Любовь к ребенку.

Третий месяц в больнице.

Третий месяц, как я здесь. Всё стало привычным — как будто больничная палата теперь мой дом. Белые стены, запах антисептика, ритмичные шаги медсестёр за дверью, скрип тележек с лекарствами… Всё это больше не пугало, не удивляло. Даже болезнь — та, что забралась в меня и теперь живёт внутри — уже не казалась врагом. Она просто... часть моей жизни.

После того как доктор Джоэль и сестра Роузи сообщили, что моя болезнь перешла во вторую стадию, всё стало чуть... иначе. Иногда я не слышу. Иногда не вижу. Порой, руки не двигаются, а ноги не слушаются. Бывает на час. Бывает — на день. И хотя я знаю, что это временно, внутри каждый раз просыпается страх: а вдруг на этот раз — навсегда?

Когда мама узнала о второй стадии, она стала ночевать здесь чаще — дважды в неделю. И эти дни стали для меня как праздники. Мы гуляем в саду больницы, где высокие тополя медленно колышутся от ветра, а голуби стучат клювами по плитке. Мы садимся на лавочку, и я рассказываю, что сделаю, когда выйду отсюда: пойду в парк, прокачусь на американских горках, поем мороженого с карамелью и съезжу к бабушке с дедушкой.

Мама всегда улыбается, кивает, гладит меня по волосам. Но её глаза... они выдают всё. Они наполняются слезами, едва я произнесу слово "будущее". И каждый раз она повторяет: – Ты поправишься, Эбби. Обязательно. И я свожу тебя куда угодно…

Я улыбаюсь в ответ. Но я вижу, как дрожит её голос. И чувствую, как её рука сжимает мою чуть крепче, чем нужно. Её улыбка — не настоящая. Там столько боли... И всё, что я хочу — это чтобы она хотя бы на миг перестала бояться. Чтобы просто была мамой, без груза страха за мою жизнь.

Недавно я попыталась ей об этом сказать: – Мама… я вижу, как тебе тяжело. Не нужно делать вид. Она не ответила сразу. Потом улыбнулась сквозь слёзы, поцеловала меня в висок и тихо сказала: – Я провожу с тобой время не из жалости, Эбби… а потому что люблю. Это не боль. Это счастье.

Я не поверила. Но сделала вид, что поверила.

---

Есть ещё одна странность. Она не даёт мне покоя.

Иногда, когда я смотрю на календарь, взгляд сам останавливается на дате — 6 августа. Я не знаю почему. Этот день вроде бы обычный. Я пыталась вспомнить, что тогда произошло, но… пусто. Ни лица, ни слов, ни образов. Просто тяжесть, будто сердце подсказывает, что я должна помнить.

Но память молчит.

Я пыталась спросить у мамы, но она уводит разговор. Сильвия — тоже. Все будто делают вид, что это обычный день. Но я чувствую — там было что-то. Что-то важное. Что-то... потерянное.

Может, это моя болезнь стирает куски прошлого? А может — я не готова вспомнить?

Я не знаю. Но шёпот внутри не утихает. И с каждым днём он становится громче.

***

Это случилось в один из обычных будних дней — в среду. Мы с Сильвией лежали на моей кровати, и телевизор тихо мерцал в полумраке палаты. Я переключала каналы, пока не наткнулась на документальный фильм о дикой природе. Остановилась — кадры были завораживающие. Камера следила за семьёй гепардов. Вся сцена была как из кино: палящее солнце, саванна, пыль, дрожащая от жара, и пятнистая мама-гепард, что затаилась в высокой траве, защищая своих детёнышей.

Я затаила дыхание. На экране появился лев — медленно, уверенно, с тяжёлой поступью он приближался к её логову. Мама-гепард встала. Хрупкая по сравнению с ним, но с такой силой в глазах… И она бросилась на него. Смело, отчаянно, до последнего. Пока её малыши ускользали в сторону, она отвлекала льва, получая удары, но не отступая.

Я почувствовала, как в горле сжимается ком.

– Какая же она смелая… – прошептала я, не отрывая взгляда от экрана. – Ради своих детей она сразилась с этим гигантом… Получила раны… но спасла их.

В этот момент Сильвия, услышав мой голос, повернулась ко мне, а потом плавно опустилась рядом, положив подбородок на мои плечи, как делала всегда, когда хотела быть рядом.

– Что смотришь? – спросила она с любопытством, её дыхание коснулось моей шеи.

– Фильм про животных, – ответила я и кивнула на экран, где мама-гепард, хромая, уходила прочь, а её детёныши бежали за ней.

