Забытая 4
Суета — обычное дело в больнице.
Сюда каждый день привозят тех, кто болен. Кто-то уходит отсюда с лёгкой улыбкой на губах — излеченный, победивший. А кто-то остаётся… Ждёт. Считает дни. Молится. А иногда — не успевает.
Это место, где смеются и плачут рядом, где жизнь и смерть смотрят друг другу в глаза через стекло реанимации. Где борьба — каждую секунду.
Сейчас свет над операционной мигал красным. Значит, операция шла.
За этой дверью врачи сражались за жизни двух — Линетт и Агаты Эшфорд.
В коридоре, на серой скамейке с облупленной краской, сидела Эбби, закутавшись в тонкое одеяло. Она была тиха. Лицо — бледное. Колени поджаты к груди. Время как будто остановилось. В ушах гудело, а внутри всё сжималось. Её сердце стучало так сильно, что, казалось, болью отдавалось в висках.
— Они будут жить… — прошептала она в пустоту. — Должны жить…
Прошло больше двадцати минут.
Коридор наполнился гулом шагов.
Сначала — один. Тяжёлый, быстрый. За ним ещё трое.
Вбежал мужчина в дорогом костюме. Его лицо было искажено тревогой. Он резко остановился перед операционной, глядя на красный свет над дверью. Его кулак с размаху ударил в стену.
Глухой удар. Боль. Злоба. Бессилие.
— Чёрт! — вырвалось из него. Голос сорвался. Он задыхался от гнева и тревоги.
Эбби вздрогнула. Она сразу поняла, кто это.
Ричард Эшфорд.
Отец Агаты. Муж Линетт.
С ним были трое мужчин — охранники или помощники. Один в очках, другой седой, третий — явно моложе, но с таким же каменным лицом, как и у самого Ричарда.
— Мы пока выясняем, кто это сделал, сэр, — тихо сказал мужчина в очках, положив руку Ричарду на плечо. — Нападение было стремительным. Почти без следов.
— Почему?! Почему они ехали ко мне?! — заорал Ричард. Его голос эхом отразился от стен.
— С утра мисс Агата говорила, что хочет встретиться с вами. — Голос у второго мужчины дрожал. — Она узнала, что вы снова в городе… И сразу захотела поехать в офис. Мисс Линетт не захотела отпускать её одну.
Ричард стоял, тяжело дыша, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев. В его глазах бушевала буря — боль, вина, злость, отчаяние.
Третий мужчина посмотрел на него с укором:
— С возвращения из больницы она каждый день спрашивала, когда вы приедете. Она ждала вас, сэр. Скучала. Надеялась…
Эти слова ударили Ричарда сильнее, чем все пули мира могли бы.
Он отвёл взгляд. Его дыхание сбилось. Губы дрожали.
— Я… — выдохнул он. — Я даже не позвонил. Не приехал.
Он провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с него всё — свою вину, свою глупость, своё равнодушие.
Ричард стоял, словно вкопанный, глядя в глухую дверь операционной, за которой врачи боролись за жизнь его дочери. В груди всё сжалось — тугой ком подступал к горлу, не давая дышать. Он знал — виноват сам. Не террористы. Не охрана. Он. Он не пришёл в больницу, когда она лежала здесь раньше. Не перезвонил, когда она просила. Не сказал ни одного тёплого слова, когда она смотрела на него с надеждой. И теперь… Теперь он даже не может сказать ей, как сильно жалеет.
Он сжал кулаки. Сердце грохотало, как молот в груди.
— Прости меня, Агата… — прошептал он в никуда, зная, что, возможно, уже слишком поздно.
В его глазах бушевал ураган — не злость даже, а ужасающая, опустошающая вина, от которой невозможно было отмахнуться. Он знал, это он виноват. Он строил стены из молчания, когда дочь стучалась к нему. Он отворачивался, когда она пыталась заговорить. Он слишком часто смотрел на часы, когда должен был смотреть ей в глаза.
— Это моя вина… — сказал он глухо. — Если бы я слушал её…
Голос дрогнул.
— Если бы я был рядом… ей бы не пришлось ехать за мной. Она бы была в безопасности.
Он опустился на край скамейки, спрятав лицо в ладонях. Его плечи дрожали.
