Забытая 2

Мы с Агатой и Сильвией затаились, с трудом сдерживая хихиканье. В палате было тихо, только тиканье настенных часов и лёгкое жужжание кондиционера разбавляли напряжённое ожидание. Я лежала на кровати, на вид будто бы мирно читала, Сильвия сидела у окна, делая вид, что рисует, а Агата устроилась в кресле, уткнувшись в журнал — каждая играла свою роль. А тем временем ловушка уже была готова.

На один из деревянных стульев, что стояли у моей кровати, мы положили старую медицинскую перчатку, набитую воздухом, и сверху аккуратно прикрыли подушкой. Получилось довольно крепко, и когда кто-нибудь сядет — пшшш-фррррт! Звук как из мультиков.

— Сестра Роузи! — позвала я самым невинным голосом. — Можете подойти? У меня вопрос.

— Да, Эбби? — Роузи подошла, улыбаясь, как обычно. Она всегда была добрая, даже когда ругалась.

— Мне кажется, что у меня снова поднялась температура… — я состроила обеспокоенное лицо и легонько похлопала по стулу рядом. — Садитесь, пожалуйста...

— Ох, ну давай посмотрим... — она села, и в ту же секунду:

ПШШШ-ФРРРРРРРРТ!

Раздался громкий, звонкий пердежный звук, будто под ней взорвался воздушный шарик в туалете. На секунду повисла абсолютная тишина. Даже часы будто остановились.

Роузи замерла, глаза у неё распахнулись, а мы с Сильвией и Агатой взорвались от смеха.

— Что это было?! — воскликнула она, вскакивая, а Сильвия едва не упала со стула, заливаясь смехом.

— Это... это только воздух, честно! — выдавила Агата сквозь хохот. — Перчатка... под подушкой!

Я уже каталась по кровати, прижимая подушку к лицу, чтобы не орать слишком громко.

Роузи, всё ещё ошеломлённая, посмотрела на подушку, потом на нас. Лицо её было одновременно суровым… и пытающимся сдержать улыбку.

— Вы трое… — начала она, надув щёки. — Вас точно вместе отпускать нельзя. Вы что, сговорились, а?

— Это всё Агата придумала! — сказала Сильвия, указывая на подругу, всё ещё скрюченной от смеха.

— А ты исполнила! — возразила Агата, хихикая.

— Я… только позвала! — вздохнула я.

Роузи покачала головой, всё-таки не выдержала и рассмеялась.

— Вот уж попалась, так попалась… Ну, девочки, теперь я вас отчитываю. Серьёзно. Ставить ловушки на медперсонал? Нехорошо!

Мы слушали, кивая с серьёзными лицами, но всё равно исподтишка улыбались.

— Но… — добавила она уже тише, — надо признать… очень креативно. Только обещайте — не на заведующего, ладно? Он не оценит.

— Обещаем! — хором ответили мы, и снова разразились смехом.

После розыгрыша с Роузи, мы втроём — я, Сильвия и Агата — отправились в палату Агаты. В последние дни она стала нашим местом встречи, маленьким островком тепла и уюта.

Агата устроилась на своей кровати, обложенной мягкими подушками, с книгой в руках — она дочитывала «Путешествие Бетти», всё ещё под впечатлением от концовки. А мы с Сильвией развалились рядом, уткнувшись в её смартфон, на котором крутились короткие видео из интернета. Мы смотрели ролики с глупыми танцами животных, котами, застрявшими в шторах, и одним мальчиком, который случайно пукнул в микрофон во время школьного собрания по Zoom.

— Смотри, смотри! — Сильвия ткнула пальцем в экран. — Сейчас он подскользнётся на собственном торте!

Я захихикала, прикрывая рот рукой, а Сильвия уже каталась по подушке от смеха. Агата оторвалась от книги, заинтересованно покосилась на экран.

— Что вы там такое смотрите, что я вас даже не слышу от хихиканья?

— Это надо видеть! — усмехнулась я и махнула ей рукой.

Агата перелезла поближе, заглянула в экран и сразу же прыснула со смеху, когда увидела, как маленький пёс в шляпе бежит по скользкому полу, а за ним летит пицца.