– Это мама-гепард, – объяснила я. – Она боролась с огромным львом, чтобы спасти своих деток. Видишь, она ранена, но они выжили...

Сильвия на секунду задумалась. Потом, всё так же тихо, как будто боясь нарушить момент, сказала:

– Ну… это же мама. Все мамы такие. Даже если страшно, даже если больно — они будут стоять до конца за своих детей.

Она улыбнулась и, не говоря больше ни слова, провела рукой по моим волосам. Лёгкое, заботливое движение. Такое же, как у той гепардихи, когда она лизала своих детёнышей после боя. И мне вдруг стало так тепло.

– Ты правда так думаешь? – спросила я, едва сдерживая дрожь в голосе. Я не знала, что именно хотела услышать… Но очень ждала её ответа.

Да, вот взять мою маму, – начала Сильвия, устраиваясь поудобнее на подушке. – В прошлом году мы гуляли в парке. Был солнечный день, лёгкий ветер дул, листья на деревьях шуршали так спокойно... Я шла рядом с мамой и в какой-то момент, мама остановилась, чтобы купить мне и себе мороженное. Я медленно шла вперёд, чтобы присесть на скамку, по пути, я случайно столкнулась с женщиной. Я упала на асфальт. У неё в руке было мороженое, оно выскользнуло и плюхнулось прямо на землю.

Я помолчала, смотря на неё. Сильвия на секунду прикусила губу, будто вспоминая каждый момент.

– Я встала и сразу извинилась. Думала, ну, скажет “ничего страшного”, и всё. Но она вдруг как закричит! На весь парк! Начала орать, будто я ей не мороженое уронила, а жизнь испортила. Говорила, чтобы я возместила ущерб, оскорбляла меня, ругалась ужасными словами. Я тогда просто стояла, как вкопанная. Не знала, что делать. Мне так хотелось заплакать...

– Тебе – плакать? – Я удивлённо повернулась к ней. – Ты? Та, которая может залезть на дерево одной рукой и спорить с медсёстрами?

– Ага, представляешь? – Она усмехнулась, но в глазах была грусть. – Год назад я была совсем другой. Плакса. Трусиха. Маленькая и растерянная. А эта женщина... Она была огромная. Толстая и страшная. Я тогда ещё думала, что она как медведь — такая злая и большая. Она схватила меня за руку, вцепилась пальцами, как клещ. Я дёрнулась, но она только сильнее сжала. Было больно. И страшно.

Я замерла, слушая. Где-то на фоне всё ещё шёл документальный фильм, но я уже не замечала ни гепардов, ни львов.

– Я звала маму. А она, эта женщина, нагнулась ко мне и прошипела: «Мама тебе не поможет». Знаешь, как в фильмах про злодеев. Люди вокруг смотрели, кто-то даже снимал на телефоны, как шоу. А мне казалось, что я сейчас исчезну от ужаса...

Сильвия замолчала. Вздохнула.

– И вот тогда... появилась моя мама. – Глаза Сильвии блеснули. – Она подошла молча, ни слова. Просто оттолкнула эту женщину от меня. Быстро, резко. Осмотрела меня – я стояла как трясущийся котёнок – и спросила: «Ты в порядке?» Я кивнула, слёзы вот-вот должны были прорваться, но я держалась. А эта женщина всё ещё кричала. Переключилась на маму. Начала орать и махать руками.

– И… твоя мама?.. – Я придвинулась ближе, уже полностью поглощённая её рассказом.

– Моя мама… – Сильвия вдруг рассмеялась. – Она была другой в тот момент. Не той тихой, вежливой женщиной, которая всегда говорила мне быть вежливой и уважать взрослых. Она была как вулкан. Взорвалась. Завизжала так, что, кажется, даже птицы на деревьях притихли. Она не подбирала слов, говорила прямо и грубо, так, что та женщина… замолчала. А потом даже отступила назад. Её лицо исказилось, будто она сейчас сама заплачет.

— Что же она такого сказала, что та женщина чуть не расплакалась? — не удержалась я от вопроса, глаза мои загорелись любопытством.

Сильвия хитро улыбнулась, будто только и ждала, когда я спрошу.

— Я не могу это повторять… — Она сделала серьёзное лицо, почти надув щёки. — Мама мне строго-настрого запретила.

Но потом наклонилась ко мне поближе и хихикнула. — Но… я могу сказать кое-что. Только одно, ладно?

Я кивнула, прижав к себе подушку. Сердце будто защекотало от предвкушения.

