Мерцание моей жизни.

Сквозь плотную дрему, как сквозь туман, Эбби медленно открыла глаза. Потолок был чужим. Белые стены, мягкий свет, слабый запах антисептика. Сердце застучало чаще, но без паники — просто вопрос: где я?

Она попыталась пошевелиться — тело отзывалось слабостью, но не болью. Рядом, склонившись к её руке, сидела мама, её пальцы всё ещё сжимали ладонь дочери. Мама спала, лицо её было усталым, но на нём застыла какая-то беспокойная нежность. С другой стороны, чуть поодаль, в кресле сидел отец. Он спал неловко, сгорбившись, будто всю ночь не отходил от кровати.

Эбби моргнула, непонимающе оглядывая комнату.

– Мама... – хрипло прошептала она.

Женщина вздрогнула, подняла голову, словно не веря, что услышала голос дочери. В следующую секунду — бросилась к ней, обняла так крепко, будто пыталась защитить от всего мира.

– Эбби... доченька... ты проснулась... – дрожащим голосом шептала она, прижимаясь щекой к её виску. – Ты не представляешь, как мы боялись... Всё хорошо, ты с нами...

Из-за её слов проснулся и отец. Он резко поднялся с кресла, подошёл, сжав губы. Его взгляд был напряжённый, тревожный — он боялся увидеть в глазах дочери слёзы, слышать её вину, повторение вчерашнего кошмара.

– Эбби... – произнёс он тихо, будто сдерживал что-то внутри.

В палате зашевелились остальные — Сильвия и её родители, что ночевали тут, отказываясь уезжать, пока не узнают, что с Эбби всё в порядке. Сильвия смотрела на подругу исподлобья, не мигая, как будто боялась, что это мираж. В её взгляде — напряжённость, страх и надежда вперемешку.

Через несколько минут в палату вошли Сестра Роузи и Доктор Джоэл. На их лицах — тревога, которую они пытались скрыть за профессиональной сдержанностью.

– Эбби, ты нас напугала, – сказал Джоэл, наклоняясь к ней. – Дай посмотрю на тебя. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – медленно произнесла она, глядя на него с лёгким недоумением, будто всё происходящее не касалось её напрямую.

– Болит что-нибудь? Голова? Руки? Ноги?

– Нет… – покачала она головой. – А… что случилось?

В палате повисла гнетущая тишина. Мама прижала ладонь ко рту, отец сжал кулаки. Все, кто был рядом, замерли.

Джоэл осторожно выпрямился, выбрал слова.

– Ты потеряла сознание… Вчера. Ты проспала почти сутки. – Он посмотрел ей в глаза, стараясь быть мягким. – Мы знаем, тебе тяжело из-за Агаты… Мы рядом, Эбби. Ты не одна...

Все ждали — ждала мама, затаив дыхание, ждал отец, не отводя взгляда. Сильвия нервно теребила рукав. Все они боялись повторения вчерашней истерики, новых криков, обвинений, рыданий. Но Эбби лишь слушала, не моргая, с лёгкой отстранённостью.

Никто не понимал, почему она так спокойна.

Но пока никто не решался об этом спросить.

– Доктор Джоэл... – тихо произнесла Эбби, неуверенно глядя на него.

Он обернулся к ней, мягко улыбнулся, радуясь, что она снова с ним заговорила:

– Да, Эбби. Я здесь.

Эбби сдвинула брови, глядя на него, как будто пытаясь что-то сложить в голове. Потом нахмурилась и спросила, будто между делом:

– А кто такая… Агата?

В палате сразу повисла звенящая тишина.

Мама вздрогнула, оторвав ладонь от одеяла. Отец медленно повернул голову к дочери. Сильвия побледнела и застыла, словно кто-то выдернул из неё весь воздух. Даже Роузи, что молча стояла у стены, замерла, уставившись на Эбби.

Все они как будто перестали дышать. Только Джоэл, медленно выпрямившись, посмотрел на Эбби пристальнее.

– Эбби… – произнёс он осторожно, – ты не помнишь, кто такая Агата?

Эбби нахмурилась сильнее, её глаза забегали между лицами в комнате — на неё все смотрели, как на загадку, как на человека, который вдруг заговорил на другом языке.

– Это… новая медсестра? – спросила она. – Она… она что, собирается заменить Сестру Роузи? Я не хочу! Мне не нужна другая, мне нравится Роузи!

Роузи охнула — коротко, сдержанно. Мать Эбби прижала руки к лицу, а Сильвия прижалась к отцу, не в силах произнести ни слова. Всё происходящее начинало казаться каким-то дурным сном.

