Тишина между шагами.

Прошла уже неделя с того дня, как мне приснился тот жуткий сон. Он до сих пор не уходит из моей памяти. Иногда мне кажется, что я слышу отголоски тех голосов в темноте, особенно по ночам, когда всё замирает. Но теперь… я стараюсь напоминать себе: это всего лишь кошмар. Мама, папа, Сильвия — они не отвернулись от меня. Они любят меня. Заботятся обо мне.

А вот Артур… Я всё ещё не знаю. После нашего разговора, тех его слов — внутри всё как будто перевернулось. Может, он правда ненавидит меня. Может, ему просто слишком больно. И всё равно, я надеюсь, что мы сможем поговорить. Через десять дней у меня день рождения. Было бы здорово, если бы в этот день я могла снова… просто быть его младшей сестрой, а он — моим братом.

Сегодня Сильвии снова не было. Она ушла гулять с родителями. А я — я снова осталась здесь. Мне всё ещё запрещено выходить за пределы больницы. Доктор Джоэл объяснил, что в любой момент болезнь может снова проявиться, и тогда рядом обязательно должны быть врачи. Даже мысль об этом заставляет меня чувствовать себя запертой. Как птица в клетке.

Мама с папой пока не приехали. Наверное, застряли в пробке или задержались на работе… Я старалась не тревожиться. В палате было тихо. Слишком. Только телевизор что-то бурчал на заднем плане. Я пыталась читать, но строки прыгали перед глазами — слишком тяжело было сосредоточиться. Я встала с кровати, тело отозвалось слабостью. С каждым днём мои ноги казались всё более чужими. Словно не мои. Иногда я чувствовала, как будто я просто… скольжу над полом, а не иду.

Я рассказала об этом сестре Роузи и доктору Джоэлу. Они, как всегда, были добры. Сказали, что это временно. Но я знала — это не так. Оно не проходит. Оно становится частью меня.

Чтобы хоть немного чувствовать контроль, я иногда выходила погулять по больнице. Так и сегодня. Я накинула лёгкий кардиган, вышла из палаты и неспешно пошла по коридору.

Воздух пах антисептиком, с лёгкой примесью кофе, доносившегося с первого этажа. Люди шли в обе стороны — женщины с цветами в руках, мужчины с пакетами еды, медсёстры в мягкой обуви, издающей еле слышный шлёп-шлёп. Некоторые улыбались друг другу, кто-то шептался, другие просто молча шли по своим делам. Один старик в халате стоял у окна и смотрел на небо, словно видел в нём что-то личное.

Я медленно шла мимо, ощущая, как ноги предательски подкашиваются. Держалась за перила, но делала вид, будто просто так, от скуки. Не хотелось привлекать внимание.

Когда я дошла до лестницы на второй этаж, немного постояла у неё. Давно я там не была. Наверху обычно меньше людей — больше тишины, и как-то спокойнее. Я решила подняться.

Шаг за шагом, медленно, осторожно — я взбиралась. Сердце стучало где-то в горле, но я не остановилась.

Второй этаж встретил меня мягким светом из высоких окон и приглушённой тишиной. Здесь было другое отделение — более тихое, в основном для выздоравливающих. Я прошла мимо комнаты, где мама читала сказку своему сыну — он лежал с забинтованной рукой, но улыбался, слушая её голос. Немного дальше медсестра помогала пожилой женщине расчесывать волосы. Женщина сидела у зеркала, а в её глазах была благодарность — такая простая, но глубокая.

Я остановилась у стенда с рисунками. Дети рисовали солнце, зелёные деревья, домики и семьи. Кто-то нарисовал кота с кривыми усами и надписью: "Котик, который лечит!" Я хмыкнула.

Потом я прошла дальше. Видела мужчину в инвалидной коляске, которого навещал, вероятно, его внук. Он держал его за руку, не говоря ни слова. Просто сидел рядом. Это… напомнило мне, как мама иногда берёт мою руку и ничего не говорит. Просто держит. И этого почему-то всегда достаточно.

Я пошла по коридору до конца, развернулась и медленно направилась обратно. Мне нравилось здесь. Здесь было… меньше шума, меньше беготни. Только люди и их нежные, едва уловимые истории. Может быть, когда-нибудь я тоже выйду отсюда — не только физически, но и изнутри.

Когда я вернулась к лестнице, в теле уже чувствовалась усталость. Но внутри — было немного светлее.

Я медленно вошла в комнату отдыха для медсестёр. Никого ещё не было — только тихий гул вентиляции и лёгкий запах еды, смешанный с ароматом антисептика. Солнце просачивалось сквозь матовые окна, оставляя на полу мягкие тени.

