Родственная боль.

Я сидела у окна своей палаты, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдала за неспешно плывущими по небу облаками. Они словно превращались в лица и фигуры, как будто из самого прошлого — я видела маму, папу, Сильвию, даже нашу старую собаку. Мне нравилось придумывать истории для каждого облака, как будто это всё — живые существа, которые прилетели напомнить мне: я всё ещё здесь, я всё ещё жду.

Четыре месяца. Уже прошло четыре месяца с тех пор, как я попала в больницу. И с каждым днём желание вернуться домой становилось всё сильнее.

Но пока — лекарства по расписанию, строгие осмотры дважды в неделю и наблюдение врачей.

Доктор Джоэл недавно сказал, что если я продолжу в том же духе — принимать лекарства вовремя, соблюдать рекомендации, не упрямиться — то, возможно, совсем скоро меня отпустят домой. Эта мысль поселилась в груди как крошечный тёплый огонёк надежды.

Я решила — буду стараться изо всех сил.

На днях сестра Роузи даже похвалила меня. Сказала, что я молодец. И я почувствовала себя... ну, хоть немного сильной. Не как больная девочка, а как кто-то, кто может справиться.

Я закрыла свой дневник, аккуратно сложив страницы, и убрала его на верхнюю полку тумбочки.

В палате было тихо. Я включила телевизор, но там, как обычно, ничего интересного — сухие новости, репортажи про политику, да спортивные передачи, в которых я ничего не понимала.

–Скука... – пробормотала я себе под нос и бросила взгляд на настенные часы. 11:23.

Они обещали приехать к полудню.

Полчаса. Целых тридцать долгих минут.

–Сильвия, наверное, сейчас ест мороженое… или смеётся где-нибудь на улице. – Я вздохнула, поёрзала на подушке и снова посмотрела в окно.

С утра её забрали родители — им разрешили провести день вместе. А я осталась здесь. В своей комнате, под звуком капельниц и скрипа тележек с лекарствами.

Мне нельзя выходить. Слишком нестабильное состояние, как сказала сестра Роузи.

Иногда я завидую Сильвии.

Не злой завистью — просто… грустной.

Хоть я и привыкла к своей болезни, к её проявлениям — то оглохну, то ноги откажутся слушаться, то внезапно перестану видеть — я научилась не паниковать. Я просто жду. Дышу. Живу.

Но вот те, кто рядом — они всё ещё боятся.

Недавно я потеряла зрение на один глаз. Всего на час. Но мама заплакала, папа выглядел так, будто у него отняли землю из-под ног, а Сильвия бегала по палате в панике, зовя всех подряд.

Это было почти трогательно… если бы не было так тяжело.

Иногда их страх утомляет. Но я понимаю.

Они любят меня. Очень.

И я им за это благодарна.

Я сидела на кровати, лениво щёлкая кнопками пульта, перелистывая один канал за другим. Ничего интересного: новости, скучные ток-шоу, старые мультфильмы… Всё казалось одинаковым.

Как вдруг — щелчок двери. Она медленно открылась. Я тут же выпрямилась, на лице вспыхнула радость.

–Мама?.. Папа?.. – выдохнула я, глядя на вход.

Но в палату вошёл только мой брат. Один.

Он выглядел как будто после драки — футболка порвана, губа разбита, на руках и коленях были свежие ссадины. Он не сказал ни слова, просто сел на стул у стены, тяжело опускаясь, достал из кармана смартфон и уставился в экран.

Я продолжала смотреть на дверь, надеясь, что родители всё же появятся, но ничего. Тишина. Больничный коридор за дверью остался пустым.

–Они не придут, – вдруг сказал брат, не отрывая взгляда от телефона.

–Почему?.. – голос мой прозвучал тихо, почти шёпотом.

–Срочные дела, – отрезал он и, положив телефон обратно в карман, бросил взгляд на настенные часы, словно отчитывая минуты. –Как всегда, заняты. Или ты правда думала, что у них нет других дел, кроме как крутиться вокруг тебя?

–Н-нет, конечно... – пробормотала я, опустив глаза. –Я понимаю...

Он молчал. Воздух в палате будто сгустился. Я почувствовала, как что-то давит на грудь.

Я посмотрела на него — на порванную одежду, на руки, покрытые ссадинами. Он выглядел усталым и злым. Это был не тот брат, которого я знала. Этот человек рядом — будто чужой.