А Джоэл... он уже всё понял.

Он тяжело вздохнул, отвёл взгляд и кивнул:

– Да, ты права, Эбби. Всё хорошо. – Голос его звучал мягко, но напряжение пряталось под каждым словом. – Лежи спокойно. Мне нужно немного поговорить с твоими родителями. Роузи, посмотри пока за ней.

Роузи едва заметно кивнула, всё ещё переваривая то, что только что услышала.

– Роузи... – повторил Джоэл, уже строже.

Она встрепенулась:

– А, да, конечно. Конечно.

Подошла к Эбби, присела рядом, не зная, что сказать, просто взяла её за руку и начала осмотр, пытаясь скрыть волнение.

А Эбби… просто сидела. Спокойная. Немного растерянная, но не встревоженная. Её глаза больше не отражали ту бурю, что бушевала вчера. Ни слёз, ни вины, ни страха — только непонимание.

Джоэл кивнул родителям, жестом показал Сильвии и её родителям следовать за ним. Они молча вышли из палаты. В коридоре, как только дверь закрылась, страх, сдерживаемый в груди, прорвался наружу.

Что-то было не так.

– Доктор Джоэл... – негромко произнесла Сильвия, с трудом справляясь с комом в горле. – Что с Эбби?.. Почему она не помнит Агату?

Этот вопрос повис в воздухе, отразившись на лицах остальных. Родители Эбби, стоявшие рядом, словно замерли, тоже хотели спросить то же самое — но Сильвия опередила их. Все молчали, напряжённо глядя на Джоэла, как будто ждали приговора.

Доктор, стоявший немного в стороне, медленно выдохнул. Он провёл рукой по лицу, как человек, которому нужно собрать силы перед трудным разговором.

– Это... результат сильного психологического потрясения, – начал он, глядя на родителей Эбби. – Эбби перенесла острый стресс на фоне чувства вины. Потеря близкой подруги, эмоциональная перегрузка, её физическое истощение и особенности её текущего заболевания наложились друг на друга.

Он на секунду замолчал, будто подбирая более мягкие слова, затем продолжил:

– У людей, особенно у детей, в условиях сильнейшей эмоциональной перегрузки может срабатывать защитная реакция психики. Это не сознательное решение, не выбор — это биологический механизм. В случае Эбби... её организм буквально "выключил" ту часть воспоминаний, которая нанесла самый болезненный урон. Чтобы сохранить равновесие, чтобы не разрушиться.

– То есть… она… – начала мама Эбби, но голос её дрогнул. – Она может забыть что-то ещё?

Джоэл кивнул, не скрывая тяжести на лице:

– Это возможно. Но сейчас важнее другое. Мы... можем использовать это как шанс. Как редкую возможность дать её психике передышку.

– Использовать? – нахмурился отец Эбби. – Вы хотите сказать... что?

– Я говорю о том, что Эбби сейчас не только не помнит смерти Агаты, но и все что связано с ней.– твёрдо произнёс Джоэл. – Для неё Агата — просто чужое имя. И пока это так… мы не должны возвращать ей это воспоминание.

Сильвия резко шагнула вперёд:

– Простите... что?! – её голос дрожал от гнева и боли. – Вы... вы хотите, чтобы она просто забыла Агату? Навсегда?! Это... это предательство!

Слёзы выступили у неё на глазах. Она чувствовала, как внутри всё кричит против сказанного. Агата была её подругой. И Эбби — тоже. И мысль, что Эбби может просто вычеркнуть Агату из своей памяти, казалась ей почти преступлением.

– Агата была её лучшей подругой... – прошептала она. – Как можно позволить Эбби забыть её?

Джоэл смотрел на Сильвию долго. В его глазах была боль — такая же, как у всех. Он не спорил, не злился, он просто пытался объяснить:

– Пойми, Сильвия... Сейчас на кону стоит не просто память, а жизнь. Мы все видели, в каком состоянии была Эбби вчера. Та истерика, потеря сознания, полный физический и психический срыв… если это повторится, мы можем столкнуться с переходом её состояния на вторую фазу. А дальше...

Он не договорил. Просто отвёл взгляд. Остальные всё поняли и без слов.

– Вторая и третья фазы почти неразличимы, – продолжил он тише. – И в третьей... шансы на восстановление минимальны. Врачи обязаны думать прежде всего о здоровье пациента. Даже если это значит... временно отказаться от правды.

Наступила тишина. В ней звенела внутренняя борьба каждого — между сердцем и разумом.