— Ну это… это просто гениально, — выдохнула она, смеясь.

— Круто, да? — гордо сказала Сильвия. — У меня тут ещё целая коллекция, специально для хмурых больничных дней!

Я почувствовала лёгкое урчание в животе — захотелось перекусить. На тумбочке рядом с кроватью Агаты стояло настоящее богатство: корзинка с фруктами, аккуратно расставленные коробочки с печеньем, мягкие батончики и баночки с соками.

— Ммм… — протянула я, глядя на наливное зелёное яблоко. — Можно одно?

— Конечно, угощайся. — Агата кивнула. — Это всё Линетт принесла. Каждый день таскает мне вкусняшки, говорит: „Раз организм борется, надо подкармливать его вкусным“.

Я взяла яблоко, оно было прохладное и приятно тяжёлое. Подбросила его в руке, наслаждаясь блеском кожуры, а потом, заметив завистливые взгляды, кинула по яблоку Сильвии и Агате. Те с радостным визгом поймали.

— Меткость как у шерифа, — сказала Сильвия, делая вид, что прицеливается яблоком в меня. — Осторожно, я вооружена.

Мы снова сблизились, поджав ноги и сгруппировавшись у экрана. Лёгкий аромат яблок смешивался с запахом клубничных конфет, а в окно проникал тёплый свет, делая палату уютной и почти домашней.

И вот, когда видео сменяли друг друга, в комнату вошла Линетт.

— Привет, дорогая, — сказала она, её голос был мягким, почти певучим, и на лице играла вежливая улыбка. Она посмотрела на Агату с теплотой, но когда её взгляд упал на нас с Сильвией — особенно на Сильвию — выражение стало сдержанно-каменным. — А… вы здесь.

— Конечно, мы здесь. — Сильвия скрестила руки на груди, слегка приподняв подбородок. — Мы же подруги Агаты.

Тон был нейтральный, но в голосе явно слышалась нотка вызова. Она как будто специально любила проверять нервы Линетт на прочность.

Я почувствовала, как в комнате стало чуть прохладнее, словно кто-то приоткрыл окно. Но Линетт не поддалась, просто кивнула и подошла к тумбочке. Мы знали её — это была та самая женщина, которую мы видели в день первой встречи с Агатой. Элегантная, строгая, ухоженная — волосы цвета пшеницы, высокий воротник, точёные движения, будто она вышла из глянцевого журнала.

— Да, подруги… — тихо произнесла она, выложила на тумбочку очередную партию фруктов, шоколадные батончики и бутылочки с соком. — Агата, как ты себя чувствуешь? Всё в порядке? Тебе всё ещё… нравится здесь?

— Да, Линетт, мне нравится, — ответила Агата, поднимая взгляд от телефона. — Здесь уютно. И весело, когда девочки приходят.

Линетт вытянула из сумки клубничный сок и вручила его Агате. Та сразу заулыбалась и сделала пару больших глотков. После этого Линетт неохотно протянула по соку и нам с Сильвией. Мы поблагодарили — я вежливо, Сильвия с лёгкой полуулыбкой.

— Спасибо. — Я приняла сок, не зная, куда смотреть — в глаза Линетт или в пол.

Судя по её лицу, она до сих пор не была в восторге от нашего присутствия. Как говорится, первое впечатление — как подпись на важном документе. Похоже, мы с Сильвией расписались неровно.

Но нас это не особо смущало. Мы всё равно собирались приходить. Агата — наша подруга. А дружба в больнице — как ниточка света в длинном тёмном коридоре. И пусть кому-то это не по вкусу, но мы не собирались отказываться от неё.

Пока мы втроём сидели на кровати и неспешно пили клубничный сок, в палате было удивительно тихо. Только капельница с лёгким щелчком капала в углу, и где-то в коридоре проезжала тележка с бинтами и лекарствами, скрипя колёсами по плитке. Солнечный свет струился сквозь окно, мягко ложась на лицо Агаты.