Я прошлась по комнате — взгляд цеплялся за знакомые детали: старенький диван с чуть провисшей спинкой, стол с кружками, каждая из которых подписана — «Лин», «Мика», «Роузи», — будто у них здесь свой маленький мир. У стены стоял небольшой холодильник, с которым мы с Сильвией однажды устроили мини-рейд.

Я приоткрыла дверцу холодильника — там лежали ланч-боксы, завёрнутые в плёнку. Один был украшен милым стикером с котиком и надписью "Сегодня ем и живу". Я невольно улыбнулась. Были и пластиковые контейнеры с лапшой, салатом и чем-то, что выглядело как домашняя паста. Откуда-то доносился слабый аромат остывшего кофе и тушёных овощей.

–Похоже, они ещё не скоро придут… – пробормотала я и прикрыла холодильник.

Я хихикнула, вспоминая одну проказу.

–Может, снова разыграть Роузи?.. – прошептала я, озорно щурясь.

Мы с Сильвией однажды уже это делали: спрятались за шкафом, а когда Роузи вошла — выпрыгнули с криком. Она тогда выронила бутерброд, испугалась, а потом смеялась с нами до слёз. Это было по-настоящему весело.

–Да! – решила я. –Спрячусь за шторой в углу, и как только она войдёт – бау!

Я быстро забралась за плотную ткань в углу, где обычно стояла швабра и пылесос. Сердце стучало от возбуждения. Надеюсь, это сработает.

***

Дверь в комнату отдыха приоткрылась с лёгким скрипом, и внутрь вошла сестра Роузи, за ней — две другие медсестры. Все трое выглядели уставшими. Волосы собраны кое-как, под глазами залегли тени, а на лицах читалась тихая, устойчивая усталость — такая, что накапливается не за день, а за недели.

–Наконец-то хоть немного передохнём… – тихо вздохнула одна из них, рыжеволосая женщина в очках, по имени Мика.

Роузи, не отвечая, направилась к холодильнику. Она открыла дверцу, достала контейнер с биркой «Р. Уэст», завёрнутый в полотенце, чтобы не остыл. Внутри — паста с сыром и зеленью, приготовленная ею накануне вечером.

–Эх, как же я устала, – сказала другая медсестра, стройная темноволосая женщина по имени Лин. –Сегодня один пациент выл почти час, потому что не хотел принимать лекарства. А потом упал и разбил себе бровь.

–Добро пожаловать в рай, – буркнула Мика и уселась на край стола, надкусив сэндвич. –У нас опять не хватает бинтов. Как будто кому-то это важно.

Роузи села на диван, достала вилку и уже собиралась поесть, как вдруг услышала:

–Эй, Роузи, – окликнула её Лин. –Ты ведь ухаживаешь за той девочкой? Эбигейл, кажется. У неё редкое заболевание, верно?

Роузи кивнула, не отрывая взгляда от еды.

–Да. Эбби. Та самая. Она мне уже как родная стала.

–Вчера видела её родителей, – сказала Мика, задумчиво. –Они выглядят… совсем иначе. Как будто постарели лет на десять.

–Неудивительно, – вступила в разговор Лин, вздохнув. –Смотреть, как твой ребёнок угасает день за днём, и не иметь ни малейшей возможности помочь… Это разрывает. Морально. Физически.

Мика замолчала, а затем осторожно спросила:

–А как точно называется её болезнь?

Роузи на мгновение замерла, словно пытаясь подобрать слова.

–Затухание, – произнесла она. –Редчайшее. Один случай на сто миллионов. Организм медленно отключается… чувства, движения, зрение, слух, речь. Потом – сердце. Потом мозг. Словно лампа, в которой постепенно гаснет свет.

Она посмотрела на свои руки. Вилку она так и не начала использовать.

–Иногда я вижу, как она старается улыбаться. Для родителей. Для Сильвии. Даже для нас. Но я-то вижу. Вижу, как ей страшно. Больно. Как она теряет себя… И ничего не могу сделать. Ни-че-го…

В её голосе дрожала боль. Настоящая, глубокая, откуда-то изнутри. Веки задрожали, она отвернулась, чтобы скрыть подступившие слёзы.

–Роузи… – прошептала Лин и села рядом, осторожно коснувшись её плеча.

–Мы с тобой, – добавила Мика мягко. –Ты не одна.

Они обняли её. В этой комнате, полной тишины, обедов и усталости, родилось молчаливое тепло. То, которое держит людей на ногах, даже если они уже не могут идти.

