Слух и чувства.

— Ээээээээббииииии! — раздался знакомый голос. — Проснись! Твоя лучшая подруга не может вечно ждать, чтобы смотреть мультфильм!

Я нехотя открыла глаза и увидела перед собой нахмуренное лицо Сильвии, нависшее надо мной, как уставшее солнце в пасмурный день. На ней была пижама с зайчиками, а волосы торчали во все стороны, будто она воевала с подушкой.

— Проснулась? — с облегчением вздохнула она. — А теперь марш чистить зубы! Я пока включу телевизор, вдруг там уже началось!

Сильвия, как всегда, не теряла времени зря. Я потянулась, зевнула и поплелась в ванную. Холодная вода немного отогнала остатки сна, но настроение оставалось тяжёлым. Как будто внутри всё было серым.

Когда я вернулась, Сильвия уже растянулась на моей кровати, с чипсами в руках и довольной ухмылкой. Я легла рядом, завернувшись в одеяло. Она сразу заметила, что я не улыбаюсь.

— Что случилось, подруга? Кто тебя обидел? — прошептала она, тыкая меня пальцем в щёку, будто хотела проткнуть мою печаль.

Я отвернулась к стене, но она не отставала: гладила меня по голове, как кошку.

— Эй, не бойся. Твоя лучшая подруга готова сразиться с любым, кто посмел тебя расстроить!

— Ты не сможешь, — буркнула я.

— Почему это? — возмутилась Сильвия, усаживаясь на коленки.

— Потому что это мой брат. Он сильнее тебя, — сказала я и на зло щёлкнула пультом, увеличивая громкость.

— Пф! Сильнее меня?! — Сильвия закатила глаза и показала руку. — Видишь эту мощь? Я могу поднять огромную собаку по имени Лесси! А твой брат — слабак!

— Он не слабак! Он очень сильный! — Я села на кровати. — Он легко поднимает тяжёлые сумки папы. А нашу собаку Рэнди, ты знаешь, он берёт одной рукой, как перышко!

— Ну и что! — не сдавалась она. — Я могу поднять тебя! Вот прямо сейчас!

— Не поднимешь! А мой брат — да! Когда я упала и плакала, он поднял меня и нёс на спине домой. Он сильный... и добрый...

Сильвия прикусила губу, будто не ожидала такой искренности.

— Тогда почему такой «добрый» брат расстроил тебя? — тихо спросила она.

Я сразу замолчала. В комнате стало как-то тише, даже мультфильм на фоне перестал быть смешным.

— Я не знаю, — прошептала я. — Он... просто молчит. Не разговаривает со мной. Смотрит в сторону, будто я ему чужая.

Грудь сжалось. Слёзы подступали к глазам, и я прижалась к Сильвии.

— Я ничего ему не сделала... А он… он как будто меня ненавидит.

Сильвия обняла меня и положила мою голову себе на плечо.

— Так иногда бывает... — Сильвия обняла меня крепко, как будто хотела не просто утешить, а защитить от всего. — Наша болезнь причиняет боль не только нам, но и тем, кто рядом. Мама постоянно плакала, а папа… он злился. Не на меня, а на себя. Потому что ничего не мог сделать.

— Но он был зол на меня! — я сжала кулаки, голос сорвался.

— Может быть ты права, а может, он просто не знал, как с этим справиться. — Сильвия посмотрела куда-то в сторону, потом снова на меня. — Я не могу говорить за него, но твою боль я знаю. По-настоящему.

В её голосе не было ни капли фальши. И в тот момент мне не нужно было объяснений. Мы были такими разными, с разными диагнозами, разными судьбами… но боль — она у нас была одна на двоих. И я это чувствовала.

— Но если он всё-таки злился именно на тебя... — добавила она с лукавой улыбкой, — я его точно побью!

Я рассмеялась. По-настоящему, впервые за долгое время. Не от веселья — от облегчения. Словно что-то тяжёлое немного сдвинулось с места.

— Вот, другое дело. Улыбайся. Тебе больше идёт улыбка, чем этот нахмуренный взгляд. — Сильвия нежно провела пальцами по моей щеке.

— Спасибо тебе… — прошептала я, обняв её в ответ. — Ты всегда находишь нужные слова.