Линетт сидела рядом на стуле, выпрямив спину, с безупречно уложенными волосами и строгим взглядом. Она гладила Агату по голове, словно пытаясь быть нежной, но в этом движении ощущалась какая-то неестественная осторожность.

— Ты в последнее время очень активна, — сказала она с той самой сдержанной улыбкой, — и врачи говорят, что ты уже почти здорова. Может, пора уже выписываться из больницы и вернуться домой?

Мы с Сильвией переглянулись. Мы сами замечали: Агата и правда выглядела лучше, чем когда мы впервые её встретили. Щёки порозовели, голос стал бодрее, даже походка — легче. По её словам, у неё с рождения слабое здоровье, а сюда она попала после того, как съела что-то с арахисом. То ли случайно, то ли специально — она так и не сказала точно.

Агата опустила глаза и тихо спросила:

— Папа... он звонил тебе? Он... спрашивал обо мне?

Линетт на миг замолчала. Она отодвинула локон с лица Агаты, но в её глазах появилась тень — вина или усталость.

— Он… пока нет. Он очень занят.

Агата сжала сок в руках и посмотрела в окно.

— Я пока не хочу домой. Мне здесь хорошо. Я хочу побыть с подругами.

После этих слов наступила тишина, напряжённая и хрупкая. Через пару минут в палату зашёл врач в белом халате и позвал Линетт в коридор. Дверь за ними закрылась, оставив нас троих в комнате.

— Ты правда не хочешь домой? — тихо спросила Сильвия, отпивая сок. — И твоя Линетт… она же терпеть меня не может, да?

Агата усмехнулась.

— Не думаю. Линетт хоть и не родная мама, но она не такая, как в сказках про злых мачех. Она немного заносчивая, да… но она заботится обо мне. Приносит фрукты, книжки, даже сок… Делает почти всё, что я прошу. Просто… — она замолчала, глядя в одну точку на одеяле. — В отличие от папы…

Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло.

— А что с твоим папой? Он злой? — спросила я с осторожностью.

— Нет. Просто… он всё время работает.

— Ну… мой папа тоже много работает, — сказала я. — Но он всегда приходит ко мне, когда может. И звонит. И вообще, он старается быть рядом.

— И мой тоже, — добавила Сильвия. — Даже если он устал, он всегда с нами на связи.

Я не понимала, почему для Агаты работа её отца — это будто проблема. Мы с Сильвией привыкли: у родителей бывают дела, бывают заботы, но любовь — она всегда чувствуется.

Агата сжала подушку и наконец заговорила:

— Не думаю, что ваши папы так заняты, как мой. Я не видела его... уже, наверное, больше года. Иногда — по видеосвязи, на минутку. Иногда — на фото в журнале, где он в костюме, а вокруг него охрана, репортёры… Он — Босс. Так говорят все вокруг. Большой, важный человек. Он вечно летает — то Канада, то Европа. Даже когда я звоню, он берёт трубку и сразу спрашивает: «Что тебе нужно, Агата?» — и всё. Никаких «Как ты?» или «Я по тебе скучаю». Всё быстро. Всегда. И я не знаю… любит ли он меня вообще.

В её голосе звучала не обида. Скорее — пустота. Как будто она смирилась с этим. А я — не могла.

Я посмотрела на неё и почувствовала, как внутри всё сжалось. Я вспомнила, как папа держал меня за руку, когда у меня начались первые приступы, как он гладил меня по волосам и читал мне книжку, хотя голос у него дрожал. А вот Агата... Она даже не знала, будет ли её папа помнить, сколько ей лет.

— Разве все папы не любят своих детей? — прошептала я, сама не зная, кому задала этот вопрос — ей, себе или тишине, что окутала палату.

Сильвия крепче сжала мою руку. Агата ничего не сказала. Только отвернулась к окну и сделала глоток сока, как будто в нём можно было спрятаться от всех этих слов и мыслей.

После её слов я долго смотрела на Агату. Её голос звучал спокойно, но я видела — за этой спокойной маской скрывается нечто большее. Тоненькая трещинка в сердце, о которой она не хочет говорить вслух.

— А ты пробовала поговорить с ним об этом? — осторожно спросила я, наклоняя голову набок.

