Друг III
Сколько прошло времени?
— …
— …
Мы с Чувствами стояли снаружи зала совещаний, не проронив ни слова, и молча смотрели, как святая сила внутри испускает золотистое сияние.
*Скрип.*
Лишь долгое время спустя Эржена, окутанная золотистой аурой, с застывшим лицом открыла дверь и вышла.
— Как она?
— Ханна в порядке. К счастью, серьёзных травм нет, и все повреждения исцелены. Но… — Эржена бросила мрачный взгляд назад. — Похоже, она не спала минимум двое суток. Я уложила её — пусть хоть немного поспит.
— Хоть одна забота долой. Спасибо, Эржена.
Я облегчённо вздохнул. Ханна. Девочка, ворвавшаяся в Управление вся в синяках и ссадинах, только и успела сунуть Обонянию обрывок письма, как тут же рухнула без сил. И с ней — единственные слова: «Помогите моему другу». Слова, которые мог понять только я.
«Друг».
Мне это слово непривычно. У меня никогда не было того, кого можно было бы так назвать. Но совсем недавно появился человек, который сам назвался моим другом и начал присылать мне письма.
«Принцесса Илейн Кастор…»
Тревожно. Внутри всё переворачивается.
Тут Обоняние наконец поднялся с места и заговорил:
— …А теперь объясните-ка мне, что всё это значит.
Он положил на стол то, что сжимал в огромной ладони. То, что когда-то было письмом — изорванное в клочья, едва сохранившееся бумажное месиво.
«От вашего друга».
Я смотрел на эти слова с тяжёлым сердцем. Дурные предчувствия сбывались с проклятой точностью. Раз письмо разорвано, значит, кто-то был этим крайне недоволен.
«Или же она сама уничтожила его, чтобы не попасться».
В любом случае, принцесса все эти дни посылала мне письма тайно, без чьего-либо разрешения. И догадаться, кто был этот «кто-то», было нетрудно.
«Королева…»
Хелена Кастор. Наша застарелая вражда вылезла вновь.
— Господин Центральный Контроль. Что же такого случилось, что эта девочка не спала двое суток и примчалась сюда? — голос Обоняния не скрывал досады и гнева. — Кто этот ваш «друг»?
Илейн Кастор. Женщина, которую я встретил у королевской усыпальницы и которая с того дня стала писать мне. Разум выкрикивал правду, но губы произнесли иное:
— …Я не могу сказать.
Ханна явилась сюда не по пустяку. И то, что она была так истерзана, и то, что без отдыха добиралась от столицы до Южной границы двое суток, — у всего этого была лишь одна серьёзная причина. Что-то случилось с самой принцессой Илейн. Тошно.
«Я и сам хочу сказать».
Выплеснуть это чувство, эту тревогу, всё наружу. Но противник — королева. Это — королевская семья.
— Нельзя же просто делать вид, что ничего не происходит, — упрекнул Обоняние.
— …
Чувства и Эржена до сих пор не знали, с кем я переписывался все эти дни. Если сейчас я расскажу, что это связано с королевской семьёй, их тоже могут втянуть в неприятности. В прошлый раз на суд вызвали лишь меня именно потому, что они были ни о чём не осведомлены. Нельзя давать повода и на этот раз. Поэтому я мог ответить только одно:
— Я не могу сказать.
— Да чёрт возьми, господин Центральный Контроль! Вы же видели лицо ребёнка! Какие твари могли сотворить такое?!
Обоняние почти кричал от бессилия. Я понимал. Для вервольфа, с его обострённым чувством семьи и стайным инстинктом, ребёнок — абсолютная ценность, объект безоговорочной защиты. А с его характером — тем более. Понятно, почему он так кипит, даже если дело не касается его лично.
Вперёд выступила Осязание:
— Если господин Центральный Контроль молчит, на то есть причина. Сейчас нельзя поддаваться эмоциям.
— Эй, Осязание!
— Я прекрасно понимаю ваши чувства. Ребёнка кто-то страшно избил, она проделала огромный путь, конечно, вы злитесь. И раз она пришла прямо к господину Центральному Контролю, тут явно не пустяк. — Её щупальца подёргивались и били по полу — видно, она и сама была вне себя. — Инспектор Обоняние, вы заметили кое-что?
— Что?