Сильвия обвела взглядом палату, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и прошептала:

— «Может, тебе стоит есть по-меньше?! Чтобы ты смогла поднять свою жирную задницу и не преграждать путь детям?!»

Мои глаза округлились. Я захлопнула рот руками и задохнулась от смеха.

— Это… это твоя мама сказала?! — прошептала я, почти не веря. — Ого...

— Ага! И это ещё самое мягкое. — Сильвия гордо уселась поудобнее на подушках. — Большинство слов, которые она тогда сказала, я смогу повторить только когда мне исполнится восемнадцать. И то — если мама меня не поймает раньше и не заставит вымыть рот мылом!

Мы обе прыснули от смеха. Сильвия смеялась громко, звонко, пока я не уткнулась лицом в её плечо, пытаясь остановиться.

— Твоя мама… она такая крутая, — сказала я немного тише. — С виду и не скажешь, что она может быть такой...

— Она и есть крутая. — Сильвия снова улыбнулась. — Но я уверена, что твоя мама — тоже такая. Просто ты не видела её в бою.

— Думаешь?

— Конечно! — Сильвия повернулась ко мне и серьёзно посмотрела в глаза. — Если бы на моём месте была ты, а на месте моей мамы — твоя, я уверена на сто процентов, что она бы сделала то же самое. Может, даже ещё круче. Мамы такие. Как мама-гепард в том фильме — даже если страшно, даже если больно, они будут сражаться за нас до последнего.

Я смотрела на неё, прижав руки к груди. В животе вдруг стало тепло, будто кто-то зажёг внутри маленький свет.

Она права.

Мама всегда рядом. С того самого дня, как врачи впервые сказали о моей болезни — она не отходит от меня.

Папа тоже старается — он приносит мне всё, что я прошу. И всегда старается рассмешить.

А брат… да, я всё ещё обижена. Но я же всё равно его люблю. И я хочу с ним помириться.

И, конечно… Сильвия.

Она всегда умеет поднять мне настроение. Напомнить, что я не одна. Что даже в больничной палате можно быть счастливой.

Надеюсь… надеюсь, так будет всегда.

***

Поздно вечером, когда в палате стало тихо и за окном погас последний огонёк, мы с Сильвией уже лежали в кроватях. Она спала, дыша ровно и спокойно, а я, зарывшись в одеяло, лежала с открытыми глазами, глядя в потолок.

Я думала о будущем.

Когда всё это закончится… Когда меня наконец выпишут.

Я представляла, как бегу по дорожке в парке, ветер играет моими волосами, а мама с папой сидят на скамейке и улыбаются. Я прыгаю на батуте, катаюсь на американских горках, смеюсь так, что даже живот начинает болеть…

Я думала о дне, когда смогу снова обнять брата, не чувствуя между нами этой странной и тяжёлой тишины.

Я верила — этот день обязательно наступит. Скоро. Очень скоро.

Но как только мои веки начали тяжелеть, а мысли медленно ускользать, что-то изменилось.

В голову словно кто-то подселился.

Я услышала… голоса.

–Ты не выйдешь отсюда.

–У тебя нет будущего.

–Ты всего лишь обуза.

–Смотри на себя… кому ты нужна?

–Это место — твой дом навсегда.

Одни были чужими, другие — будто до боли знакомыми. Я не могла понять, откуда они, почему я их слышу…

Они звучали как шёпот, но словно внутри головы.

Шипящие, скользкие, как змеи.

Голоса не прекращались. Казалось, они становились всё громче, всё ближе...

Я резко села на кровати, сердце бешено колотилось.

Комната была тёмной, только ночник у двери давал блеклый свет.

Все спали. Даже Сильвия, свернувшись калачиком под одеялом, тихо посапывала.

Я тяжело дышала, как будто в палате не хватало воздуха. Грудь сжимало. Я посмотрела на свои дрожащие руки и прижала их к лицу.

— Это просто мысли... просто я... — прошептала я.

Голоса стихли.

Они исчезли, будто растворились в темноте.

Я легла обратно, подтянув одеяло до подбородка.

Долго смотрела в потолок, прислушиваясь.

Тишина. Настоящая.

Никаких голосов.

И только тогда, когда сердце начало биться ровнее, а страх отступил, я позволила себе закрыть глаза.

На этот раз — без мыслей. Без голосов.

Просто сон.

Спокойный, тёплый, как объятия мамы.

«Материнская любовь — это жертва: ребёнку она даёт спасение, а ей — тишину, где тонет её боль.»