–Ты... Зачем тогда пришёл? – спросила я, собирая остатки храбрости. –Если ты пришёл извиниться, то знай — я не собираюсь тебя прощать! Ты сильно меня обидел!

Я скрестила руки и упрямо уставилась на него, как маленький бастующий ребёнок. Хотела, чтобы он посмотрел, чтобы понял.

–Ха. Я и не собирался извиняться, – холодно усмехнулся он. –Я пришёл поговорить.

–О чём нам с тобой говорить? – Я нахмурилась. –Ты не тот, кем был раньше. Ты чужой. Ты не смотришь на меня, как раньше...

–Я же сказал, не собираюсь извиняться! – его голос стал резким. –Ты всё сама придумала, сама обиделась, сама раздула из этого проблему!

Он поднял голос, и я чуть не вздрогнула.

Я не знала этого человека. Не понимала, кто он.

–Я хочу, чтобы ты сказала маме и папе... чтобы они перестали сюда приходить. Хотя бы на время. Нет... они должны перестать сюда приходить вообще!

Я почувствовала, как в животе всё сжалось. Сердце заколотилось, как испуганная птица в клетке.

–Что? Почему?.. – мой голос дрожал, как и руки. –Ты… ты что-то скрываешь?.. С ними что-то случилось?

Он тяжело вздохнул, встал, прошёлся по палате, будто пытаясь успокоиться, а потом обернулся ко мне — глаза потемнели от боли.

–Ты не понимаешь?.. Они на грани, Эбби. Каждый день... каждый чёртов день они просыпаются, думая только о тебе! Мама остаётся здесь на ночь, потом утром едет домой, готовит тебе еду, пакует вещи и возвращается обратно. Она читает всё подряд о твоей болезни, как будто найдёт ответ, которого нет!

Он замолчал на мгновение, голос начал срываться.

–А папа… он всё время на работе. Работает, работает, работает. Чтобы заплатить за твоё лечение. Чтобы купить тебе нужные лекарства. Чтобы мы не остались на улице. Но ты ведь не видишь этого, да? Ты просто сидишь тут… и всё.

–Я… – слова застряли в горле. Я не знала, что сказать. Его глаза были наполнены болью и упрёком.

Я вздохнула. Грудь сжалась, будто перед прыжком в ледяную воду. Всё внутри дрожало, но я всё же заговорила — тихо, сдавленно:

—Я... Разве я виновата, что заболела?.. — я опустила взгляд на сжатые руки, ногти врезались в кожу. — Я же не хотела этого...

Он отстранился, будто мои слова задели его. На мгновение в его глазах мелькнула вина — едва заметная искра. Но тут же его лицо вновь исказилось — гнев вернулся, словно волна, смывающая всё мягкое.

—Да! Виновата! — рявкнул он. — Не специально, может быть, но всё равно виновата! Это ты болеешь! Это из-за тебя всё рушится!

Он вскочил со стула, ударил себя в грудь, будто пытаясь выдавить из себя весь гнев.

—Ты забрала их у меня! Папа не приходит на мои турниры. Мама больше не интересуется моими делами. Они только о тебе говорят! Ты — их мир, а я — просто тень! — голос сорвался. — Я тоже их ребёнок! Я... Я есть, но будто меня нет!

Я отвернулась. Горло сдавило, голос дрогнул:

—Я не знала... Прости...

—Ты должна им сказать! Скажи им, чтобы перестали приходить! Чтобы перестали винить себя! Они уже не выдерживают! — он шагнул ближе, глаза налиты яростью. — Ты хочешь, чтобы они сломались совсем?!

—Я не могу... — прошептала я.

—Почему?! — голос брата треснул от боли. — Почему ты так эгоистично цепляешься за них?! Ты жалеешь только себя! А они?! Тебе плевать, каково им! Им больно смотреть, как ты страдаешь, а ты продолжаешь держать их рядом, будто им это легко!

Я смотрела на него с ужасом. Его лицо было чужим, будто это не брат, а злой двойник, что вылез из тени.

—Ты не хочешь, чтобы я выздоровела...

—Хочу!.. Но твоя болезнь... она не лечится. И ты это знаешь. Это не пройдет. Это будет с тобой всегда. А с тобой — и с ними. Ты — их боль. Каждый день. Каждую ночь. Ты не понимаешь, насколько сильно ты их разрушаешь...