Агата вздохнула. Она смотрела куда-то в пол, мяла пальцами край пледа.

— Он всегда занят… или за границей, — тихо ответила она. — Каждый раз, когда я прошу поговорить, он говорит: «Потом». А потом… потом просто не наступает.

В её голосе не было обиды. Только усталость.

— Ну не может же быть всё так плохо, — подала голос Сильвия, подбирая коленки к груди. — Бывают же у него отпуска, ну… когда он дома?

— Бывают, — кивнула Агата. — Но и тогда он… не со мной. Он устраивает ужины для коллег, встречи с бизнес-партнёрами. Говорит, что так нужно. Я пыталась поговорить с ним в такие дни, правда. Но… каждый раз я так волнуюсь, что не могу и двух слов связать.

Мы с Сильвией переглянулись. Для нас это было почти непостижимо. О чём бы я ни хотела поговорить, папа всегда выслушает. Сильвия рассказывала, как её папа устраивал ей «вечера шуток» и сам придумывал сказки перед сном. Мы обе знали: даже когда родители заняты, они рядом. А тут… будто рядом нет никого.

Я снова посмотрела на Агату. Она сидела прямо, держала спину, как обычно, но в её глазах блестела грусть, как роса на стекле.

Так, подумай, Эбби. Ей нужна помощь.

— А ты не пыталась… ну, привлечь его внимание? — предложила я.

Агата удивлённо посмотрела на меня:

— Как?

Я прикусила губу, вспоминая.

— Ну, однажды, когда я хотела, чтобы папа обратил на меня внимание, я нарочно надела пижаму задом наперёд и пошла ужинать. Он сразу всё заметил, рассмеялся и спросил, что случилось. Я тогда начала плакать и всё ему рассказала. Он меня обнял и сказал, что если что-то тревожит — всегда можно подойти.

Сильвия оживилась:

— А я однажды нарисовала огромную картину фломастерами на стене в прихожей. Папа сначала разозлился, но потом понял, что я просто скучала по нему. Мы тогда поговорили… серьёзно. По-настоящему. Он даже сказал спасибо за "сигнал".

Агата печально усмехнулась:

— Не думаю, что это сработает. Один раз, когда у меня была высокая температура, он прилетел домой и заботился обо мне весь вечер. Я думала — вот оно! Он со мной! Но сейчас, когда я попала в больницу из-за аллергии… он даже не позвонил. Наверное, ему уже всё равно.

На секунду в палате повисла глухая тишина. Я чувствовала, как где-то в груди сжимается сердце. Нет, это несправедливо.

Я выпрямилась и сказала, как могла, уверенно.

— А Линетт? Она же рядом. Она ведь может помочь тебе.

Агата кивнула:

— Она помогала. Несколько раз. Она даже устраивала звонки, но каждый раз… либо папа спешил, либо я... просто не могла сказать ничего. Словно внутри всё замыкалось. Я начинала заикаться или просто молчала. И он… он вежливо прощался.

— Тогда тебе надо быть смелее, — твёрдо сказала я. — Пока ты боишься говорить с ним, ты так и не узнаешь, что он на самом деле чувствует. Он не читает мысли. Ты должна сказать.

Агата посмотрела на меня с сомнением.

— Я знаю… но я всегда боюсь, что он скажет, что я ему надоедаю.

Я покачала головой и протянула к ней руку:

— Агата, если бы он считал тебя обузой, он бы не прилетал, когда у тебя была температура. Он бы не присылал Линетт. Он бы просто... забыл. Но он не забыл. Просто ты молчишь, и он не знает, что тебе больно.

Сильвия энергично закивала:

— Да! Эбби права. Он может быть строгий, занятой, может даже немного неуклюжий, но он твой папа. Ему просто надо сказать. Он не поймёт, пока ты сама не скажешь.

Агата посмотрела на нас — долго, будто впервые нас по-настоящему увидела. В её глазах больше не было той привычной сдержанности. Только растерянность… и огонёк.

— Наверное… вы правы, — медленно проговорила она.