— Потому что я твоя подруга. Это моя суперсила. — Она развалилась на кровати и махнула рукой в сторону экрана. — А теперь мультики. Без них мы не выживем.

— Ты права, — я легла рядом. — Только сделай громче, ладно?

— А? — она приподнялась, прищурившись. — Громко же.

— Сильвия… говори громче… Я тебя почти не слышу.

В ушах резко зашипело, как будто включили старый телевизор на полной громкости. Я села, схватившись за голову. Всё вокруг стало глухим, искажённым.

— Что… что ты сказала? — я смотрела на Сильвию, но её голос тону в шуме. Потом вовсе исчез. Только губы двигались.

Дверь отворилась. Вошла сестра Роузи. Она что-то говорила — может, спрашивала, что происходит, — но я не слышала ничего. Я закричала… но не услышала даже собственного голоса. Только шипение, звон и глухая, тупая боль, которая будто проникла в кости.

Я сжала уши руками. Слёзы лились сами собой. Сестра подбежала, начала звать кого-то. Я это поняла по её панике, по судорожным движениям. А боль будто перекочевала в шею. Мне стало тяжело дышать, будто кто-то медленно сжимал горло изнутри.

Я сорвалась с кровати и упала на пол. Всё тело дрожало. Я теряла сознание. Сквозь мутный взгляд увидела, как Сильвия замерла, испуганная до дрожи. Она прижалась к стене и дрожала, как осенний лист.

Потом — тьма. Без звуков. Без боли. Просто... тьма.

Я проснулась почти ночью. В палате было темно, только слабый свет от уличного фонаря проникал сквозь жалюзи, рисуя блеклые полосы на стене. Я медленно повернула голову и увидела маму. Она спала, положив голову на край моей кровати, крепко сжимая мою правую руку, будто боялась отпустить.

Вокруг стояла звенящая тишина. Но... была ли это тишина? Или я просто не слышала ничего?

Я замерла, прислушиваясь — и снова ничего. Ни гудка аппаратуры, ни шороха одеял, ни дыхания мамы. Мир был пуст. Беззвучный. Будто что-то внутри меня исчезло, как будто часть меня осталась в том моменте… перед тем как всё оборвалось.

Я заметила пульт от телевизора на прикроватной тумбочке. Протянула руку — движения давались с трудом, как под водой — и включила телевизор. На экране шла передача о животных: я видела, как диктор что-то показывает, животные бегали по саванне, мелькали титры. Но я не слышала ни единого слова.

Я прибавила громкость. На экране появилась цифра — 45. Я всмотрелась, нахмурилась. Не может быть. Никакого звука.

Я нажимала кнопку снова и снова. 60… 70… максимум. Экран светился, изображение двигалось, диктор продолжал говорить — но для меня это было безмолвное кино. Я не слышала ничего.

В этот момент в палате вспыхнул свет. Я резко повернулась. Мама проснулась. Она посмотрела на меня, и её глаза тут же наполнились слезами.

— Малышка… — губы её двигались, я видела, как она говорит… но всё было беззвучно. Только её объятия были настоящими — она бросилась ко мне, прижала к себе, дрожала всем телом.

Я хотела обнять её в ответ, сказать, что всё хорошо. Что я здесь. Но руки не поднялись. Тело было чужим, отрешённым. Я просто смотрела перед собой — сквозь маму, сквозь стены. В пустоту.

Через несколько минут в палату зашли сестра Роузи и доктор Джоэл. Они быстро подошли к кровати, начали осмотр. Доктор что-то говорил маме, пытался её успокоить — по крайней мере, так казалось по его мимике и жестам. А мама… мама закрыла лицо руками и отчаянно покачала головой.

Я смотрела на них, как сквозь стекло. Мне хотелось сказать: “Мама, я с тобой. Всё хорошо. Я просто устала.” Я пыталась улыбнуться, но уголки губ не слушались. Вместо этого по щекам потекли слёзы.

Я не слышала их плач. Только чувствовала, как они горячими каплями катятся вниз. Мир стал глухим, но не бесчувственным.

Утром в палате было тихо. Или… мне казалось, что тихо. Я не знала. Я не могла знать.

