, значит, дело нечисто!
— И что, глава бригады ушёл, получив деньги?

— Ушёл.

— А как же она? Искать не будут?

— Какой там искать! Бригада уже погрузилась в грузовик и поехала на следующее выступление.

— Ой-ой-ой, — покачала головой Цюй Гуйин.
— Только бы беды не вышло.

— Кто ж его знает.

— Да уж, не угадаешь.

— Вот именно.

Услышав это, Хуцзы и Шитоу вдруг заревели:

— У-у-у! Маленькая иволга, Маленькая иволга!

— Моя Маленькая иволга, Маленькая иволга пропала, у-у-у!

Чжао Симэй чуть не лопнула от смеха, она ткнула пальцем в сторону мальчиков и сказала:
— Видала? Твои внуки — те ещё Ромео.

Цюй Гуйин покосилась на неё и сказала:
— А у тебя внучка есть? Может, поженим?

— Ха, — хмыкнула Чжао Симэй и, указав пальцем на Ли Чжуйюаня, добавила:
— Если уж и родниться, то только с твоим Сяо Юаньхоу. Чтобы моя Сяо Цзюаньхоу тоже могла поехать с ним в Пекин и жить там припеваючи.

— Иди-иди, размечталась.

Ли Вэйхань уже поел. Ему были неинтересны бабьи сплетни, да и вмешиваться было не с руки. Он молча взял свою трубку и открыл коробок спичек, но тот оказался пуст.

Ли Чжуйюань отложил палочки, сбегал к печке и принёс Ли Вэйханю коробок спичек.

Ли Вэйхань не взял коробок, а подвинул трубку к Ли Чжуйюаню.

Ли Чжуйюань с улыбкой вытащил спичку, чиркнул раз, два, три — никак не получалось зажечь. Наконец, спичка загорелась, Ли Чжуйюань осторожно прикрыл её рукой и поднёс к трубке.

Ли Вэйхань несколько раз затянулся, раскурил трубку и с довольной улыбкой на лице.

Когда-то его дочь тоже любила прикуривать ему трубку и говорила, что, когда вырастет, будет покупать ему сигареты.

— Фух, — Ли Чжуйюань задул спичку, бросил её на пол и несколько раз наступил на неё ногой.

Паньцзы спросил:
— Дедушка, поплывём днём лотосы собирать?

Ли Вэйхань оглядел скудный стол, кивнул и сказал:
— Лэйцзы тоже поплывёт, возьмём сеть, может, наловим рыбы на уху.

Хуцзы и Шитоу, услышав это, тут же забыли про Маленькую иволгу и закричали:
— Дедушка, и я хочу, и я хочу!

Остальные дети тоже закричали, боясь пропустить что-то интересное.

Ли Вэйхань строго оглядел всех и сказал:
— Знайте, в реке водятся водяные — водяные существа, которые утаскивают людей на дно, топят и делают своими подменышами, чтобы самим переродиться.

Дети тут же испугались и замолчали.

Шитоу с обидой спросил:
— А почему братьям можно?

Паньцзы и Лэйцзы были уже взрослыми, всё понимали и помогали дедушке пугать младших:

— Я сильный, водяной меня не утащит.

— А я хорошо плаваю, водяной меня не догонит.

Ли Чжуйюань не испугался, ему тоже хотелось поехать, но он стеснялся попроситься. Он опустил голову, теребил в руках подол рубашки и искоса поглядывал на дедушку.

Ли Вэйхань сказал:
— Сяо Юаньхоу тоже поедет.

Хуцзы тут же возмутился:
— Это нечестно! Юаньцзы всего на год старше меня!

Шитоу поддержал его:
— Да! Юаньцзы даже слабее меня, как он будет драться с водяным?

Ли Вэйхань выпустил колечко дыма и привёл довод, который показался детям убедительным:
— Сяо Юаньхоу приехал из другого места, наши водяные его не знают.