Она спокойно указала на зал совещаний и твёрдо произнесла:
— Одежда, которая была на этой девочке. Это форма дворцовой служанки.
Тишина.
— …
— …
Одно лишь это слово — и все в Управлении мгновенно поняли смысл.
— …Твою мать. Так это всё столица вытворяет?
— Точно утверждать не могу. Но это не значит, что мы имеем право вмешиваться. — Она изложила ледяную, безжалостную реальность. — Чтобы служанку во дворце подвергли такому жестокому наказанию, есть лишь одна причина. Неповиновение. Она пошла против кого-то. Против кого-то высокопоставленного.
Осязание попала в точку. Она медленно повернула голову и посмотрела на меня.
— А тот, кого она назвала «другом», сейчас, должно быть, в большой беде. Я права, господин Центральный Контроль?
Даже не зная правды, она нашла зацепку, почти прикоснувшуюся к истине. Когда наши взгляды встретились, она едва заметно кивнула. Маленький жест понимания. Не называй имени. Но дай нам подтвердить нашу догадку.
— …Да. Насколько я могу судить, этот… друг, скорее всего, сейчас подвергается гонениям.
Зная нрав королевы, нет сомнений, что она снова осыпала принцессу бранью и чудовищными обвинениями. Обоняние тут же вскочил:
— Тогда немедленно едем в столицу!
— Нельзя.
— Почему опять?!
Получив резкий отказ, вервольф раздражённо рявкнул. Спокойный голос Осязания ответил:
— По какому праву инспектор иммиграционной службы вот так, срочно, явится в столицу? Что он там сможет сделать?
— Ну, спасти друга…
— Это что, достаточное основание, чтобы бросить служебные обязанности?
— …
Осязание припечатала:
— Нужен официальный предлог, инспектор Обоняние. Слов изгнанной служанки недостаточно. К тому же это дело господина Центрального Контроля. Нам туда лезть не должно.
Жестокая истина. И она права. Те, кто служит на границе, должны оставаться на границе. Без исключительных обстоятельств визиты в столицу не поощряются. И каким бы ни был гнев, Чувствам здесь не место.
Эржена не выдержала:
— Тогда позвольте мне поехать. Я не инспектор, на меня не ляжет ответственность.
Я тут же поднял руку:
— Нельзя. Вы находитесь под временным убежищем, и Церковь до сих пор не знает, где вы. Если вы явитесь в столицу, люди королевы мгновенно доложат об этом Верховному Понтифику. А загнанный в угол понтифик пойдёт на всё, чтобы хоть как-то подорвать влияние бывшей Святой. Пока нет известий о том, добрался ли Мохайм с воинством священной войны, раскрывать вас нельзя.
— …
— …
Снова молчание. Предлога нет. Нет предлога ехать в столицу. А даже если и поехать — что там говорить?
Вкус сокрушённо прошептала:
— Говорили же, что происшествий нет, и тут такое страшное…
Происшествий. Это слово вонзилось мне в мозг.
— Происшествий…
Безаварийность. Знакомое слово. И вместе с ним — чей-то голос из далёкой памяти: «А если Святая без сучка и задоринки проследует через границу на север — добавлю ещё сто. Двести девяносто семь.»
«Я эту Святую за шкирку и за день на север переброшу».
Да. Это был тот самый разговор с министром.
— …Есть одна вещь. Предлог есть.
— Что? Есть?
Обещание, о котором я напрочь забыл за ворохом событий. Я коротко произнёс то, что вылетело у всех из головы:
— Безаварийность.
— Безаварийность? А она тут при чём…
Чувства озадаченно переспросили. А затем их осенило.
— А-а!..
— Да, точно… Безаварийность же!
— Госпожа Эржена, сколько вы уже здесь?
— А? Ну… Уже почти неделя.
Эржена растерянно ответила, а Чувства быстро прикинули.
— И с тех пор, как воители священной войны покинули границу, прошло больше трёх дней, и происшествий не было!
— Договорённость с министром иностранных дел — это тебе не пустяк.
— Но можно ли это считать безаварийностью? После того отказа во въезде столько всего случилось.
Все нахмурились.
— Вообще-то да…
Ответил я:
— Это неважно. Настоящая безаварийность или нет — решит министр. А нам нужно просто к нему явиться.