Я сидела у окна, завернувшись в тонкое больничное одеяло, которое пахло стерильностью и чем-то чужим. Солнечный свет медленно крался по полу, рисуя длинные тени от капельницы и тумбочки. Внизу, на улице, сновали люди — кто-то спешил, кто-то шёл медленно, кто-то смеялся, кто-то кричал… но я не слышала ни единого звука. Мир двигался, жил своей жизнью, и только я сидела в тишине, будто за стеклянной стеной.

Я смотрела, как женщина с собакой переходит улицу. За ней бежал мальчик, он что-то кричал — я видела, как открывается его рот, как он машет руками. Может, звал маму. Или смеялся. Я не знала.

Я не чувствовала ничего. Ни страха, ни боли, ни даже злости. Только пустоту, вязкую и бездонную, будто внутри меня что-то выжгло все чувства дотла.

Мама заходила в палату. Что-то говорила. Я видела, как её губы шевелятся, как дрожат пальцы, когда она поправляет мне подушку. Я просто кивала. Или не кивала. Я не помню. Вся сцена будто размывалась, как старое видео. Слишком далеко. Слишком не со мной.

Я всё ещё не слышала.

Я всё ещё была… не здесь.

Я прикоснулась к своему горлу. Оно болело, но будто не моё. Как будто я трогаю куклу. Мне даже не хотелось плакать. Слёзы закончились ночью. Осталась только воронка внутри груди, где раньше было что-то важное. Я не знала что именно, но знала — теперь этого нет.

Что со мной не так?

Почему я ничего не чувствую?

Я снова посмотрела в окно. Люди шли дальше. Мир не остановился. Только я — как сломанный механизм. Пустая оболочка. Я подняла руку, медленно поводила ею перед глазами. Двигалась. Значит, жива. Но почему тогда я ничего не чувствую?

Может быть, я не проснулась.

Может быть… я не жива.

Я провела в этом состоянии ещё два долгих дня.

Два дня тишины, где каждый вдох казался чужим, а эмоции — выветрились, как следы на запотевшем стекле. Меня как будто не существовало — я просто сидела, смотрела, дышала… и всё. Ни боли, ни радости, ни даже страха. Только пустота.

А потом, на третий день, всё вернулось. Не сразу — медленно, будто кто-то осторожно разворачивал меня обратно к жизни.

Я проснулась утром и услышала… щелчок. Поначалу он показался далёким, словно из другой комнаты. Это была капельница — маленький, тонкий звук, но для меня он прозвучал как гром. Сердце кольнуло. Потом я услышала, как птичка за окном стучит клювом по подоконнику, как мимо кто-то идёт, как шуршит простыня под моей рукой… Я слышала. Я действительно снова слышала.

Я расплакалась.

От счастья. От облегчения. От того, что эти простые, обыденные звуки снова со мной. Я никогда не думала, что могу так сильно скучать по шуму жизни.

Мама зашла в палату, сказала что-то — и я услышала её голос. Не просто увидела, как двигаются губы. Я услышала его. Такой родной, тёплый, полный тревоги и нежности. Я улыбнулась. И это была настоящая улыбка, не натянутая и не выученная. Я снова могла чувствовать. И это чувство — было жизнью.

Позже я узнала от докторов, что моя болезнь перешла во вторую стадию. Сначала я ничего не поняла — просто слушала, как мама задаёт вопросы, а доктор Джоэл спокойно объясняет, используя сложные слова. Только когда Сильвия пришла вечером, я спросила у неё, что это значит.

Она села рядом, взяла меня за руку и тихо сказала:

— Это значит, что теперь всё будет происходить чаще. Твоя болезнь станет более активной. Приступы — такие, как был, или другие — могут случаться чаще, чем раньше. Но теперь ты не одна. Ты знаешь, что делать. И я рядом.

Её голос был мягким, но в нём звучала тревога. Я кивнула. Мне не хотелось пугаться. Я просто хотела быть готовой.

Эти два дня забрали у меня многое, но они и вернули мне важное. Я поняла, как легко можно перестать замечать то, что делает нас живыми. Звук. Эмоции. Улыбка. Тепло руки. Я потеряла это — и теперь я знаю цену.

«В этой тишине я потеряла даже самую простую вещь — умение улыбаться.»