…

Дома в деревне в основном строились у воды. Главный вход выходил на дорогу, а задний — на реку.

Чтобы помыть овощи или постирать, нужно было выйти через заднюю дверь и спуститься по каменным ступенькам к реке.

Хозяйственные люди обычно ставили сеть у своего участка реки и держали в загородке уток и гусей.

Лодка семьи Ли была привязана к хурме у задней двери. Ли Вэйхань отвязал верёвку, первым залез в лодку и упёрся шестом в дно, чтобы удержать её на месте.

Паньцзы с удочкой и Лэйцзы с сетью запрыгнули в лодку.

Ли Чжуйюань с маленькой бамбуковой корзинкой за спиной забрался в лодку с помощью Ли Вэйханя.

— Усаживайтесь поудобнее, отплываем!

Шест то удлинялся, то укорачивался, и лодка поплыла.

Паньцзы и Лэйцзы давно привыкли к лодке, они развалились на бортах и наслаждались поездкой. Ли Чжуйюань сидел прямо, глядя на плывущие по воде водоросли и стрекоз.

— Держи, Юаньцзы, — Паньцзы протянул ему горсть жареных бобов.

Он был сыном старшего брата, жил рядом и часто бегал домой за гостинцами. Мать велела ему прятать их и съедать самому, ни с кем не делясь.

А вот мать Ли Чжуйюаня, когда отправляла его с военным, передала с собой целый пакет сладостей: печенье, мясную вату, фруктовые консервы. А позавчера прислала ещё один большой пакет. Цюй Гуйин запирала сладости в шкафу и каждый день понемногу раздавала детям.

— Спасибо, Паньцзы, — Ли Чжуйюань взял бобы и положил один в рот.

Эти бобы в деревне называли “кулачными”, на самом деле это были конские бобы. Их обжаривали в шелухе с приправами и солью, получалось очень вкусно.

Но Ли Чжуйюань не любил их, они были слишком твёрдыми, их трудно было раскусить, можно было сломать зуб.

Поэтому, пока братья хрустели бобами, Ли Чжуйюань просто держал один во рту, как леденец.

— Если тысячу раз пропоют, песня разлетится по дорогам. Если тысячу раз пропоют, звёзды засияют ярче, — запел Паньцзы.

— Ты неправильно поёшь, — усмехнулся Лэйцзы.
— Не так надо петь.

Паньцзы презрительно фыркнул:
— А ты, небось, и вовсе петь не умеешь!

Лэйцзы помялся, почесал в затылке и сказал:
— Я только мотив помню.

Ли Вэйхань спросил:
— Что это вы поёте? Непонятно.

Паньцзы ответил:
— Дедушка, это вчера Маленькая иволга пела, называется юэцюй.

— Юэцюй? — удивился Ли Вэйхань.
— Это юэцюй?

Лэйцзы:
— Нет, дедушка, это кантонская песня, из Гуандуна и Гонконга.

— А, понятно. Спойте-ка дедушке.

Лэйцзы:
— Паньцзы не умеет петь, он даже слов не помнит. И рядом не стоял с Маленькой иволгой.

На самом деле Маленькая иволга тоже пела не очень правильно, но для нынешней глубинки правильность не имела значения. Всё равно никто не понимал слов, главное — уверенный тон.

Паньцзы ткнул пальцем в Ли Чжуйюаня и сказал:
— Вчера, когда Маленькая иволга пела, я видел, как Юаньцзы ей подпевал. Он умеет петь.

Ли Вэйхань:
— Сяо Юаньхоу, спой-ка дедушке.

Ли Чжуйюань смущённо ответил:
— Я только чуть-чуть знаю.

— Пой, пой, — подбодрил его Лэйцзы.
— Юаньцзы не только юэцюй умеет петь, но и английские песни.

Ли Чжуйюань запел:
— Даже если тысячу песен споют, и они разлетятся по дорогам моим. Даже если тысяча звёзд засияют ярче сегодняшней луны.