Правда это или нет — сейчас не суть. Главное — я должен потребовать премию за триста дней без происшествий. А выплаты, связанные с такими премиями, требуют личного визита в столицу вместе с документами. Денежные дела нельзя решать удалённо или заочно. Лично. Я должен сам ехать в столицу. Предлог найден.
Осознав это, Чувства наконец облегчённо вздохнули.
— За это время я постараюсь как-нибудь встретиться с принц… другом.
— И что вы собираетесь там делать?
Я замолчал. Что я буду делать — я и сам не знал. Но в голове неотступно вертелись строки, которыми она заканчивала каждое письмо: «От вашего друга». Я невольно сжал губы.
— Хоть что-нибудь.
Я тут же схватил плащ.
— Разбудите Ханну. Поспит в повозке.
Медлить было нельзя.
*Треск. Треск.*
В тихой комнате слышался лишь треск поленьев в камине. В тёплом полумраке Илейн сидела, обхватив колени, и, не шевелясь, смотрела на танцующее в камине пламя. Комнату было не узнать. Сотни, тысячи листов бумаги исчезли без следа. Письменные принадлежности со стола конфисковали. Остались только стул, стол да кровать. И зияющая пустота вокруг Илейн.
Сколько прошло времени?
«День сейчас или ночь? Или я вообще ещё жива?»
Она не знала. После того как исчезли Ханна и письма, Илейн лишь смотрела в камин, бросив себя в бескрайнюю тишину.
И тут...
*Скрип.*
— Принцесса, ужин.
Незнакомая служанка отворила дверь и принялась ставить на стол изысканные блюда одно за другим.
*Звяк. Звяк.*
Не шевелясь, Илейн продолжала безучастно смотреть в камин, полностью игнорируя её. Служанка, похоже, и не ждала ответа — почтительно поклонилась и закрыла дверь.
*Скрип. Бум.*
Снова тишина. В этой тишине принцесса вспоминала слова матери, сказанные несколько дней назад: «Центральный Контроль…? Друг?» В устах королевы это слово звучало совсем не так тепло, как когда оно было написано на бумаге. Взгляд Илейн упал на её предплечья. Там, отражая свет камина, лоснились бесчисленные строки благословений, начертанные кистью.
«В случае с принцессой и её Пробуждением Дара, сильные эмоции напрямую связаны с неконтролируемой силой, как нам кажется. Сейчас самое главное — исключить эмоции. Простого успокоения недостаточно. Мы наложим на вас Благословение Покоя. Несколько слоёв благословения позволят вам сохранять невозмутимость, что бы ни случилось».
Так сказали жрецы, пришедшие вместе с матерью.
«Во всём виновата я».
Она помнила. Как тонкие запястья Ханны стиснули жрецы и поволокли её прочь. Как она кричала: «Отпустите! Я виновата!» — но проклятые губы выдыхали лишь воздух.
«Во всём виновата я».
Она принялась тереть предплечья рукой. Сильно. Ещё сильнее. До красноты, до боли. Стирая эти омерзительные, до тошноты гадкие строки.
«Во всём… виновата я».
Так говорили все. Кроме Ханны.
«Во всём виновата я».
Так смотрели все. Кроме Центрального Контроля, Натана Келя.
«Во всём виновата я».
Думал ли так же брат? Не знаю. Не знаю.
В груди взвыла буря. Она звала имя брата, имя Натана, имя Ханны, ища ответа.
— А-а!!.. У-у-у!!!...
Но жестоко — слова так и не вырвались. А задавленная, втоптанная вглубь скорбь неизбежно обращается в иное. Впервые в сердце принцессы прорастало новое чувство.
«Всё…»
Пальцы, вцепившиеся в распухшую алую руку, сжались изо всех сил.
«…пусть сдохнет».
Зелёные глаза в упор смотрели на пляшущие в камине языки пламени. В душе начала разгораться яростная, неистовая вспышка — точь-в-точь как у короля Лио. Выросший среди скорби и боли способен видеть мир лишь сквозь скорбь и боль. И теперь, когда у неё отняли письма — единственный способ общения с миром, — ей осталось только это.
*Др-р-р-р-р.*
Вся комната начала мелко-мелко содрогаться. Это было не благословение Божье. Это была почти проклятая сила, способная лишь разрушать.
«И если это моя сила и моё проклятие…»
Почему же я должна терпеть такую скорбь? Ответ дал камин.
*Вспых.*
Пламенем, пылающим на поленьях.