Эбби сидела, прижав колени к груди, на холодной скамейке у стены. Её глаза неотрывно смотрели на Ричарда Эшфорда — мужчину, в котором когда-то Агата видела неприступную гору, а теперь… теперь он был сломлен. Его плечи дрожали, кулаки были сжаты так крепко, что побелели костяшки пальцев. Он молчал, но в его тишине звучал крик — дикий, отчаянный, горький.
И вдруг Эбби поняла.
Это была её идея. Именно она сказала Агате, что нужно быть смелее. Именно она настаивала: "Поговори с ним, скажи, что ты чувствуешь. Он твой отец".
Если бы она промолчала… Если бы не вдохновила её…
Агата бы не поехала.
И всё это — не случилось бы.
Боль будто кольнула в грудь.
"Это моя вина… моя…" — думала Эбби, не в силах прогнать эти слова из головы. В девятилетнем сердце она уже выносила себе приговор, не понимая, что не всё в мире подвластно человеческой воле.
Но разве дети это знают? Разве они умеют прощать себе?..
Глядя на красный свет операционной, на скамейке под тусклой лампой, она чувствовала, будто её слова привели Агату туда, откуда можно уже не вернуться.
Эбби не понимала, что вины на ней нет. Но ведь человек так устроен: иногда легче обвинить себя, чем признать, что мир несправедлив и не поддаётся контролю. Особенно ребёнку, которому ещё только предстоит понять, как устроена жизнь.
Выбор у неё был простой — винить кого-то или винить себя.
Она выбрала себя.
И теперь это чувство жгло её изнутри.
"Это я... Это всё я..." — снова и снова звучало в её голове.
Словно шепот, превращающийся в крик.
В коридоре стояла тишина, нарушаемая лишь шумами издалека — гул голосов, скрип колёс носилок, короткие команды врачей. Секунды тянулись, как вечность. Ричард сидел неподвижно, его помощники переглядывались, кто-то тихо всхлипывал, но не осмеливался сказать ни слова. Страх, ожидание, тревога — всё смешалось. Каждому из них казалось, что эта тишина скоро обрушится громом.
И она обрушилась.
Через час, который казался бесконечным, из дверей операционной вышли врачи. Лица у них были измождённые, взгляд — тяжёлый, напряжённый. Один из них снял маску и выдохнул, словно нёс в себе груз целого мира.
Ричард вскочил почти сразу:
— Доктор! Что с ними?! Агата! Линетт! Они... они же... живы? — его голос дрожал, сорвался на крик. — Только скажите, что они в порядке!
Врач посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде читалась усталость, боль… и сожаление.
— Мы сделали всё, что могли, — произнёс он тихо. — Ваша жена... Линетт — в стабильной, но тяжёлой форме. Её состояние критическое, однако мы надеемся на улучшение. Она в реанимации, и ближайшие сутки будут решающими.
Ричард закрыл глаза и шумно выдохнул, словно только сейчас позволил себе дышать. Его пальцы сжались в кулаки, но теперь не от злости, а от напряжения, смешанного с надеждой.
Доктор стоял молча. Десять секунд — как вечность. Он не смотрел ни на кого, будто собирался с духом, чтобы сказать то, что не хотел бы произносить. Его губы дрожали, а в глазах застыла безысходность.
–Агата… моя дочь… с ней всё в порядке? – спросил Ричард, и голос его надломился. Он надеялся… умолял реальность быть добрее. Хоть немного.
Доктор закрыл глаза. Медленно вдохнул.
–Мы сделали всё, что могли… – произнёс он глухо, опуская взгляд. –Но её травмы… были слишком тяжёлыми. Несовместимыми с жизнью. Я… Мне жаль.
Она не выжила.
Он не осмелился поднять глаза. Слова, ставшие приговором, повисли в воздухе, будто заморозили время.
–Нет… – выдохнул Ричард. Его лицо побледнело. –Нет… ты… ты врёшь…
С ней всё должно быть в порядке! Она жива!
Она должна быть жива!
Он шагнул к врачу и схватил его за ворот халата. В его глазах — ярость, боль и отчаяние, смешавшиеся в безумии. Мир рушился у него в руках.