Он снова опустился на стул, тяжело выдохнул. Его плечи дрожали. Он выглядел потерянным, истощённым. И вдруг, как будто ледяной ветер прошёл по моей спине, я задала вопрос, который боялась услышать даже внутри себя:

—Скажи... если бы я умерла в тот день... когда мне поставили диагноз... родителям было бы легче?

Он посмотрел на меня. Его губы дрогнули. В глазах — короткая вспышка боли, та, что не спрячешь. Но через секунду она исчезла, сменившись холодом.

—Да, — выдохнул он. — Было бы лучше. Для всех... И, может быть, я бы тогда не начал тебя ненавидеть.

Он встал. Медленно, без спешки. Подошёл к двери, обернулся, но уже не как брат — как чужой, как прохожий:

—Расскажи им всё, пусть опять бегают вокруг тебя, жалеют, как будто ты единственная в этой семье. Пусть и дальше с ума сходят. Мне уже плевать.

Он вышел, оставив дверь чуть приоткрытой. Тишина накрыла палату, как толстое, удушающее одеяло. В помещении стало слишком просторно, слишком пусто — будто весь воздух ушёл вместе с ним. Я сидела на кровати, опустив голову, сжав дрожащими пальцами край одеяла. Слёзы не шли, как будто даже они отказались быть со мной. Я просто смотрела в одну точку… В никуда.

Я виновата.

Если бы не я… если бы не эта болезнь…

Если бы я просто не была...

Мама не плакала бы. Папа не работал бы ночами. Брат бы не кричал.

Он бы меня не ненавидел.

Прошёл час. Может, больше. Я не заметила.

Телевизор всё это время работал — голос диктора сменялся рекламами, музыкой, репортажами. Я не различала, что именно шло. Только шум.

Постоянный, монотонный, бесконечный шум.

Он будто расползался по стенам, лез мне в уши, в мозг, сдавливал череп изнутри.

Я больше не могла.

Я резко схватила пульт и со всей силы швырнула в экран. Он с треском развалился, но звук не исчез. Наоборот — в моей голове всё гудело сильнее.

Я закричала.

Один раз. Потом ещё.

Каждый раз всё громче, срывая голос, изрывая из себя всю боль, всё, что копилось — гнев, страх, одиночество, вина.

— Хватит! Прекратите! Замолчи! — кричала я, но даже себя не слышала.

Мой голос тонул в этом внутреннем гуле, как в ревущем водопаде.

Я не помнила, как сорвалась с кровати. Не чувствовала, как рвала постель, била по тумбочке, кидала книги, чашки, всё, что было под рукой.

Стекло поддалось под моими руками, посыпались осколки. Резкий звук — один из немногих, что я услышала. Я не чувствовала боли.

Лишь пустоту.

Комната была как после урагана. Разбитые окна, поваленные стулья, окровавленные простыни. В зеркале — искажённое отражение меня. Взъерошенные волосы, распухшее от крика лицо, кровь на руках, на лице, из ушей, из ноги. В щеке торчал осколок, но я не замечала.

Я теряла себя.

Теряла связь с телом. С реальностью.

Я не понимала, кто я, что я, зачем я...

И вдруг — руки.

Чьи-то тёплые руки. Сильные и дрожащие.

— Эбби! Эбигейл! Послушай меня! Всё хорошо, слышишь? Ты в безопасности… Я рядом… — Сестра Роузи обнимала меня, прижимая к себе так крепко, будто боялась, что я исчезну.

Я продолжала рыдать, кричать, дёргаться, но её голос, её объятия…

Постепенно возвращали меня назад.

Как будто её дыхание согревало мои замёрзшие лёгкие.

Я вцепилась в неё, как утопающий. Голова уткнулась в её плечо, и тогда я впервые осознала, насколько мне больно. Всё тело ныло, стекло жгло раны, в ушах звенело. Я дрожала.

Роузи что-то говорила, гладила мои волосы, прижимала к себе:

— Всё в порядке, детка… Никто тебя не бросит… Ты не одна… Я здесь…

Я хрипела от рыданий, губы тряслись. Я хотела сказать ей, что это просто кошмар. Что если я закрою глаза и открою снова — всё исчезнет.

Но глаза были открыты. И это был не сон.

Это была реальность, от которой я больше не могла убежать.

Я захлебнулась в слезах, и тихо, в отчаянии прошептала:

—Пусть это будет сном... Пожалуйста... Пусть всё исчезнет...

«Порой мы причиняем боль тем, кого любим, и сожалеем об этом до конца жизни.»