Отнятая радость.

Прошло несколько дней. Солнечный свет, пробиваясь сквозь жалюзи, ложился полосками на белоснежные простыни, и палата снова наполнилась голосами. Вместе с родителями пришёл мой старший брат.

Я встретила их с обычной улыбкой. Как и советовала Сильвия, я старалась не показывать, что что-то знаю. Мне не хотелось, чтобы мама или папа волновались ещё сильнее.

Мы пообедали всей семьёй. Еда была безвкусной, как всегда, но я делала вид, что всё нормально, даже шутливо покрутила ложкой в супе. Родители старались улыбаться, но в их взглядах читалась тревога. После еды они встали и вышли поговорить с доктором — наверняка снова обсуждать мою болезнь.

Я осталась в палате с братом. Он сидел на стуле у окна, сгорбившись, уставившись куда-то в пол. Обычно он был шумным, болтливым, всегда находил способ меня позлить или рассмешить. Но сейчас... он был другим. Молчаливым. Хмурым. Будто кто-то вытащил из него весь свет.

— Ну и чего ты такой? — тихо спросила я.

Он не ответил. Даже не поднял глаз. Только слегка повёл плечами, будто отмахиваясь.

Я попыталась ещё пару раз завести разговор — о школе, о нашей собаке, даже про ту нелепую историю с соседом, которого он когда-то случайно облил водой. Но он всё отвечал односложно:

— Да.

— Нет.

— Не знаю.

Я чувствовала, как внутри начинает закипать. Словно кто-то медленно сжимал мне грудную клетку.

— Ты не хочешь со мной говорить?! — сорвалась я, обиженно.

Он не ответил. Смотрел на дверь. Будто меня здесь не было вовсе.

— Эй, брат! Я здесь! Перестань пялиться на дверь! Почему ты молчишь?!

— У меня нет настроения говорить с тобой, — буркнул он, даже не взглянув на меня.

— Почему? Я что-то сделала?! — голос дрожал от обиды.

Он всё равно молчал.

Я разозлилась. Настолько, что схватила подушку и с силой швырнула в него. Она угодила прямо в его голову. Он вздрогнул, но не ответил. Ни слова. Ни взгляда.

— Хорошо! Раз так — я тоже не буду с тобой разговаривать!

Мы замолчали. Сидели как чужие, каждый в своей стороне комнаты. Я уставилась в окно, на деревья, чьи листья еле заметно колыхались на ветру. В палате было тихо. Слишком тихо. Только капельница позвякивала рядом.

Когда родители вернулись, они сразу уловили странную атмосферу — взгляды в сторону, сжатые губы, напряжённую тишину.

— Что с вами двумя? — удивлённо спросила мама, поправляя шарф на шее.

— Ничего, — почти хором ответили мы.

Мама подошла ко мне, погладила по волосам. Папа сел рядом. Они снова были полностью поглощены мной, будто брата и не существовало. И я... наслаждалась этим. Злилась на него за молчание, и мне хотелось показать: вот, видишь, я им важнее.

Он сидел чуть поодаль, наблюдая. Губы его были сжаты, руки в кулаки. Но он не сказал ни слова.

Я бросала на него косые взгляды, и чем сильнее он злился, тем больше внутри меня разрасталась мрачная радость.

— Эбби, может, ты поговоришь с братом? — предложила мама, с лёгкой тревогой в голосе.

— Нет! Не хочу! — ответила я резко. — Мне больше нравится быть с вами.

— Эбби... — мама нахмурилась. — Что-то случилось?

И вдруг я увидела.

— Мама... у тебя кровь... — прошептала я, указывая на её лицо.

Капля ярко-красной крови стекала из её носа, оставляя на коже тонкий след. Моё сердце сжалось. В голове вспыхнуло: как у меня…

— Что? — мама коснулась носа, испуганно посмотрела на пальцы.

— Дорогая, ты в порядке? — встревоженно спросил папа, мгновенно поднимаясь.

— Мама… держи. — Брат быстро протянул ей свой носовой платок. Его лицо побелело, глаза метались. Он встал. — Я позову врача!

— Нет… не надо… — пробормотала мама, приложив платок к носу. — Я просто… в уборную.

Она вышла из палаты, пошатываясь. Папа бросился за ней. Брат задержался лишь на секунду, бросив на меня быстрый, злой взгляд, и пошёл следом.

Я осталась одна. Сердце билось как сумасшедшее. Палата казалась слишком большой, слишком тихой. Лишь тонкий след маминой крови остался на полу — как напоминание, что теперь всё может быть иначе.

Через двадцать минут они вернулись. Мама выглядела уставшей, но старалась улыбаться. Папа держал её под руку. Брат шёл сзади, молча.

Мама с папой вели себя так, будто ничего не произошло. Их лица были спокойны, даже чуть-чуть улыбающиеся — словно кровотечение, тревога, беготня в коридоре никогда не случались. Они старались быть для меня сильными. Но я видела их глаза. Усталые, напряжённые, словно за стеклом — сдержанные, чтобы не ранить меня.