— Мне жаль и родителей, и ребёнка, — вздохнула самая опытная из медсестёр, седовласая женщина по имени Марта. Она тихо жевала свой салат, глядя в никуда. — Все знают: болезнь разрушает не только тело пациента, но и жизни его близких. Достаточно посмотреть на её родителей... видно, как это их выматывает. Я лишь надеюсь, что девочка уйдёт спокойно. Без мучений.

Роузи, держа в руках нераспечатанный контейнер с обедом, резко обернулась, её лицо вспыхнуло от негодования.

— Не говори так! — в голосе звенела ярость. — Эбби… она ещё долго будет жить. Она борется. Ты сама это видишь!

Марта спокойно отложила вилку, не поднимая голоса:

— Роузи, я понимаю твои чувства, правда. Но ты же знаешь — нет лекарства. «Затухание» не лечится. И мы с тобой обе понимаем, что ей осталось… совсем немного. Мы не можем дать ей жизнь. Но можем дать ей тепло. Спокойствие. Любовь в последние дни.

— Я знаю! — выкрикнула Роузи, сжав контейнер до хруста. Её губы задрожали, а глаза увлажнились. — Но… она не заслуживает этого. Она же ребёнок…

Марта мягко подошла к ней, положила руку на плечо.

— Никто не заслуживает такой участи. Ни Эбби, ни кто-либо другой. Если бы я могла, я бы забрала у неё эту боль. Но мы не можем изменить всё. Зато мы можем быть рядом. До самого конца… Мы не боги, Роузи. Мы люди. И именно поэтому должны быть добрее.

Молчание повисло в комнате. Мика встала, протянула салфетку Роузи. Та вытерла глаза и, глубоко вздохнув, кивнула. Напряжение постепенно растворилось, и троица медсестёр молча принялась доедать свои обеды.

— Ладно, девочки… — тихо произнесла Марта, вставая. — Пора обратно к пациентам. Смены сами себя не закроют.

Они разошлись, дверь за ними медленно захлопнулась.

***

Из-за штор в углу комнаты, откуда не было видно ни лица, ни глаз, медленно вышла Эбби. Она стояла прямо, но взгляд был потухшим. Губы чуть приоткрылись, словно в попытке сказать что-то, но голос так и не родился. Она просто смотрела на закрывшуюся дверь. Мир вокруг казался не настоящим. Расплывчатым. Гул стоял в голове, как будто её тело стало пустым сосудом, наполненным эхом услышанного.

— Значит… я умираю, — выдохнула она, не узнавая своего собственного голоса. Он был чужим, как будто он принадлежал не ей, а другой девочке.

Она сделала шаг… потом ещё один. Каждый из них казался подвигом. Её сердце стучало так громко, что, казалось, звук отражается от стен. Ритм был неровным — то сбивался, то ускорялся. Грудь сдавливало. Она будто шла под водой, сквозь вязкий слой боли и паники.

Коридор был почти пуст. Прошли двое врачей, одна медсестра с папкой. Никто не заметил Эбби — слишком много тут тех, кто привык не всматриваться в лица, чтобы не привязываться. А может, просто они не успели заметить, насколько разбито было её лицо. Насколько хрупкой казалась её походка.

Она дошла до двери своей палаты. Потянулась за ручкой, но пальцы задрожали. Всё тело дрожало — от страха, от переутомления, от той боли, которую нельзя вылечить уколом или таблеткой.

Комната встретила её знакомым светом и тишиной. Постель ровно заправлена, игрушка на подушке — подарок от Сильвии — глупо улыбается. Всё как всегда.

Но для Эбби всё уже изменилось.

Она упала на кровать, как человек, который больше не может нести даже собственное тело. Она не плакала. Слёзы словно испарились, исчезли, предали. Её руки обвисли, глаза смотрели в потолок, который она знала наизусть, но сейчас он казался чужим.

Это то, чего я боялась. Это и есть конец?

Она не могла думать ясно. Не могла дышать глубоко. Ощущения исчезали одно за другим, как в том страшном сне — будто кто-то выключал её изнутри по частям.

Но больше всего Эбби боялась не боли.

Она боялась остаться одна. Боялась, что, когда она будет уходить — никого не окажется рядом. Что она исчезнет в тишине, не услышит прощальных слов. Что те, кого она любит, отвернутся, потому что не выдержат.

И в этом страхе, в этой невозможности понять, зачем всё происходит — она просто лежала. И ждала.

Ждала… чего? Ответа? Спасения? Или, может, просто кого-то, кто бы сел рядом и сказал:

«Я с тобой. Всё будет хорошо.»

Но в комнате по-прежнему была только тишина.

И сердце, что всё ещё билось — как напоминание о том, что она жива. Пока что.

«Осознание того, что судьбу не изменить, иногда заставляет человека отступить от жизни ещё до того, как она его настигнет.»