— Не наверное, а точно! — воскликнула Сильвия, и её голос прозвучал почти как боевой клич. — Будь смелее, подруга!

Агата расправила плечи. Она глубоко вдохнула и, будто вдруг что-то решила, кивнула с неожиданной уверенностью:

— Да. Я буду смелее.

Я улыбнулась и обняла её.

— Вот так. Ты должна говорить то, что думаешь. Не прятать это в себе. Даже если страшно — всё равно.

Сильвия присоединилась к нашему объятию. Мы втроём сидели на кровати, крепко прижавшись друг к другу, и я вдруг почувствовала, как будто мир чуть-чуть стал правильнее.

Потому что иногда, чтобы что-то изменилось, нужно просто сказать — вслух. И не бояться.

Пока мы обнимались, в палату вернулись Линетт и доктор. Дверь мягко приоткрылась, и в комнату скользнули полоски света из коридора. Мы все трое всё ещё держались за руки, и, когда они нас увидели, на лицах взрослых появилось лёгкое беспокойство.

— Что-то случилось? — с мягкой тревогой спросила Линетт, подходя ближе.

Мы с Сильвией переглянулись и одновременно покачали головами.

— Нет, всё хорошо, — улыбнулась я. — Просто… обнимались.

Доктор понимающе кивнул, а Линетт слегка усмехнулась и потрепала Агату по плечу.

— Ну, если обнимашки — это всё, что нужно для выздоровления, то, возможно, и выписка уже не за горами, — сказала она с добрым тоном, но глаза у неё были всё такие же внимательные и немного тревожные.

Агата молча кивнула. Я увидела, как она на секунду взглянула на Линетт — уже не с раздражением, как раньше, а будто с тихой благодарностью. Может, разговор, что у нас только что был, правда что-то в ней изменил.

Мы с Сильвией пожелали ей спокойной ночи. Она улыбнулась нам, на этот раз — по-настоящему, с теплом.

— Спасибо вам… правда, — прошептала Агата, когда мы уже почти выходили.

В коридоре было полутемно и тихо. Медсёстры шептались где-то в конце, капельницы мерно капали за дверями. Мы шли по мягкому линолеуму, наши тапочки слегка шуршали, и я ощущала какое-то странное, но тёплое чувство — как будто мы сделали сегодня что-то важное.

Когда мы вернулись в свою палату, нас уже ждали родители. Мама сидела на стуле у моей кровати, листая книжку, а папа Сильвии, как всегда, привёз ей какие-то новые смешные наклейки.

Я сразу бросилась к маме и крепко обняла её.

— Устала? — спросила она, гладя меня по спине.

— Чуть-чуть… — шепнула я и прижалась к ней щекой. Мне просто нужно было почувствовать её тепло. Без слов.

А потом я легла в кровать. Свет за окном уже погас, где-то вдали проехала машина, оставив за собой полоску света на потолке. Палата наполнилась тишиной, как будто сам воздух затаил дыхание.

Я лежала и смотрела в потолок. Мысли кружились в голове, словно осенние листья в воронке ветра. Я думала об Агате. О том, как сложно ей быть храброй. О том, как важно иногда просто говорить. Я надеялась, что она сможет. Что наберётся смелости.

Вдруг… я снова услышала это.

Голос.

Мягкий, еле уловимый, почти как дыхание ветра сквозь щель в окне. Он прозвучал внутри меня — как шёпот, неясный, но не пугающий. Я уже слышала его прежде… и как тогда, я не поняла слов.

Но в этот раз я чуть дольше прислушивалась.

"Эбби...", — будто бы сказали.

Я вздрогнула, но не испугалась. Просто снова отвернулась к стене, укрылась одеялом и крепче прижалась к подушке.

— Наверное, это просто усталость, — прошептала я самой себе. — Или сон уже рядом…

И с этой мыслью я медленно закрыла глаза.

Где-то в глубине сердца у меня горела маленькая надежда: пусть завтра будет лучше. Пусть у Агаты всё получится. Пусть она и её папа снова найдут друг друга.

«Я бы не вмешивалась, если бы тогда осознавала, насколько ошибочными были мои действия.