А вот брат... он совсем не притворялся. Его лицо было угрюмым, а взгляд — колючим. Он время от времени бросал на меня злые, тяжёлые взгляды, как будто я была виновата. Но в чём?..

Я волновалась за маму. Старалась не показывать, но внутри всё сжималось. Что, если... если у неё то же самое, что и у меня? Что, если это начало?

Вечером родители начали собираться. Мама поправила шарф, папа закрыл её пальто. Всё происходило в тишине, как будто мы боялись сказать что-то лишнее.

— Мы завтра снова придём, — сказала мама, обняв меня крепко. Я почувствовала, как её пальцы дрожат, хоть она и старалась держаться.

— Отдыхай, Эбби, — добавил папа, наклоняясь ко мне. — Не волнуйся ни о чём, хорошо?

Я кивнула. Ложь. Я волновалась. О них. О себе. О брате.

— Попрощайся с сестрой, — сказал папа брату.

Но тот, не сказав ни слова, повернулся и вышел из палаты, даже не взглянув на меня.

Я почувствовала, как что-то ломается внутри. Как будто кто-то медленно вынимает у меня из груди тепло, заменяя его чем-то тяжёлым и холодным.

Родители переглянулись, удивлённые его поведением, но промолчали. Я же легла, натянула одеяло до подбородка, выключила свет и отвернулась к стене.

Пока дверь не закрылась за ними, я старалась не плакать. А потом... слёзы сами потекли. Беззвучно. Слёзы обиды, боли и одиночества.

Он меня ненавидит?

Что я сделала не так?..

Я прокручивала в голове наши разговоры. Вспоминала, как он когда-то защищал меня во дворе, смеялся надо мной, называл «малявкой». Почему теперь он смотрит на меня как на врага?

Может быть, он боится. Может, злится на болезнь. Или на то, что я получаю слишком много внимания. Я не знала.

В темноте потолок казался бесконечно далёким. Где-то в коридоре щёлкнул выключатель. Кто-то катил тележку. Было тихо, слишком тихо. И страшно.

А если мама действительно больна?

Эта мысль вонзилась в меня, как заноза. Я закрыла глаза, но внутри всё пульсировало тревогой. Хотелось, чтобы кто-то обнял меня, сказал, что всё будет хорошо. Но никого не было.

Я осталась одна.

И в этой тишине, под глухой капанью капельницы, я лежала — со слезами на щеках, с тревожными мыслями в сердце, с непониманием — почему тот, кого я всегда любила, теперь отворачивается от меня.

Я лежала в темноте, укрывшись одеялом с головой, будто могла спрятаться от всего, что давило на грудь. Сон не приходил. Только тишина, нарушаемая редким щелчком капельницы и гулким эхом шагов в коридоре.

И вдруг…

Шепот. Тихий, едва различимый, будто кто-то стоял совсем рядом и говорил прямо мне в ухо.

— Тебе не вылечиться…

— Всё зря…

— Ты уйдёшь раньше, чем они поймут…

Я замерла, перестав дышать. Сердце застучало так громко, что, казалось, его слышали за стенами. Я знала, что это — не реальность. Но голос звучал слишком ясно. Слишком знакомо.

Я прижала подушку к уху, закрыла глаза. Шепот продолжал:

— Ты мешаешь…

— Они будут свободны без тебя…

Я зажала уши руками, стиснула зубы.

— Нет… — выдохнула я в темноту. — Это неправда…

Может быть, это просто усталость. Или боль в голове. Может, страх. Но слова будто впивались в меня когтями, цеплялись за мысли.

Наконец голос утих. Я пролежала в тишине ещё долго, пока не провалилась в беспокойный сон.

Во сне я стояла одна, в бесконечном белом коридоре. Словно всё вокруг исчезло — осталась только я и одна дверь. Белая. Старая. Почти светящаяся. Она манила, словно за ней было что-то важное. Что-то... правильное.

Я пошла к ней. Шаг за шагом. Ноги были тяжёлыми, как свинец, но я не останавливалась. Рука протянулась к ручке...

И вдруг — тьма.

Как чёрное облако, как вода, прорывающаяся сквозь трещину. Она окутала меня, схватила за плечи, ноги, шею. Сдавила. Я пыталась закричать — не смогла. Ни звука.

И тогда — резкое пробуждение.

Я села на кровати, резко вдыхая воздух, как будто вынырнула из-под воды. Всё тело дрожало, лоб покрыт холодным потом.

Комната была в полумраке. Всё так же. Всё тихо. Только капельница. Только ночник над дверью.

Это был всего лишь сон… всего лишь…

Я снова опустилась на подушку, прижалась к ней, стараясь унять дрожь. Сделала глубокий вдох. Ещё один. И ещё.

И медленно… очень медленно… снова провалилась в сон. На этот раз — в пустой, спокойный, безликий. Без слов. Без шепота. Только темнота и долгожданный покой.

«Может, они и правы — я только мешаю. Но я ведь просто хотела быть частью их мира.»