Дальше я не знаю. Мама любит эту песню, часто её дома включает.

Лэйцзы с вызовом посмотрел на Паньцзы:
— Слышал? Ты слова путаешь.

Паньцзы закатил глаза.

Пока братья болтали, лодка доплыла до широкого места на реке.

Паньцзы пошёл помогать дедушке с шестом, Ли Вэйхань начал выбирать место и распутывать сеть, а Лэйцзы закинул удочку.

Ли Чжуйюань остался без дела, он сидел со своей корзинкой на спине и смотрел то на дедушку и братьев, то на водоросли и прыгающих по ним лягушек.

Вдруг Ли Чжуйюань подался вперёд.

Ли Вэйхань, не спускавший глаз с “внука”, тут же предупредил его:
— Сяо Юаньхоу, сядь подальше, не упади в воду!

Ли Чжуйюань, указав на реку, спросил:
— Дедушка, братцы, там чёрные водоросли.

— Где? — Лэйцзы посмотрел туда, куда указывал Ли Чжуйюань.
— И правда, чёрные.

— Где, где? — Паньцзы не видел, что происходит впереди, он стоял на корме и грёб шестом.

Поэтому он направил лодку в ту сторону.

Ли Вэйхань сначала не придал этому значения, он был занят сетью. Но когда услышал, что Ли Чжуйюань и Лэйцзы всё ещё обсуждают водоросли, поднял голову и посмотрел в ту сторону. И тут же замер.

Чёрная масса, тонкая, но густая, расплывшаяся, но не разделившаяся. Это были не водоросли, а волосы!

Паньцзы всё ещё направлял лодку к тому месту, расстояние сокращалось, и уже можно было разглядеть то, что находилось под водой. Чёрные узоры, белые пуговицы, изогнутые линии…

Ли Чжуйюань сидел, поэтому первым, кто увидел то, что было под водой, оказался стоявший рядом с ним Лэйцзы. Он тут же закричал:
— Дедушка, там человек! Кто-то упал в воду! Паньцзы, греби туда, надо спасать!

История про водяного уже не пугала старших детей. Простодушные и добрые, они решили, что кто-то упал в воду, и первым делом подумали о спасении.

— Чушь несёшь! — вдруг взревел Ли Вэйхань.

Дедушка, который был строг с детьми, но всё же добр, вдруг вышел из себя. На его морщинистой коже вздулись жилы. Он бросил сеть, пошёл к корме и закричал Паньцзы:
— Разворачивайся! Дай мне шест! Не подплывай!

Они уже давно были здесь, но не слышали, чтобы кто-то падал в воду. К тому же, сейчас там было тихо и спокойно, кого там спасать? Этот человек давно мёртв!
Но даже если бы они и впрямь наткнулись на утопленника, максимум, что им грозило, — это невезение. Зачем же так паниковать?
Но Ли Вэйхань знал, что сейчас нужно как можно быстрее уплыть оттуда.

В тех краях, где реки и каналы были повсюду, утопленники не были редкостью. Почти в каждой деревне был человек, который занимался вылавливанием трупов из воды.

Обычно это не было основной работой, но выбор был невелик. Во-первых, это невезучее занятие, а во-вторых, с ним было связано много суеверий. Только те, кто перенял это ремесло от предков, решались на такое.

В деревне Сыюань тоже был такой человек — Ли Саньцзян. По старшинству Ли Вэйхань должен был звать его дядей.

У Ли Саньцзяна не было ни жены, ни детей. Поле, выделенное ему деревней, он сдавал в аренду, получая за это немного еды.

Но он не был лентяем, который не знал, что будет есть завтра. Он делал бумажные фигурки для похорон и вылавливал трупы. И то, и другое приносило неплохой доход, куда больше, чем работа в поле. Поэтому, хоть он и жил один, каждый день пил вино и ел мясо, жил припеваючи.