–Скажи! Скажи, что с ней всё хорошо! Скажи, что это ошибка! – кричал он, задыхаясь. –Она же просто… хотела увидеть отца…
Его помощники оттащили его назад, но Ричард уже не слышал их. Он стоял, будто обугленный, будто в нём что-то оборвалось.
Агаты не стало.
Ребёнка, что только недавно говорил ему "папа", больше не существовало.
Не будет больше её улыбки, её упрямых фраз, её вопросов, которые он никогда не слушал.
И именно сегодня — в тот день, когда она наконец решилась пойти к нему, он потерял её.
Навсегда.
Он закрыл лицо руками и впервые за долгие годы… заплакал.
Как мужчина, как отец, как человек, потерявший самое дорогое. Его крик — глухой, сорванный, будто исходил не из горла, а из души.
Эбби… всё это слышала.
Она не двигалась, не дышала — будто сердце остановилось.
Слова врача вонзились в неё, как ледяные ножи. Шум в голове заглушал всё остальное.
Мысли стали размытыми, руки дрожали, ноги подкашивались.
Нет… нет, это не может быть правдой…
"Агата умерла…" — прошептал внутренний голос. — "…из-за тебя."
И пусть она не была виновата. Пусть взрослые понимали, что это не её ошибка.
Но она — девочка, у которой только начала формироваться картина мира — поверила.
"Я сказала ей… поговорить с ним…"
"Если бы я промолчала…"
"Если бы…"
Слёзы хлынули беззвучно. Она не могла больше стоять. Медленно, покачиваясь, словно под водой, она развернулась и пошла прочь.
Каждый шаг давался с болью — будто тело отказывалось двигаться.
В голове звучал один голос. Один упрёк. Один приговор.
"Это моя вина."
Когда она, измученная, дошла до палаты, её уже ждали родители и Сильвия. Но Эбби была не с ними. Она была далеко. Там, где всё только что оборвалось.
— Эбби... — Мама встала, когда увидела дочь на пороге.
Все в палате уже знали. Они видели экстренные новости. И до последнего надеялись, что Эбби ещё не знает. Но стоило им взглянуть на её лицо, на то, как она держится за стену, как её губы дрожат, а руки сжаты в кулаки, — всё стало ясно. Она знает.
Эбби медленно подошла. Словно каждое движение причиняло ей боль. Её глаза были пустыми, но в них стояла такая тоска, будто мир рухнул. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — и не смогла. Только воздух со свистом вырвался из груди.
— Это всё... — выдохнула она с надрывом. — Это всё из-за меня.
Слёзы хлынули сами по себе. Она упала на колени, не в силах больше держаться, зажала голову руками.
— Я сказала ей... Я сказала, чтобы она не боялась... Чтобы пошла к нему... — голос сорвался. — А если бы я промолчала, если бы я... — она захлебнулась рыданием.
Мама подбежала, обняла её, прижала к груди, но Эбби не чувствовала ничего. Папа стоял рядом, не зная, что сказать. Он просто держал её за плечо — так, будто боялся, что она рассыплется, если отпустить.
— Всё из-за меня... — Эбби бормотала сквозь рыдания. — Это я... Это я...
Её тело содрогалось. Она то вжималась в пол, то отталкивала всех. Кидалась, словно хотела выбраться из собственной кожи, уйти от этой боли. Но та не отпускала.
Сильвия стояла в углу, испуганная, смотрела в пол. Она не плакала — просто не могла. Всё, что происходило, казалось слишком страшным, чтобы быть правдой.
Эбби кричала. Не словами. Просто звук — срывающийся, полный отчаяния, надломленный.
И в какой-то момент — замерла. Потеряла равновесие. Словно кто-то выключил рубильник.
— Эбби?! — закричала мама. — Позовите врача!
Папа уже ловил дочь на руки. Она была без сознания, но даже так... на лице всё ещё застыла боль. Не страх, не ужас. Просто боль.
— Кто-нибудь, позовите врача! — добавил отец, выбегая в коридор.
Сильвия ошеломлённо оглядывалась, не зная, что делать, а Эбби уже оседала на пол, дрожа и бормоча что-то несвязное.
— Быстрее! — снова крикнул отец. — Сюда, срочно!
«Нас было трое. Первая ушла безмолвно, вторая — с улыбкой, третья — с надеждой.»