– Я не говорю, что мы никогда не расскажем ей об Агате, – тихо добавил Джоэл. – Мы просто... подождём. Дадим ей время. Дадим ей шанс стать сильнее. И тогда, возможно, она будет готова. Но не сейчас. Сейчас — рано.

Все молчали. И лишь Сильвия, сжав кулаки, отвернулась, сдерживая слёзы.

Она понимала. Но от этого не становилось легче.

Мама Эбби медленно подошла к Сильвии. На её лице были следы бессонной ночи — глаза покрасневшие, щеки влажные от слёз, губы дрожали. Она опустилась на колени, чтобы оказаться на одном уровне с Сильвией, и сжала её руки в своих.

– Сильвия… милая моя… – прошептала она, голос срывался. – Я знаю, как тебе больно… нам всем больно. Но, пожалуйста… если есть хоть малейший шанс уберечь Эбби от этой боли… – она сделала короткий вдох, пытаясь не разрыдаться. – Позволь ей забыть… хотя бы сейчас… хотя бы на время…

Сильвия молчала. Её взгляд метался — то на лицо матери Эбби, полное страха и мольбы, то на дверь палаты, за которой лежала её лучшая подруга. Она понимала: если сказать Эбби правду сейчас — это разобьёт её. Всё повторится. Крики. Вина. Боль. И, возможно… необратимые последствия.

Но сердце Сильвии разрывалось. От мысли, что имя Агаты будет стёрто из памяти. Что всё, что было между ними — их смех, игры, разговоры по ночам, ссоры и примирения — окажется словно вымышленным. Словно Агаты никогда и не существовало. Это казалось предательством. Как будто они сами её убивают второй раз — только теперь, забыв.

– Если мы все будем притворяться, – прошептала Сильвия, опустив глаза, – что Агаты никогда не было… разве это не значит, что её и правда больше нет? Не только телом… но и в памяти?

– Агата жила, – с трудом сказала мама Эбби, – и будет жить в нас. В тебе. Во мне. Но не в Эбби… пока. Она слишком хрупка сейчас. Слишком ранена. Её сердце не выдержит второго удара.

Отец Эбби стоял позади, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки. Он не мог найти слов — только кивнул, молча, с мольбой. Её же мама отвернулась, вытирая слёзы краем рукава. Джоэл стоял рядом, тяжёлый и сосредоточенный, словно нес на себе ответственность за всех.

Сильвия смотрела на этих взрослых. Они выглядели такими уставшими. Сломленными. Но несмотря на это, в каждом из них звучало одно — они борются. Они борются за Эбби.

– Эбби не виновата… – прошептала мама. – Но она винит себя. Она разрывает себя изнутри. Я не хочу терять её. Ради неё… пожалуйста…

Сильвия почувствовала, как в груди поднимается волна боли. Горло сжалось. Но она кивнула. Медленно. С трудом.

– Хорошо… – прошептала она, почти не слышно. – Ради неё… Я сделаю это…

Она знала, что это будет тяжело. Что каждый раз, глядя на Эбби, она будет помнить, что та больше не знает Агату. Что каждый раз, когда захочется сказать «А помнишь, как Агата…» — придётся замолчать.

Так, спустя всего день после смерти Агаты, все они приняли решение. Ради Эбби. Ради её жизни. Ради её будущего.

Они решили хранить молчание. И жить так, будто Агата никогда не жила.

***

На пустом, сером кладбище стояла тишина — та, что бывает только в местах, где покоятся мёртвые. Ветер срывал последние листья с деревьев и гнал их по мокрой земле, в воздухе витал запах сырости, земли и памяти. Между могилами, укрытыми увядшими цветами, одна фигура выделялась особенно.

Сильвия сидела на скамье у надгробия, укрытая пледом, но всё равно слегка дрожала. Она говорила — негромко, спокойно, словно шептала кому-то очень близкому. На её лице играла слабая, но не светлая улыбка — в ней была не радость, а тёплая, колючая боль.

— …А потом мама опять заставила меня доесть брокколи. Всё как раньше, представляешь? — проговорила она и вытерла под носом рукавом куртки. — Я сказала ей, что если ты это слышишь, ты бы точно встала и сбежала с палаты.

Она тихо хихикнула, но смех тут же затих, оборвавшись комом в горле.

У надгробия было выбито:

Эбигейл Хартвелл

10.10.20* — 10.10.20**

«Мерцание звезды, что сияло ярче всех»

Издалека к ней приближалась женщина — хромая, с тростью, закутанная в длинное пальто, которое развевалось на ветру. Её походка была тяжёлой, но она не останавливалась. На лице — усталость и что-то ещё, чего нельзя было назвать словами. Один её глаз был прикрыт повязкой.