Ли Вэйхань, чтобы женить четырёх сыновей, арендовал поле у Ли Саньцзяна. Это была настоящая удача. Поэтому, когда нужно было выловить труп, Ли Вэйхань помогал своему сородичу.

Хоть Ли Саньцзян и не разрешал ему садиться в лодку и трогать трупы, а только велел на берегу накрывать стол для подношений и готовить кровь петуха и собаки, но за столько раз Ли Вэйхань узнал от него много премудростей этого ремесла.

На их жаргоне утопленников называли “упавшими замертво”.

Обычно утопленник, пролежав в воде несколько дней и начав разлагаться, всплывал. Из-за строения таза мужчины всплывали лицом вниз, а женщины — лицом вверх.

Большинство “упавших замертво” Ли Саньцзян вылавливал, проводил нехитрый ритуал и относил на берег, где передавал родственникам. Но однажды за выпивкой Ли Саньцзян очень серьёзно сказал, что есть два вида “упавших замертво”, которых он боится вылавливать.

Первый — это когда вокруг “упавшего замертво” водоворот. Это значит, что рядом зыбучие пески, и можно перевернуться вместе с лодкой и утонуть.

А второй вид “упавших замертво” приводил Ли Саньцзяна в ужас, у него дрожали губы и волосы вставали дыбом…

Это когда над водой видны только волосы, а тело стоит в воде!
Такой утопленник умер с сильной обидой, не упокоился и хочет утащить кого-нибудь на тот свет!

Ли Вэйхань помнил, как в тот раз за стопкой Ли Саньцзян, с налитыми кровью глазами, очень серьёзно сказал ему:
— Ханьхоу, запомни, если увидишь такого “упавшего замертво” в воде, ни о чём не думай, удирай со всех ног. Не успеешь — он тебя утащит!

Поэтому, увидев, что “упавший замертво” стоит, Ли Вэйхань не мог не испугаться. Тем более, что с ним в лодке трое внуков!
А любопытный Паньцзы, видимо, не понял, что имел в виду дедушка. Когда тот подошёл и выхватил у него шест, Паньцзы оступился, шест накренился, и лодка сильно накренилась вправо.

Для тех, кто привык к лодкам, такой крен не страшен. Например, стоявший у борта Лэйцзы тут же наклонился и ухватился за край лодки, удержав равновесие. Но сидевший Ли Чжуйюань не имел такого опыта. Верхняя часть его тела по инерции вылетела за борт, и он с громким “плюх” упал в воду, как раз в ту сторону, где стоял “упавших замертво”.

Вода в реке была чистой, к тому же был полдень, солнце светило ярко, и под водой было светло.

Упав в воду, Ли Чжуйюань сначала барахтался, но тут же замер, поражённый увиденным.

Как и говорил Лэйцзы, в воде стоял человек. И это была не кто иная, как Маленькая иволга, о которой они говорили за столом!

На ней было то же чёрное ципао, что и на выступлении, с белыми узорами и пуговицами, с разрезом до пояса, а на ногах — красные туфли на каблуках.

Течение плавно покачивало её, руки мерно двигались вперёд-назад, ноги тоже слегка покачивались.

Казалось, что она идёт под водой.

Она машет руками, виляет бёдрами, показывает ноги, встаёт на цыпочки, поёт…

Даже под водой она оставалась той самой распутницей, которой завидовали и которую ненавидели деревенские женщины.

“Даже если тысячу песен споют, и они разлетятся по дорогам моим…”

Казалось, что в ушах снова звучит не очень правильный кантонский говор Маленькой иволги.

Под звуки песни Маленькая иволга медленно повернулась к Ли Чжуйюаню.

Её длинные волосы развевались вверх, словно чёрный зонт, лицо было напудрено ещё сильнее, чем вчера, а губы ещё ярче.

Вдруг она улыбнулась.