Она остановилась позади Сильвии.

— Вы тоже пришли сегодня? — произнесла Сильвия, не оборачиваясь. Голос её не дрогнул. Будто она знала — кто стоит за спиной, знала заранее, что Линетт не сможет не прийти.

— Конечно, — ответила Линетт. Её голос был хрипловатый, срывающийся, но твёрдый. — Я должна была. Хоть один раз. Чтобы попрощаться с ней… по-настоящему.

Сильвия подняла голову и оглянулась. Её глаза были чуть припухшими, уставшими от слёз. Она улыбнулась Линетт, но в этой улыбке не было ни капли радости — лишь усталое тепло, будто они обе были выжжены изнутри.

— Спасибо, что пришли, Линетт. Правда.

Линетт медленно опустилась на колено, трость со стуком упала рядом. Она провела пальцами по холодному камню, словно пытаясь прикоснуться к тому, кого уже не было.

— Жаль… что я не смогла быть здесь в тот день, — сказала она тихо, не отрывая взгляда от надписи. — Не смогла проводить её…

— У вас же была операция. — Сильвия сказала это мягко, почти извиняясь.

Ответом была тишина. Только ветер тихо скользил по траве, будто и он скорбел.

Оба молчали — одна молодая, другая постарше, обе опустошённые, но всё ещё хранящие в себе тепло памяти. Они сидели рядом, разделяя ту боль, которую никто не мог вылечить.

Тишину нарушила Сильвия.

– Как прошла операция? – тихо спросила она. – Как... отец Агаты?

Линетт вздохнула, и её пальцы чуть крепче сжали рукоять трости.

– Операция прошла успешно... Глядишь, скоро снова буду ходить как прежде, – ответила она с вымученной полуулыбкой. – А вот Ричард... он до сих пор не может смириться. Он не говорит, не спит. Он будто... остался где-то там, в тот день.

– Понимаю... – кивнула Сильвия, глядя на могилу. – Надеюсь, с ним всё будет хорошо.

– А ты как? – спросила Линетт, глядя на Сильвию с лёгкой тревогой. – Как твоё самочувствие, милая?

Сильвия не сразу ответила. Она подняла глаза к небу. Там, между серыми облаками, робко мерцала одна звезда.

– Мне осталось недолго, – сказала она с такой тихой, спокойной улыбкой, от которой сердце Линетт сжалось. – Совсем скоро я увижу Эбби и Агату.

– Не говори так, Сильвия, – прошептала Линетт, не в силах сдержать дрожь в голосе. – Тебе ещё жить и жить.

– А вы правда в это верите? – спросила Сильвия, повернув к ней голову.

Линетт ничего не сказала. Она просто опустила глаза и отвернулась. Они обе знали правду. Всё давно было ясно — врачам, родителям, и самой Сильвии.

– Скоро мы снова будем вместе, – прошептала девочка, проводя пальцами по холодному камню. – Я так скучаю по ним… Надеюсь, они не забыли меня. Надеюсь, они придут навстречу, когда я приду туда.

Линетт смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.

Спустя минуту Сильвия медленно поднялась, отряхнула юбку, и тихо попрощалась:

– До встречи, Эбби. До встречи, Агата. Подождите ещё чуть-чуть…

Линетт пошла к выходу, медленно, не оборачиваясь. Сильвия осталась стоять у могилы. На полпути, проходя мимо соседнего надгробия, Линетт остановилась. Она знала это имя. Как могла не знать?

Агата Эшфорд

16.12.20* — 06.08.20***

Её падчерица. Та, чьё имя так долго боялась вслух произнести. Та, к чьей смерти до сих пор не готова была прикоснуться сердцем.

Слёзы скатились по щеке, и Линетт наклонилась, чтобы прикоснуться к холодному мрамору.

– Прости меня, милая…

Она шла прочь с кладбища, хромая чуть сильнее, чем раньше. А Сильвия всё ещё стояла там, рядом с двумя могилами — двух самых дорогих ей людей. Она говорила им, как прошёл её день. Рассказывала, что видела воробья у окна. Что не любит новый чай. Что снова поссорилась с медсестрой.

И где-то между словами её голос дрожал. Не от холода, а от тоски. От той боли, которая не уходит, даже если научился с ней жить.

Она знала: её осталось совсем немного. Но если смерть — это мост, то пусть он приведёт её туда, где вновь будет их смех, их разговоры, и их детская, неделимая дружба.

«В глубинах бездны ада, я завидовала тому кто жил и отнял у меня мою душу.»